The unforgiven

«What I've felt What I've known Never shined through in what I've shown»

Ему семь. Окно из разноцветного стекла окрашивает белую скатерть во множество оттенков. Обеденный зал, где стоит огромный стол, вокруг которого можно гулять, вечно полупуст — в их доме гости особо не бывают. Отец во главе стола, перед ним чертежи и записи, где он сверяет что-то, и чашка кофе остывает — он может с ней сидеть часами. Гёте лежит у его ног, свернувшись, и пожилая экономка, подбирая шуршащие подолы, переступает через пса, чтобы подлить горячего. И пес, и хозяин это игнорируют. Вергилий с Данте сидят подальше, за чередой графинов, кувшинов и молочников. В вазах тонкого стекла пионы — все еще покрыты утренней росой. Все это для мамы, хотя она редко появляется к завтраку. Бессонницы, мигрени, плохое самочувствие — мама обычно не спускается раньше полудня, когда у них в разгаре учеба или тренировки. За завтраком присутствует учитель. Он учит языкам, грамматике и математике, истории и множеству всего. Он походит на грача. Тощий, длинный, на лице его ярче всего выделяется нос. Впалые щеки, морщины вокруг глаз — сущий старик, и вечно в черном. Мистер Грач. Так они его прозвали. Руки у него цепкие, как лапы птицы, обтянуты желтой кожей, как старая египетская бумага. Когда он хватает ими за ухо, кажется, не вывернуться. Вергилий мог бы, если б захотел — все кроме брата и отца такие неженки, чуть перехватишь посильнее — и сразу охи, крики, как будто небо рухнуло на землю или хуже. Но отец запрещает вырываться и хватать других старших, детей и всех. Все вокруг может сломаться, если неосторожно взять — вещи, люди — все. Отец говорит, что жизнь как хрупкий сосуд. Он говорит, нет ценности важнее. Отцу, конечно же, виднее. Вергилий читал про смерть в книгах и поэмах, но что это такое он не особо представляет. Он как-то слышал, гончая из своры умерла от старости. У старой экономки родители тоже умерли — немыслимо вообще. С его родителями такое не произойдет. Отец живет с начала всех времен, и, когда его не станет, солнце, скорее всего, уже погаснет. А мама будет среди своих цветов в саду, в длинных платьях, шалях, и прочем, слушать музыку и петь. Всегда. — … успехи мальчиков в латыни и греческом поражают. Удивительная склонность к языкам у обоих, чего, конечно, нельзя сказать о дисциплине, — мистер Грач держит полупрозрачную фарфоровую чашку в ветхих пальцах. Он говорит, что они быстро осваивают программу для детей одиннадцати лет, но его слова не имеют значения, отец считает, что это медленно. Чтобы ни думал их учитель, они все равно не успевают. Вергилий не успевает. Еще немного и он начнет разбивать часы в доме, может, тогда отец будет улыбаться чаще? Вот и сейчас отец едва отрывается от своих записей, слушая учителя рассеянно, если вообще слушая. Они с Данте сидят тихо. После вчерашней ночи замечания мистера Грача беспокоят их в последнюю очередь. Исколов в лесу все ноги, блуждая до утренних туманов, они так и не нашли Беатриче. Они нашли Гёте. Вернее, Гёте нашел их и потащил домой, но след кобылы потерялся. Не выспавшиеся, бледные, они нехотя ковыряются в тарелках. Данте крошит на мелкие кусочки поджаренный хлеб, а мистер Грач все заливается. — … а потому, при таких выдающихся талантах, я могу уверенно сказать, что мальчики освоят программу экстерном, если, конечно, их удастся привести к порядку, потому что… Мистер Грач не может их различить. Сколько раз они доводили его, меняясь местами, одеждой и тетрадями пока он, разозлившись, однажды не написал им на руках «V» и «D» соответственно. Они пришли в такой восторг, что через несколько минут Данте уже выводил Вергилию на лбу «D», пока Вергилий подписывал его «V» на щеке. Проверять на прочность учителя их любимое занятие. Он, конечно, может ругаться, жаловаться отцу, и