The unforgiven

«Blame, no one is to blame. As natural as the rain that falls Here comes the flood again»

Когда он видит его в первый раз, он думает «мальчишка». Иначе Вергилий сказать не может. В последний раз он видел его мужчиной, а этот совсем юный. Сколько ему? Семнадцать? Девятнадцать? Он даже не вошел в полный рост, Вергилий смотрит на него сверху. Он у́же в плечах, грудь не такая широкая — это придает его фигуре стройность, легкость, но хрупким не назовешь, они всегда были сильные и крепкие. Юношеская плавность черт, глаза цвета туманов и дождей. Его лицо пленяло. Он тоже был таким? Вергилий и позабыл. Время не действует на него как на смертных, но судьба изменила его неуловимо. Юность — то, чего он безвозвратно лишился. Найти его не составляет труда. Знакомые двери он толкает уверенно, внутри примерно так, как он запомнил, а хозяина он видит за своим столом. Он думал, сердце будет частить, волнение перехватит горло. Что скажет он? А что ответит Данте? Не поверит ему. Но его сердце молчит. Мальчишка поднимает голову, во взгляде мелькает узнавание, а за ним изумление. Искреннее, неподдельное. Он быстро смотрит в сторону, а затем поворачивает на него голову вновь, глаза его меняются. — Отец? — и в голосе мешается сомнение с неприязнью. У Вергилия против воли дергается уголок губ. Во всех мирах и во всех временах все будут начинать с того, чтобы называть его Спардой. *** Он скачет через порталы, оставляя искры и фантомный след собственного силуэта. Блуждает столь давно, что все сливается единую полосу. Он видел так много реальностей, что сбился со счету: миры, что слились воедино, и барьера между светом и тьмой не существовало; миры, которые никогда между собой не соприкасались, и связь с силой столь слаба, что ему едва хватает на переход. Мир, где человеческий прогресс остановился; мир, где он вознесся до невероятных высот. Вергилий ищет, не останавливаясь, и во рту у него вкус железа и пепла — не может отделаться, чтобы ни делал. Меч свой не выпускает из рук, и полы плаща изорвались по низу — все на нем постепенно расползается от времени. Блуждает и не знает, сможет ли найти дорогу обратно, и очередной прыжок в пространстве выносит его на порог нового мира. Он стоит перед сожженным особняком. Кривой излом старинной крыши — такой, каким он смутно его помнит. Небо в лиловых облаках, солнце соскальзывает за горизонт. Он выдыхает пар, под сапогами снег, и вокруг, насколько хватает глаз, разросшийся, запущенный сад. Он уверенно заходит внутрь, толкнув двери. Особняк изуродован, жалок до брезгливости. Пахнет морозом, рассохшимся деревом, пол завален обломками, а стены почернели от пожара, что случился много лет назад. Озолоченный солнцем, на стене висит портрет, выделяясь в запустении. Уцелел, хотя не должен был. Он другой: отец выглядит иначе, но сомнений нет — это Спарда. Лицо матери он давно позабыл, взгляд переходит дальше, на детей. Младенцы в колыбели. Он устал. Это не та реальность, не тот мир, ему нужно дальше. Он отходит от картины, минуя залы. Ямато в руке, и большой палец привычно подталкивает меч из ножен. Под сапогом у него что-то трескает, он убирает ногу, взглянув вниз: на полу книга. Коричневый переплет, узоры, «V» по центру. Он раньше видел это или нет? Вергилий смотрит несколько секунд, и что-то останавливает его руку на мече. *** — Тебе кто-то дал хуевую наркоту? — Данте окидывает его всего взглядом, обходит кругом. Вергилий остается на месте, снисходительно позволяя себя рассматривать, хотя все, кто заходит к нему сзади, его нервируют. Он обводит языком клыки. Данте не ограничивается тем, чтобы смотреть, зачем-то тянет руки — а, вот, в этом он такой же. Трогать все, тянуть к себе, забирать. Пальцы кратко проходятся по расшитым узорам плаща на спине и исчезают. — Потому что я, блядь, не догоняю этот бред, может, мне тоже надо ширнуться, чтобы понять? И ты