Glass house

1

      — Здравствуйте, — произнося каждый слог целиком, звонко говорит Костя и прикрывает за собой дверь. Пакет в его руках неуклюже бьется о колено, бутылки внутри позвякивают.       Андрей, первым появившийся в прихожей, тут же начинает напускно посмеиваться, а Миша с понимающей, уютной улыбкой намекает, что можно оставить формальное:       — Ну привет, — хрипло отвечает он.       — Привет, — осчастливленным тоном, с усмешкой, явно выдающей смесь страха и восторга, еще раз приветствует Костя и по очереди пожимает ладони. Он приподнимает руку и, заранее зная, на какой эффект рассчитывать, добавляет: — Я не знал, если честно, что выбрать, но тут пиво, водка, ром, коньяк, виски, кальвадос, соки, содовая.       — Скупил весь винный отдел, — иронично потянув уголки рта вниз, подчеркивает Андрей.       — Завтрак, обед и ужин, — почти одновременно с ним добродушно отвечает Горшок.       И вроде все всё понимают, с облегчением отмечает Костя, оба надсадно приветливые: так ведут себя родители девушек, когда впервые приходишь с ними знакомиться. И все равно, когда он передает покупки и садится на корточки, чтобы развязать шнурки, ноги ощущаются ватными, колени — непослушными. Как если бы он только что пробежался до десятого этажа. В действительности он преодолел только пять ступенек крыльца частного дома в Ленобласти.       — Мясо будет и рыба. Влад там что-то уже с грилем, — не вполне точно сообщает Князь.       — Я ему помогу.       Костя выпрямляется и стаскивает белые кроссовки, поочередно наступая на пятки. Не хватает только потеребить швы по обеим сторонам джинсов и добавить «лишь бы не стоять под Мишиным взглядом», хотя это, наверное, и так понятно.       Они видятся не впервые — но впервые после премьеры сериала. Горшок дважды консультировал актеров: с братом Алексеем, а потом и единолично. Костя тогда сидел, сложив руки на коленках, — как мальчишка, в первый раз пришедший к врачу без родителей. Вслушивался, цеплялся за каждое слово, впитывал жесты и мимику, поворот головы, а мозг, как ошпаренный, подавал сигналы только кивать в нужных местах. По крайней мере, он надеется, что в нужных.       — Да погоди помогать, проходи, — предлагает Андрей.       Он одет в черно-красный лонгслив и нелепые джинсовые шорты чуть ниже колена — почти концертный образ. А вот Горшок стоит в растянутых, явно домашних, спортивках и в черной футболке с прожженными, кажущимися белыми от проступающей кожи точками на груди, с небрежным низким хвостом. Сразу видно, для кого Костя жданный гость, а для кого лишний рот — или он себя накручивает?       — Как добрался? — продолжает Князь, первым проходя вглубь дома.       — На такси, — глуповато отчитывается Костя, но быстро исправляется: — Да нормально, недолго. Хорошо тут, — вежливо прибавляет он.       — Летом вообще круто, а сейчас так, грязь.       — А зимой снег чистить заманаешься, — подхватывает Миша.       Андрей разом принимает деланно возмущенный вид.       — Да он ни разу не чистил, не слушай его.       — Подагра, — пожав плечами, понуро сообщает Горшок. И даже голову роняет на грудь — настолько расстроенный.       — Серьезно? — примерив сочувственную интонацию, зачем-то переспрашивает Костя. А потом видит прилетевшую Мише затрещину и то, как он дважды иллюстративно приседает, озорно всматриваясь ему в лицо.       Как будто все это не всамделишное, как во сне. И никакой стоящей реакции не отыскивается, поэтому Костя продолжает втискивать комплименты:       — Зато места много.       Он оглядывает первый этаж: объединенная с кухней просторная гостиная, лестница наверх, панорамные окна, за которыми виднеется большой стол на террасе, стеклянные двери, ведущие к ней, — кругом просторно и светло.       — Так для всей семьи, для двух семей даже, — объясняет Андрей.       — А, ну смотри: сын, дом, а дерево посадил?       — Слушай, с деревом как-то нет, — тактично отвечает он, хотя наверняка без интереса и из вежливости: как на интервью. — Но я той весной тыквенные косточки выкинул, а они проросли там, у септика. Есть мы не стали, конечно, но тыковки были, — Андрей округляет ладони, показывая размер. — Мы собрали и к Хэллоуину вырезали. Ща, у меня фото где-то осталось, — он начинает листать галерею на телефоне. — Во, это вот Сашкина, это моя, эта — его вон.       Костя внимательно рассматривает декорации.       — Прикольно, я никогда не вырезал.       — Пиво можно? — изменившимся голосом, немного даже раздраженно втесывается Горшок. Одной этой фразой он как бы выдает: «Время, выделенное на адаптацию, вышло, больше перед тобой никто скакать не станет. Кто не вольется, тот лох».       Костя именно лохом себя и чувствует, но принимает чужие правила и говорит:       — Да че ты спрашиваешь, — и раздает пиво по рукам. Потом по-хозяйски ставит все остальные, скользкие от конденсата бутылки в холодильник, со второго раза угадывает, где хранится пакет с пакетами, и даже без спроса перенимает у Горшка открывашку. — Пойду Владу вынесу, — он подыскивает предлог, чтобы побыстрее смыться. — Поздороваюсь.       И все сложилось бы совсем классно, если бы не дверь на террасу. У нее как будто вовсе нет ручки, и Костя беспомощно тупит, поглядывая во двор, как запертый в аквариуме зоопарка зверек.       — А, там педалька, — запоздало приходит на выручку Князь. — Да-да-да, справа — ногой, — громче нужного прикрикивает он от стола, как будто Костя не только не соображает, но и глуховат на оба уха.       — И мясо тогда еще возьми, — прибавляет Горшок, небрежно втискивая ему в руки здоровенную миску.       — Е-ели мясо му-ужики, — грудным голосом напевает в ответ Костя. Вроде как уже можно немножко проявить себя, стать активнее. Но Миша смотрит на него, как на дурака, и, проведя глазами вверх-вниз, отвечает только насмешливым:       — Ну да.       — Пивом запивали! — доносится от стола, но одобрение Андрея сегодня не так греет. Его расположение завоевать гораздо проще, а вот Горшок еще ни слова не обронил по поводу готового материала. Не то чтобы они эдакие гуд коп и бэд коп, но Мишу явно сложнее заинтересовать.       В нос быстро пролезает запах влажной земли, дыма костра, печеной рыбы — последний особенно хорош. Костя вдевает ноги в чьи-то подбитые флисом галоши и начинает идти на звук легенького калифорнийского поп-панка по выложенной крупной плиткой дорожке. Свернув за угол, он видит Влада: тот стоит у высокого пузатого гриля, привычно увешанный побрякушками, в черной джинсовке с воротником под овчину, карман которой оттягивает маленькая колонка, и в резиновых шлепках не по сезону. Он не сразу замечает чужое присутствие: методично размахивает картонкой над углями, безмысленно уставившись куда-то перед собой, почесывает щетинистую щеку.       — Ты такой простой, — даже не поздоровавшись, напористо начинает Костя, — че не встретил-то?       — Привет… Да я не слышал, музыка вон. А что там? Горшок? — с предвкушением подняв глаза, спрашивает Влад. Потом поворачивает корпус, чтобы приобнять.       Да нет, думает Костя, даже Горшок вел себя нормально. Просто социальная неловкость и необходимость поддержки: неужели непонятно? В конце концов, именно благодаря поручительству Влада он здесь оказался — залетел кукушонком в семейное гнездо.       — Да нет, — начинает отчитываться он. — Вошли в положение: не дразнили. Просто, сам понимаешь, я там один.       — А их двое.       — Да! — активно соглашается Костя, а потом понимает, что над ним подтрунивают. — Да ну тебя. Я тебе пиво нес.       — От души, — склонив голову, довольно тянет Влад и, обтерев ладони о полотенце на плече, берет сначала бутылку, а потом и мясо.       