на какое-то время это даже работает, но потом отец переключается на занятия поважнее, и все начинается по кругу. Сегодня, впрочем, не до смеха. Конюх уже сообщил, что Беатриче пропала — кто-то забыл запереть конюшню и ворота забора. Или какие-то воры пробрались внутрь и увели лучшую лошадь. Но на этом предположении губы отца скептично изогнулись — у Беатриче такой славный нрав, что сами конюшие не всегда могут довести ее без травм, не то, чтоб посторонний мог подойти к ней близко. Так что все домыслы на эту тему тут же кончились, но старый Том — конюх, сминая в руках кепку, продолжал твердить, что никак не мог забыть закрыть ворота. Вергилий с Данте, притихнув, слушали, а их свидетель — Гёте, — мирно спал в ногах у своего хозяина. Когда пришел мистер Грач, они даже обрадовались. Отец новость про Беатриче выслушал, не поменявшись в лице. Конюх — старик, с крепкими ручищами, каждая толщиной с бревно. С лошадьми он управляется, будто те весят не более барашков; не боится ничего, даже Беатриче. Но перед отцом мямлил, краснел и заикался. Отец отпустил его и вернулся к своим записям, точно пропажа лошади его не слишком беспокоит. Дом заставлен множеством вещей, что-то разбивается — а они с Данте постоянно что-то разбивают, — его это не волнует. Но что касается охоты, псарни и конюшни — это для отца важно. Он знает каждый гвоздь, меру овса, с каких полей привозят сено и клички всех гончих в своре. Наверно, он мог по памяти указать все пятна на собачьих спинах. Вергилий думает порой, что своих собак и лошадей он любит больше, чем их с братом. Если он не шутит, не улыбается и не расслаблен, значит, новость его, скорее всего, разозлила. Вопрос времени, когда полетят головы. — Вы доели? — миссис Пэт появляется над ними внезапно, как умеет учитель, когда списываешь. Они с Данте почти подпрыгивают, реагируя одинаково, — Вергилий! Ты опять ничего не съел! Отвратительный аппетит. Данте, что за варварство с хлебом? Мистер Грач укоризненно поджимает губы в немой поддержке миссис Пэт, отец не поднимает головы от записей, а Гёте, вздохнув, вытягивается на спине. Если Беатриче не найдется — это будет катастрофа. *классическое английское образование предполагает изучение латыни и реже древнегреческого. *** Данте ведет его узкими улицами и путаными дорогами. Прерывисто трещат фонари и неоновые вывески, в воздухе витает запах мороза и городских нечистот, а где-то за чахлыми домами шумит оживленный ночной проспект. Город отражает его реальность почти зеркально, но с этим миром что-то не так. Вергилий еще не понял, что именно — его занимает новый младший брат и его различия с его собственным. — … я хочу больше узнать эту ебанутую историю с перемещением во времени, — Данте делает неопределенный жест рукой, отвлекая от мыслей, — как ты это делаешь? А я могу сделать так же? А как ты понимаешь, куда нужно перемещаться? — Меч — проводник моей силы. Я задаю вектор, он открывает порталы, — односложно отвечает Вергилий. Он сомневается, что мальчишка и это поймет. — Нет, ты не можешь так же. — Почему? Если можешь ты, почему не могу я? — Потому что, если бы ты что-то понимал, ты бы не назвал меня Спардой. — Но ты похож… — фыркает он. Вергилий закатывает глаза, выдыхая облако пара. Еще один мир, где его брат пренебрег толковым образованием. — Ну-ка, дай мне попробовать, — мальчишка снова суется к нему, но Вергилий ловит его за руку, не давая перехватить Ямато. — В третий раз я отрублю тебе пальцы, — доверительно сообщает он, глядя на серебряные волосы, и поднимает глаза поверх. Бестолковый ребенок, — мы это потом поправим, но ощущения будут так себе. Данте замирает, а затем начинает смеяться — красивый тембр узнаваемо прокатывается по слуху. В глазах его мерцает веселье, как будто Вергилий хорошо пошутил. Но Вергилий никогда не шутит, когда