не похож на меня, ты не можешь быть… то есть, ты похож и не похож одновременно. Я что-то не очень понимаю вообще, сколько тебе лет? — Достаточно. — Меч у тебя странный. Не помню у отца такого, — продолжает Данте, оказавшись перед ним. Разницу в росте непривычно сознавать, Вергилий опускает на него взгляд. А пальцы мальчишки уже оказываются на ножнах Ямато, повыше руки Вергилия, и он тянет слегка на себя, пытаясь забрать. Это так развязано, что почти интимно, с тем же эффектом он мог сейчас запустить ему руки под одежду. Покалывая, по запястьям идет легкое возбуждение, потому что сделать подобное он бы никому не позволил. Любой другой уже собирал по полу свои отрубленные пальцы. Но не его младший братец, разумеется. Он глубже вдыхает воздух и запах стоящего напротив, а мальчишка и не замечает ничего. — Тебя не учили, что чужое брать нельзя? — голос у Вергилия низкий, почти ласковый. Пальцы Данте он накрывает другой рукой, убирая его ладонь с ножен. — Ты только что сказал, что ты мой брат, — у него живой, насмешливый взгляд. Ямочка на щеке, когда он усмехается. Губы очерчены так четко, что хочется мазнуть пальцами, — что твое, то мое. Что мое, то мое. — Сомневаюсь, что существует реальность, где я соглашаюсь с этим. Где твой брат? — Ты же стоишь прямо передо мной, — хмыкает Данте, отходя к своему массивному столу и садясь на край. — Нет. Тот, что рос с тобой. Данте склоняет голову в бок, губы у него изгибаются скептически, но взгляд становится на порядок холоднее. И он не отвечает. Вергилий смотрит на него, однако мальчишка уводит тему. — Давай представим на секунду, что я поверил тебе, — он берется за один из своих пистолетов и начинает прокручивать его в пальцах, не глядя на пришедшего. — Что тебе нужно от меня? — Я заблудился, — ровно отвечает Вергилий. — Ты не похож на человека, который может заблудиться. Ты, если честно, похож на мой заказ. — Я не причиню тебе вреда. — Конечно, не причинишь. Я уложу тебя быстрее, — насмешливо фыркает Данте, быстро взглянув на него из-под длинной челки. Он, очевидно, противника сильнее себя никогда и не встречал. Мимика у него неуловимо иная. Вергилий отмечает это, задерживая на нем взгляд дольше, но мальчишке, кажется, это не нравится, он напрягается. Беспечная болтовня переходит в звенящее молчание. Пальцы прокручивают пистолет, но смещаются едва, большинство бы и не заметило. Однако Вергилий знает, мгновение — пустит ему пулю в лоб. Только, что для большинства мгновение, для Вергилия бесконечность. Мальчишка горячий, импульсивный, впрочем, он бы в юности поступил так же, но начинать знакомство с демонстрации силы он не хочет — они же не животные. Ему и так очевидно, кто окажется сверху. Он расслабленно переводит взгляд, словно ему интересны окружающие вещи, перебрасывает Ямато в правую руку и уводит меч за спину как трость — неуловимый жест доверия, но на Данте действует: он прекращает вращать пистолет и меняет положение. — У тебя здесь слишком тихо, — Вергилий замечает старый музыкальный автомат. Данте скептически фыркает, отмирая, вновь возвращает себе непринужденность. — Ну, знаешь… не ждал гостей. Автомат включается так же, как и тот. Старая пластинка начинает крутиться, опускается игла и тишину заполняет музыка — мелодичная, с мерным ритмом. Фон, который преследует его рядом с младшим постоянно, как бутылки и обрывки листов с номерами заказчиков. Бессмысленные заказчики на демонов. — Я понимаю, что мой рассказ неубедительный, — Вергилий перемещается по холлу, не глядя на Данте, но знает, что тот не сводит с него глаз, — мы не похожи. Не совсем. Лениво вращаются лопасти вентиляторов, лак на деревянном полу полон царапин. Здесь пахнет кожей, порохом и остывшим кофе. Воспоминания встают одно за другим. Не хватает только духа тлеющих пожаров. Вергилий оставляет свой меч на краю журнального стола, опускаются вниз ленты, подвязанные к ножнам. — … однако есть общее для нас во всех мирах. Он запускает руку себе за ворот и достает медальон с кроваво-красным камнем. *** Ему семь. Он мало умеет и еще меньше знает. Ребенок в вечно изорванных рубашках, с коленями перепачканными землей. Дни напролет носился бы по саду с рогаткой, но на такие дела у него нет времени. Вергилий не понимает, почему, чтобы он ни делал, он не успевает. Отец всегда говорит ему «медленно». Слишком медленно запоминает, слишком медленно двигается, слишком медленно учится. Он старается изо всех сил, но никогда не поспевает — проклятое время постоянно ускользает. Кажется, родиться вовремя он тоже не успел. Ну, хотя бы Данте опередил. Солнце заливает песчаную площадку за садом. Вергилий с тренировочным мечом, деревянная рукоять отполирована ладонями. Он повторяет выпады и шаги. От жары рубаха прилипает к спине, руки ноют, а во рту пересохло. Кожа его смуглая от постоянных тренировок на улице — но он вырастет, и такого у него не будет уже никогда. — Тебе досталась лишь часть моей силы. Чтобы подчинить ее, тебе нужно уметь держать концентрацию. Человеческие чувства будут для тебя обузой, если ты не сможешь ими управлять. Отец ходит, закинув деревянный меч себе на плечо. Он не устает, не сбивается в дыхании, Вергилий не видел, чтобы ему хоть раз было жарко — напротив, воздух вокруг него словно промерзает, разряжается, как на горных вершинах. — Держи ровнее, — он слабо ударяет своим мечом, поправляя. Вергилий быстро убирает мокрые волосы со лба. У отца они никогда не выбиваются, будто он запретил им падать вниз. Усердно Вергилий перехватывает рукоять крепче, за что получает уже по пальцам. Не больно, но меч он почти роняет. — Запястья нужно расслаблять. Голос у отца завораживает. Переливчатый, глубокий. Он мог бы вводить в транс, мог бы усыплять и успокаивать. Но отец пугает его. Он никого не боится так сильно, как его, хотя не помнит ни разу, чтобы тот поднял голос на него или брата. Даже, когда берется за розги. Но он может взглянуть так, что в животе все скручивается змеями. Он узнает обо всех проступках, ему невозможно соврать. Двадцать ударов розгой лучше его ледяного молчания. Лицо его, такое безупречное, порой кажется маской из фарфора: под ней скрывается нечто пугающее, как темнота длинных коридоров в полночь или прыжок в пустоту c огромной высоты. — Ты совершаешь одну и ту же ошибку, — отец обходит его кругом, поправляет его стойку. Вергилий старательно держит спину, поднимает руки вновь, хотя они скоро онемеют, но он лучше свалится без сил, чем позволит себе жаловаться. Отец не выносит, когда они плачут. Поэтому они с братом никогда не плачут. При нем, по крайней мере. Гёте — любимый фоксхаунд* отца, лежит в тени. Вожак своры гончих, он единственный допускается в дом и большую часть времени ходит за отцом по пятам. Отца он обожает, не сводит с него глаз. Вергилий отвлекается на пса, получает еще один удар по рукам, и тренировочный меч все же падает. Он хочет подобрать, но отец подцепляет его носком сапога и, подбрасывая, ловит. Вергилий замерев, поднимает на него голову, бледнея. Накажет за невнимательность? — Ключ к овладению силой — понимание сути вещей. Тебе нужно развивать остроту ума через контроль над своим телом. Ты сочетаешь человеческую способность любить, горевать и ненавидеть с демонической искрой, и тебе нужно привести в гармонию обе половины души, как тьма уравновешивает свет. Ты понимаешь, о чем я говорю? — Я понимаю. Вергилий понимает отца смутно. Тот говорит о вещах отдаленных и образных. Свет, тьма… Концентрация ума — это, когда у него уже затекло все тело от неподвижности, а желание вскочить такое сильное, что хочется кричать от скуки. Он беспокойно убирает волосы назад, но неровные пряди падают обратно. Нужно еще раз отрезать их ножницами. Кажется, отец улавливает, что его мысли витают. Он щурится как хищный зверь, стального