обещает кому-то что-то отрубить. И все же на Данте он смотрит с любопытством. Такая реакция необычна для его брата. — Ты забавный. Жуткий, но забавный, — прямолинейно выдает мальчишка, отсмеявшись. Острые уголки губ растягиваются в усмешке, мелькают клыки, но они не больше, чем бывают у людей. — Ты безрассудный. Безрассудный и импульсивный, — Вергилий иронично повторяет его интонации. — И это мне говорит тот, кто скачет во времени! И на итог, что? Заблудился в чужих мирах… — с мальчишеским упрямством спорит Данте, — а что, ты не боишься, что напортачишь? Со своими прыжками в прошлое, — он иронично щурится и качает головой, — я пока не увижу, как ты это делаешь, все равно не поверю. — Нет, не «напортачу». Я же понимаю, что я делаю, — отрезает Вергилий, изучая мальчишку, будто ища какой-то изъян, но тот его взгляда снова избегает. Отмахивается картинно, и уходит чуть вперед. Они подходят к какому-то обшарпанному зданию. Старая витрина запылилась от времени, козырек в снегу так погнут, будто сейчас обрушится. — Честно говоря, не знаю, куда тебя деть… — тянет Данте, притормаживая у двери, будто задумав оставить Вергилия на улице. — Честно говоря, ты сам сказал, чтобы я шел с тобой, — Вергилий останавливается у него за спиной, глядя поверх головы. — Я же не могу оставить тебя дома. — Ты боишься, я — что? Украду твои коробки и плакаты с голыми девицами? — Вообще-то у меня там много ценного. — Я потом тебе расскажу, что об этом думаю. Данте смешливо хмыкает, а Вергилий, не дожидаясь, сам дергает дверь и заходит первым, хотя понятия не имеет, куда они пришли и зачем. Внутри полумрак и нагромождение всего, половицы скрипят под ногами. Коробки, газетные вырезки, стопки подшитых бумаг — оно занимает все поверхности, скрывая вид мебели. Шкафы стоят вдоль стен, забитые. Пахнет пылью, табачным дымом и горькими травами. Вергилий морщится от этого удушья, а мальчишка легко его обходит, лавируя в узком проходе. — Данте! Вергилий даже не сразу понимает, откуда доносится голос, а его брат уже стоит у стола — такого же захламленного, как все вокруг. За столом немолодой мужчина. Широкий в плечах, крупный. Понуро опущенные усы и тяжёлые веки придают ему усталый вид. Глаза, впрочем, ясные, а спина не утратила прямоты. В противовес обстановке на нем чистая рубашка и щегольской коричневый жилет. Он напоминает английского бульдога. Вергилий склоняет голову в бок, будто рассматривая предмет, и теряет интерес, отворачиваясь. Это место похоже на берлогу низшего. Люди влачат свое существование, упираясь в страх что-либо менять, стремиться и дерзать. Застревают в одном состоянии и хватаются за вещи, будто этот хлам — ответ на все вопросы мироздания. Тысячи вещей и ни одной по-настоящему ценной. Бессмыслица. Вергилий ведет пальцами по корешкам справочников, бездумно отсчитывая года. — Привет, Мориссон, — Данте разваливается на стуле напротив, будто хозяин здесь он. — Не ждал тебя так рано, — спокойно отзывается владелец логова, — А это твой новый напарник? — Нет. Да. Вроде того, — беспечно отзывается мальчишка, покачивая ногой в тяжелом ботинке. На пол капает тающий снег. Вергилию нужно восстановить силы и найти кого-то из высших. Следы вьются, но путано, тускло. Странный мир, связь с изначальным слабая. Мальчишка владеет искрой силы, но огненного следа не оставляет. Алый росчерк скользит за ним, демон в нем дремлет. Вергилий не станет его пробуждать, пусть все идёт своим чередом. — Ну, давай, угадаю. Ты как обычно в долгах и тебе нужна работа? — Ты такой проницательный, Мориссон, не знаю, как это у тебя получается… Какие знакомые разговоры. Вергилий вертит в руках книгу, листает без интереса. Если Данте ищет себе заказы на демонов, его «работа» приведет Вергилия к желаемому. — Хорошо, есть у меня одно дельце для тебя, — «бульдог» шелестит