цвета глаза мерцают. — Когда меня не станет, ты будешь в ответе за мать и брата. Тебе нужно будет их защищать. Ты понимаешь? Я потратил остаток своих сил, чтобы ты появился, не разочаровывай меня, я прошу от тебя малого. Вергилий вновь не слишком понимает, кроме того, что опять сделал что-то не так. От этого чувства хочется провалиться, щеки заливает краска, а в горле что-то пережимает. Он смотрит на отца снизу вверх, запрокинув голову, моргает чаще. — Нет, я… я не разочарую тебя. Отец смотрит непроницаемо, а затем наклоняется, садясь на корточки. Запах горького зимнего воздуха резко выделяется в полуденную жару. Стальные глаза оказываются прямо перед ним, чего ждать, Вергилий не знает, но тот вдруг улыбается. Заразительно, ярко. Это всегда застает врасплох и обезоруживает точнее, чем его удар под коленями. Весь его облик преображается, он кажется таким добрым, и Вергилий не замечает, как сам начинает улыбаться. Ему хотелось бы тронуть отца за руку, или даже обнять, но тот не одобряет подобного. — Тренируйся больше, — он протягивает ему меч рукоятью вперед. — Да, — Вергилий думает, усталость ему показалась, он мог бы еще. Подумаешь, пара часов. Если отец снова так ему улыбнется, он готов заниматься дальше. Гёте поднимает лобастую голову с лап, тянет носом воздух, отец бросает взгляд куда-то над макушкой Вергилия. — Данте. Иди сюда. Его брат, видимо, был за деревьями, потому что Вергилий его не заметил. Тот появляется на площадке, держа книгу в руках. Глаза у отца теряет теплоту, становятся отстраненными, отсутствующими. — Что у тебя? — он протягивает руку, младший отдает ему книгу, и отец пружинисто поднимается, — почему ты здесь? Ты должен быть с матерью, — он листает страницы, не глядя на Данте. — Мама сказала, что у нее разболелась голова, она ушла к себе в комнату, — младший смотрит на отца, сжимая край незаправленной рубахи. — Зачем тебе эта книга? Я не велел ее читать. — Я принес ее для Вергилия. Вергилий кратко бросает взгляд на брата — он не просил об этом. — Можно мне тоже потренироваться? — спрашивает Данте, выдерживая взгляд, хотя щеки у него становятся пунцовыми. — Зачем? Младший теряется, не зная, что ответить. Вергилию кажется, что его смятение он чувствует как свое, закусывает губы изнутри до боли, неосознанно пытаясь себя отвлечь. Отец молча захлопывает книгу, Гёте как по команде поднимается, точно почуяв намерения хозяина. Если до этого Вергилию было жарко, то сейчас мокрую спину неприятно холодит. — Мы закончили на сегодня, — отец проходит между ними, потеряв интерес к обоим. Его пес спешит за ним, близнецы остаются вдвоем. Данте глубоко вдыхает через нос, разворачивается порывисто, уходя. Вергилий смотрит на удаляющуюся спину отца, а затем на брата. Недолго думая, срывается за младшим. *фоксхаунд — английская порода собак, выведенная для парфорсной охоты (всадники со сворой гончих преследуют зверя до полного его изнеможения). Ужасная забава, не делайте так. *** Ему едва исполнилось девятнадцать. Он просыпается в постели, Данте целует его между лопаток. Комнату узкой чертой пересекает солнечный свет, и весь полумрак рассеянного кофейного оттенка. Тело брата влажное после душа, несет в себе пар, запах мыла, мешается с дымной горечью, тонет в ней, но Вергилию нравится — он считает, что это лучший аромат, что он улавливал. Младший прижимается к нему сонному, плавно проводя по боку широкой ладонью, и прикосновение приятно отдает по всей левой стороне тела. Вергилий, открыв глаза, закрывает их обратно. Пальцы Данте останавливаются на бедре, сжимают его слегка. Они все кружат друг вокруг друга, никогда не обсуждают, что между ними происходит. Их связь каждый раз спонтанна, будто есть в этом что-то постыдное или неправильное. Вергилий наблюдает за этим, не слишком увязывает в голове причины. Пытался говорить, но Данте уходит. Брат все так же сложен, как