страницами. — Превосходно. Выкладывай. *** Ему семь. Отец забрал их на тренировку по фехтованию. У Данте меньше тренировок, он реже бывает в библиотеке, отец не требует от него изучать что-то о демоническом мире. Данте сбегает от матери или миссис Пэт, с которыми его оставляют, когда учится Вергилий. Подглядывает их тренировки, выспрашивает, что ему рассказывает отец. Если у мистера Грача он скучающе разрисовывает поля, на занятиях с отцом не упускает ни слова. Вергилий не понимает, почему отец учит их так. Все, что он узнает, он рассказывает Данте, потому что больше всего им хочется во всем быть одинаковыми. Они тренируются на песчаной площадке в саду, когда появляется конюх. Он мнется, будто не решается отвлечь отца от занятий, хотя они с Данте его уже заметили. Старик подходит ближе, неуверенно оглядывается. Вергилий помнит его, сколько знает себя: грубоватый, но к ним с братом он всегда добр. — Мистер Эджфорс… — решается наконец старый Том. Каким громовым бывает его голос, когда он окрикивает заигравшегося жеребца или кобыл, а сейчас его едва слышно, — ваша лошадь… — Что моя лошадь? — обычно благожелательный со слугами, отец поворачивает на него голову с убийственным равнодушием. У Вергилия перехватывает дыхание, в животе знакомым образом что-то начинает скручиваться. Конюху тоже не по себе, потому что его крупное лицо покрывается красными пятнами, он смотрит на свои стоптанные сапоги. — Вернулась… Беатриче вернулась! Вергилий взволнованно поднимает голову на отца, тот одним движением опускает тренировочный меч в держатель, и делает им с Данте жест следовать за ним. Гёте привычно бежит следом. *** Беатриче стоит у коновязи рядом с воротами, привязанная за новую верёвку и на иной узде. Куда подевались предыдущие, не ясно. Шкура её так же лощено блестит, но грива, рыжеватая на концах, вся запуталась: во множестве в ней листья и мелкий лесной сор, и Беатриче не опирается на одну ногу. — Охромела… — невнятно произносит конюх, суетясь вокруг, — сорвала подкову и поранилась где-то, стало быть… я как увидел ее, так сразу побежал! Вызвонил нашего ветеринара и тут же за вами!.. В темно-бурой шерсти плохо видно, что одна нога изранена. Настроения кобыле это не добавляет — едва старый Том подходит ближе, она закладывает уши и медленно тянется к нему, чтобы вцепится зубами, сверкают злостью глаза. Но конюх так взволнован, что только рассеянно отпихивает ее морду рукой, рискуя остаться без пальцев. Так храбрец или глупец мог бы гладить медведя. — Перелом? — спрашивает отец бесстрастно, а старый Том трясет головой. — О, не дай бог, мистер Эйджфорс! Не дай бог! Ветеринар уже едет… я сказал, срочное дело! Вергилий чувствует, как по спине проходит холод. Если Беатриче сломала ногу, она может не поправиться. Он слышал, что лошадей усыпляют из-за этого, что они не восстанавливаются, что мучаются и погибают. Но разве они могут ее усыпить? Это же любимая лошадь отца… Отец смотрит на кобылу, скользит взглядом по площадке перед конюшней. А затем поворачивается и безошибочно идет к ограде, где Беатриче ее перемахнула с Данте на спине, хотя множество лошадей прошло здесь за день. Перед изгородью он считает шаги и поднимает глаза на глухой барьер. — Шесть футов? — спрашивает он то ли конюха, то ли самого себя. — А?.. — отзывается старый Том. Отец возвращается, проходя мимо них с братом, и шагает к Беатриче. На него она жмёт уши так же, но вцепиться не пытается. Губы у отца едва изгибаются, и в глазах мелькает горечь — явственная, пронзительная, как гроза в знойный день. Он медленно ведет рукой по лошадиной спине, останавливается на середине, словно задумавшись. — Вы проверяли лошадей ночью, мистер Джеферсон? — спрашивает он. — Так ведь… стало быть… нет, — отвечает старый Том, совсем сникнув. — Почему? — голос у отца