головоломка, однако, чем больше разгадываешь, тем больше вязнешь. — Мне не нравится просыпаться раньше тебя. Не выношу вид тебя спящего. Младший шепчет ему на ухо, задевает губами, у Вергилия невольно чуть поднимаются плечи. Он понимает, что брат имеет в виду — темные линии до сих пор пересекают его руки, на груди осталось черное солнце. Цвета блеклые, но проходить не спешат. Он наугад заводит руку назад, пальцы зарываются во влажные волосы, он тянет их слегка, а Данте меняет губы на зубы, и старший сонно выдыхает. — Ты никогда не ешь. Ты можешь никогда не спать? Он перебирает пальцами по его бедру как по струнам своей гитары, у Вергилия дыбом встают волоски на руках, но в полудреме не хочется размыкать губ, чтобы ответить, он только неопределенно хмыкает. Разум качается где-то на границе между сном и явью, прикосновения младшего будоражат, но одновременно расслабляют еще больше — ему всегда хорошо, когда брат его касается, он хочет, чтобы тот не прекращал этого никогда. Вергилий снова вдыхает, не открывая глаз, а затем поднимает руки, потягиваясь всем телом, выгибается, плотнее прижимаясь лопатками к чужой груди, а брат тут же ловит его в этом, заключая в тесные объятия. Он притягивает к себе вплотную, прихватывает зубами в основании шеи — знает это чувствительное место, — и выдох у Вергилия переходит в стон. За укусом следуют поцелуи, сжимает его крепче. А затем Данте роняет его на живот, разводит ему ноги коленями, и берет, войдя одним слитным движением. Стон вырывается у обоих, сливается в один. Тело после сна податливое, расслабленное, Данте приподнимает его за бедро, создавая больший упор, подается назад и толкается вновь на всю длину. Вергилий сжимает в пальцах простынь, или что там попадается под руку, поднимать головы не хочется, наслаждение затапливает разум пополам с каким-то упоительным обожанием, он не разбирает, что в нем сейчас мешается. Данте упирается рукой в постель рядом, двигается в нем размеренно. Вергилий снова выдыхает со стоном, поворачивает голову и проходится губами по его предплечью, а брат берет его этой рукой под горло, удерживая, наклоняется совсем низко. Язык проходится по его губам, стон на очередное движение уже оседает в поцелуе. Большим пальцем Данте ласкающе водит ему по подбородку, целоваться так им неудобно, но им не оторваться. — Только… не превращайся, — на выдохе говорит Данте, берясь за его плечо. Вергилий усмехается, прогибая спину, и резонансом пробирает их обоих. Сила, закрутившись, устремляется потоком, усиливая все ощущения, связывая их еще больше. Данте что-то неразборчиво рычит — он не может сдерживать себя, когда Вергилий так делает, плывет совсем, и толчки становятся резкие, короткие. Вергилий опускает руку вниз, начиная ласкать себя, но через мгновение младший опускает свои пальцы сверху, перехватив инициативу, еще несколько движений и Вергилий под ним выгибается, кончая… … Старший водит длинным языком брату по груди, слизывая остатки крови, прижимает его собой к постели. Данте лениво поглаживает его по витым рогам, зарывается пальцами в белые волосы. — Ну, прости, — вкрадчиво сообщает Вергилий без тени раскаяния в голосе. Острый гребень шипов вонзился младшему в грудь, когда их накрыло оргазмом. Данте фыркает, разморенный, прикрывает глаза. Вергилий обхватывает его измененной рукой под талией, — … теперь моя очередь. *** Ему семь. Огромный сад больше похож на лабиринт. Он кажется запущенным на первый взгляд, но садовник работает в нем без устали — его сгорбленную фигуру и потрепанную соломенную шляпу можно заметить в разных местах. Узкие дорожки вьются, переплетаются и сходятся клубком, чтобы вновь разбежаться. Тенистый, с цветущими лианами и живой изгородью, которые выстраиваются путаными коридорами — не знать его и можно блуждать час. Вергилий, закрыв глаза, может нарисовать его схему по памяти. Сад и особняк — сердце их