ровный, но Вергилий судорожно вдыхает глубже, чувствуя, что дышать становится тяжелее. Воздух становится кристальным, будто резко поднимается давление. Кобыла вздрагивает всем телом и, нервничая, начинает переступать на месте. Гёте, сидящий рядом, встряхивается, принимаясь беспокойно озираться. Утром между уроками они с Данте слышали, как миссис Пэт с Грачом обсуждали, что конюх может получить «расчет» за такое. Миссис Пэт говорила: «все, что связано с этой бешеной лошадью для мистера Эйджфорса очень важно» и жалела старого Тома. Говорила о том, что он работает здесь чуть ли не дольше ее самой. Старик мнет свою потрепанную кепку, не выдерживая взгляда отца. Огромные ручища подрагивают, рот беззвучно открывается и закрывается, будто он разом лишился речи. — Ну… — все же начинает он. — Это я, — внезапно встревает Данте. — Я выпустил Беатриче, — голос у него срывается на середине, он опускает голову, но продолжает, — я хотел покататься. Так вышло. Так вышло, что… Вергилий чувствует, как у него самого в горле пересыхает. Взглянуть на отца ему страшно, он смотрит себе под ноги, но едва что-либо различает. Старый Том охает, неразборчиво бормочет что-то. — Я говорил, что брать мою лошадь без разрешения нельзя? — голос отца, кажется, звучит громче всех остальных звуков вокруг, хотя тон обманчиво спокойный. — Говорил… — совсем тихо отвечает Данте, лицо у него пылает, и Вергилию хочется прижаться к нему, будто им четыре и они боятся грома. — Но ты решил ослушаться? Данте не отвечает, чаще заморгав, а Вергилий ощущает, как у него пережимает спазмом горло, змеи в животе скручиваются в тугой клубок. — Встретьте ветеринара, мистер Джеферсон, и проследите, чтобы все было в порядке. Я не думаю, что это перелом, — отец подходит к ним, берет за руку вначале Данте, а потом его. Ладонь его хранит жар лошадиной спины, он решительно идет вперед, уводя их обоих. Старый Том о чем-то причитает, не разобрать, и Вергилий не может на него смотреть. Гёте беззаботно бежит впереди, оглядываясь на них через раз. — Это я его подговорил… — негромко сообщает Вергилий, крепче сжимая ладонь отца, будто боится, тот её тут же бросит, — это моя вина. Это все я. Отец молча шагает дальше, возвращаясь на тренировочное поле, только там останавливается, и, отпуская, встает перед ними. Он не говорит ничего, и Вергилию так страшно, что хочется бежать, сердце колотится как ненормальное. Лучше бы он их наказал сразу. — У всех поступков есть последствия. Лошадь могла потеряться. Чуть не сломала себе ногу. Она могла пробить голову тому, кто попытался бы ее поймать. Чтобы вы тогда делали? Они с Данте молчат, смотреть на отца ни один не решается, но, если молчать, становится еще хуже. — Мы не хотели, чтобы так вышло… — начинает Вергилий. — … мы только хотели покататься… — продолжает за него Данте. — … мы поспорили, кто дольше усидит… — … но она сорвалась… — … и убежала в лес, — заканчивает Вергилий, решившись поднять глаза, но тут же опускает их обратно. Одинаковые голоса звучат так, как будто говорит один человек, а слова друг за другом они угадывают почти безошибочно. — Мы искали ее всю ночь. — Почему эта лошадь? В конюшне двадцать голов, я езжу не только на ней. — Она самая сложная, — говорит Данте, пиная мелкий камешек под ногами. — Хватит прятать взгляд, — холодно перебивает отец, и они как по команде одновременно поднимают головы. — Мы хотели быть как ты, — негромко добавляет Вергилий. — Беатриче ведь поправится, да?.. — тихо спрашивает Данте, а у Вергилия в горле собирается ком, и глаза начинает щипать. Отец смотрит на них, переводя взгляд с одного на другого. Глаза его будто отсвечивают на солнце, или так кажется из-за полуденной жары, хотя никакой жары Вергилий сейчас не чувствует. У него ледяные руки, и по спине идет холод, когда на него так смотрят. — Тридцать