маленького царства, остального мира как будто не существует. Данте он находит в самой глубине. Живая изгородь выводит на круглую лужайку, где среди пышных цветов растет куст: садовник превратил его в идеальный шар. Данте варварски кромсает его палкой. Молча, сосредоточенно, будто нет занятия важнее. — Что ты делаешь? — Вергилий останавливается в паре шагов, держа подмышкой тренировочный меч. — Играю, — сухо. Вергилий обходит его, вставая напротив. Листья и тонкие ветки взлетают в воздух под хлесткими ударами. Данте плохо, Вергилий это чувствует, но не может понять, почему. Может, миссис Пэт запретила ему сладкое перед обедом или отругала из-за пустяка. — Почему ты взял ту книгу? Мы же сейчас читаем «Айвенго». Данте хмурится, кусту достается еще больше. — Я хотел… потому что отец что-то объяснял тебе оттуда. Я хотел узнать, что. Вергилий ловит взлетевший лист, сминает в ладони. — Я бы рассказал тебе. Данте бьет куст сильнее, и Вергилию почему-то хочется присоединиться. Не проходит и пары мгновений, от труда садовника ничего не остается. Они так увлекаются, что все превращается в игру, листопад накрывает их обоих, будто осень пришла раньше; опадают нежно-розовым пионы, попавшиеся под руку случайно; смеется один, подхватывает второй, и от тяжкого напряжения не остается и следа. — Хочешь, я покажу тебе новый прием? — Вергилий с весельем взмахивает мечом перед лицом Данте, но тот только больше улыбается, заразившись его настроением. Тренировка быстро переходит в потасовку, а затем в драку без правил и оружия, пока младший не валит Вергилия на землю, придавив собой. — Я выиграл! — самодовольно заявляет Данте, быстро утирая кровь с носа, удерживая брата за плечо. — … кажется, я порвал рубашку, — Вергилий тянет потрепанный рукав. — Миссис Пэт тебя убьет, — посмеивается младший. — Да подумаешь! Слезь, — небрежно заявляет Вергилий, толкая того коленом в спину, и Данте скатывается на траву рядом. Они молчат, глядя на бегущие облака, пока желание реванша не дает старшему покоя, — а, спорим, я усижу на Беатриче дольше тебя? *** Беатриче — любимая кобыла отца для верховой охоты, была бурой масти, цвета жженого кофе, и на солнце ее холеная шерсть отливала атласным блеском. Изящная, сухая, сложением ближе к жеребцу, вся она была полна огня и жизни. Злости в ней было столько же, сколько фунтов веса. Конюха изобретали множество уловок, чтобы за ней ухаживать и не страдать от копыт или зубов, а под верхом она слушалась только отца. Братья пробираются в конюшню за полночь через чердачное окно. В своих пижамах, босиком, чтобы не топать по лестницам, ловко спрыгивая по тюкам сена, они оказываются в самом дальнем проходе, где держат Беатриче. Данте поднимает тяжелую балку, запирающую входные ворота, а Вергилий быстро цепляет карабин с веревкой к узде, пока лошадь, закладывая назад уши, сердито скалится и сверкает злыми глазами. Из конюшни она почти вылетает — если бы не веревка, оставила их позади. Безлунная ночь и тишина нарушаются топотом копыт, когда Беатриче пританцовывает на месте, не желая стоять, но конюшня расположена дальше от особняка, если не проснется конюх, их не должны поймать. Братья попеременно оглядываются, убеждаясь, что никого нет, но натыкаются на собаку отца. — Гёте! Иди в дом! Пошел отсюда! — шипит на него Данте, но пес, видя лошадь, решает, что его ведут на охоту. Взбудораженный, он вертится вокруг, попеременно опуская нос в землю, точно ему нужно брать след. — Давай! — Вергилий нетерпеливо толкает младшего, — быстро свалишься, и я попробую! — Только держи меня, — Данте легко вскакивает кобыле на спину без седла, в голосе искры веселья. Он зарывается пальцами в густую гриву, глядя на брата сверху. Вергилий начинает разматывать веревку, когда Беатриче поднимает шею. Развернув чуткие уши вперед, она коротко и быстро поворачивает голову то в одну, то в другую сторону, изящные ноздри раздуваются, она свистяще и резко выдыхает один раз, затем еще, а потом, взвившись, прыгает в сторону. Из-под копыт взлетают комья земли, веревка, обжигая ладони, проскальзывает у Вергилия в руках, но он ее удерживает. Кобыла на всем ходу резко разворачивается за привязью, а собака, заливаясь лаем, подскакивает к лошадиным ногам. — Гёте! Заткнись! — кричит Данте, цепляясь за гриву, и крепко сжимает босыми ногами лошадиные бока. Кобыла, выгибая шею вниз, срывается в другую сторону, стремясь вырваться, но Вергилий, зарываясь ступнями в песок, снова удерживает ее — в семь они уже превосходили силой взрослых мужчин. Тогда Беатриче, развернувшись, в два скачка оказывается перед старшим. Сталь подков мелькает перед его лицом, когда лошадь поднимается на дыбы, и он едва успевает отскочить, прежде чем она резко опускает ноги туда, где он стоял, но веревку он роняет. Кобыла проносится над ним, устремляясь к высокой ограде, Гёте следом. — Она остановится! Держись! — Вергилий кричит вслед, глядя, как они несутся к изгороди. Однако, Беатриче не зря была любимой лошадью отца. К препятствию она подходит технично и без сомнений, вскинув свою породистую голову и наращивая еще большую скорость. Мощные задние ноги напрягаются, обрисовав все мышцы и вены, и кобыла прыгает, высоко вытягиваясь вверх, Данте только успевает вцепиться ей в шею. Как в замедленной съемке Вергилий смотрит, как лошадь берет высоту в шесть футов*, а затем ее подкованные копыта исчезают за изгородью. Пес ныряет в щель под воротами, так же оказываясь по ту строну. Данте лежит в высокой траве сразу за глухой оградой, которую они перемахнули. Смеясь и охая через раз, он держится за ногу, а Беатриче, волоча по траве веревку, стремительным галопом уносится в поля под радостный лай Гёте, мчащего следом. — Ты дурак! Зачем ты упал?! — кричит Вергилий, оказываясь над братом. — Ты сам дурак! Я сказал «держи»! — Как мы найдем ее ночью?! Вставай быстро! Ты что-то сломал? — старший тянет Данте за руку, поднимая. — Ты видел?! Ты видел, как мы прыгнули?! — Данте машет руками, хромая на одной ноге, но через пару минут это проходит. — Я не покатался, — хмуро сообщает Вергилий, глядя на черную кромку леса, где исчезли лошадь и собака. — … как думаешь, сколько ударов розгами мы за это получим? — Ни одного, если их найдем, — Вергилий сверкает на него глазами, срываясь с места по следам примятой травы. *два метра. Беатриче — возлюбленная Данте Алигьере и еще один персонаж «Божественной комедии». *** — Значит, ты типа из будущего? — мальчишка шагает рядом с ним. Руки сунуты в карманы длинной куртки, застегиваться он не стал. По капюшону мех — это смягчает его облик, делает похожим то ли на зверя, то ли птицу со взъерошенными перьями. Вергилий скользит взглядом по знакомым улицам. Его всегда поражало, как миры отражают друг друга: где-то зеркально, где-то все перевернуто с ног на голову. Они заворачивают за угол, он отмечает знакомые вывески и витрины. — Я из другой реальности. Наше время не соприкасается, ты не встретишь меня в своем будущем, меня здесь быть не должно, — терпеливо объясняет Вергилий. Он же рассказал ему, сколько можно повторять? — Но ты здесь. — Я же говорю, что заблудился… — он не успевает закончить, мальчишка встревает. — Блядь, ну, это ты не адресу, у меня с ориентированием не очень. — Я не рассчитываю, что ты выведешь меня… — Я оскорблен, — Данте иронично улыбается, продолжая перебивать, — я думал, мне нужно спасти тебя в лучших традициях. — В чьих традициях? — В геройских. Вергилий на ходу поворачивает на него голову, но мальчишка уводит взгляд, насмешливо фыркая и закатывая глаза. Интересно. — Ты поможешь мне, когда придет время, — спокойно говорит Вергилий, глядя, как снежинки оседают на черный мех его куртки. — Звучит как-то зловеще. Хуево, если точнее. — Не бойся, — тонко улыбается Вергилий, — мы ведь с тобой братья.