ударов розгами. Каждому, — наконец бесстрастно сообщает он, и они с Данте одновременно судорожно вздыхают, — всю неделю помогаете конюху с уборкой конюшен. И книгу, которую вы забрали из библиотеки, принесите мне в кабинет. За «Айвенго» обидно — они не дочитали, но Вергилий готов получить пятьдесят, сто, сколько угодно розг — главное, что лошадь поправится. Вергилий не представляет, чтобы они делали, если бы все обернулось плохо. Отец выдыхает, молчит, и Гёте, сидевший поблизости, наконец решается подсунуть свою голову ему под руку. Тот машинально проводит пальцами по собачьей голове, что-то меняется неуловимо, и отец опускается перед ними на корточки. Длинные полы его редингота* касаются земли. — Прыгнул через изгородь? — отец поднимает одну бровь, глядя на Данте. Тон его прежний, но глаза теплеют. В их глубине загорается веселье, такое, что искрами расходится вокруг, и все напряжение отпускает, они оживляются. Он будто перестраивает вокруг себя какие-то поля, лишь полу взглядом, полу тоном переворачивая настроение так, что хочется смеяться, хотя он ничего смешного и не говорит. — Да! — почти подскакивает Данте, загораясь моментально, и улыбается так искренне, что светится почти. — И как? — спрашивает отец. — Я вцепился в шею! Вергилий видел! Она так высоко поднялась, почти… почти… — Данте показывает уклон под прямым углом. — …а потом он упал на приземлении, — встревает Вергилий, воодушевленный тем же настроением, — и прыгал на одной ноге! Потому что сломал ее. — Ничего я не ломал! — Я видел! Теперь им наперебой хочется захватить внимание отца и его взгляд, оба цепляют его за рукава — такая редкость, что он позволяет. А затем отец улыбается им обоим, так что внутри что-то переворачивается, хочется прыгать от восторга и счастья, они с братом начинают смеяться, и Вергилию кажется, нет человека на всей земле важнее, чем его отец. Он помнит все эти моменты, каждый. Затерлось наказание после, часы однообразной работы и обучения, но тот миг, когда отец улыбался им с братом, остался у него в памяти и спустя десятки лет. *редингот — длинный двубортный пиджак для верховой езды. *** Вергилий толкает дверь, глубоко вдыхая морозный воздух после пыльной каморки. Мальчишка за его спиной еще прощается с «бульдогом», которого называет Мориссоном. — Эй, Назад в Будущее. Подожди меня. Вергилий снисходительно останавливается, поворачивая голову, хотя аллюзию не понимает. — И что? Куда теперь? Домой? — Еще чего! Ночь только началась. Вергилий пожимает плечами — день, ночь, какая разница. — Ты, кстати, заметил, что твой плащ истрепался по низу? Нет? — Данте его обходит, прихватив за длинные полы. Ну, сколько можно его трогать. — Хочешь одолжить мне свою одежду? — равнодушно отзывается Вергилий, шагая. — Ты не мерзнешь в этом вообще? — мальчишка пропускает ткань в пальцах, следуя. — Хочешь меня согреть? — с той же интонацией уточняет он. — Мы не настолько близки, — насмешливо парирует Данте. Вергилий выразительно смотрит на него в ответ, тот самодовольного вида не теряет, но на скулах у него проступает краска. Вергилий спокойно переводит глаза. — Что за новая работа тебе досталась? — Появился некий демон, исполняющий желания, — мальчишка, сует руки в карманы своей куртки. — Тебе нужно убить его? — Нет. Заказчик хочет этого демона себе. — Какая глупость. Человек не может подчинить демона, не заложив своей жизни в замен. Какой бы ни был предмет сделки, результат будет один — его жизнь выпьют до дна. — О, не волнуйся. Следующим пунктом как раз обеспечить, чтобы этого не произошло, — безмятежно пожимает плечами Данте. Вергилий скептически фыркает. — Как перевезти козла, волка и капусту на другой берег? — Что? — Порешаем загадки на логику по пути. Где его искать? В руках у Данте мелькает темная визитка с красным символом.