На съемках у них было много тем для шуток, но магистральных только две: Влад — мелкан, а Костя — шуганный. Только Влад-то правда мелкий, а Костя — нормальный, просто Андрей ему не отец, а Миша — не крестный. Князеву младшему, естественно, доставляло особое удовольствие подставлять его под удар и каждый раз подстраивать зубодробительно неловкие ситуации.       Самое дикое было, пожалуй, в тот раз, когда он с гадливой ухмылкой спросил: «Пап, а Костику тут интересно стало, как вы дрочили-то в тур-басе?» Даже для максимально-снисходительного ко всем их глупостям Андрея это, казалось, было слишком, а для Кости тем более. Он, не успев сообразить, на эмоциях швырнул в него пачку сигарет, и ее уголок очень некстати попал в глаз. Сосуды сильно полопались, и съемки пришлось отложить: Влада час заливали «Визином» и прикладывали чайный пакетик к веку. Вышло очень непрофессионально, Косте до сих пор стыдно, хотя он и убежден, что во всем виноват не «шуганный», а «мелкан».       Еще он практически уверен, что Влад специально не вышел его встречать. Он всегда рад поизмываться таким вот образом, а иногда оправдывается тем, что ему нравится посмотреть, как Костя хоть где-то молчит и не перебивает. Разве в остальное время он болтливый и перебивающий?       — Папа все утро его обрабатывал, — бросив короткий интригующий взгляд, сообщает Влад.       — Ему не понравилось? — с затаенным испугом пробует угадать Костя.       — Слабо сказано. С Плотниковым, говорит, на одном гектаре даже срать не сяду.       — Да хватит тебе издеваться!       В ответ Влад преувеличенно улыбается, демонстрируя щербинку между зубов. Теперь-то он может дергать за ниточки нервов, теперь-то Костю как никогда волнует, что о нем думает Миша.       Он только сейчас замечает лосося, жарящегося на решетке и запоздало удивляется, что Влад умеет вытворять что-то подобное. Он не то чтобы мальчик с золотой ложкой в жопе, но одновременно с этим его трудно представить тем парнем в компании, у которого всегда в багажнике валяются спиннинг и мангал. Но теперь Костя наблюдает за тем, как чародействуют чужие пальцы, нанизывая влажные кусочки на шампуры, — выглядит очень умело и от привычки естественно.       Костя моет руки под дворовым краником и тотчас принимается помогать с шампиньонами, заодно пересказывая всю свою последнюю неделю — с прибаутками, естественно, с тычками и задоринками. Он чувствует, как постепенно опускаются напряженные плечи, как речь начинает течь спонтаннее — без обдумывания на две реплики вперед.       — А тут еще озеро есть? — спрашивает он, припоминая, как видел воду за мелькающими стволами деревьев в паре сотен метров от дома.       — Да, там платная рыбалка.       — А это баня?       — Нет, — обернувшись в ту же сторону, невинно отвечает Влад, — крематорий. Да баня, конечно, откуда еще труба торчит?       — Круть… Как хорошо тут у вас.       Костя, кажется, уже говорил это Андрею, но теперь хвалит не из вежливости и недостатка сформулированных мыслей: он правда расплывается в мечтательной улыбке. Вот бы тоже дачу — по коньячку, в баньку, потом на озеро — непритязательный отдых, но иногда хочется.       — Ну н…       — Погоди-погоди, — перебивает Костя, — а это че, мотоцикл?       Теперь Влад оборачивается к гаражу.       — Мишин, наверное, я раньше не видел. И не у нас, а у отца, — запоздало поправляет он. — Я тут был раза два — ну три, может.       Он тоже крутит головой, будто сверяется или пытается выцепить что-нибудь еще не замеченное за два-три приезда. Какой-то он сегодня странный, отмечает Костя и шутливо спрашивает:       — Комаров, что ли, не любишь?       — Терпеть не выношу, — поддается уловке Влад и обаятельно морщит нос.       — Вы вообще тут в таком семейном кругу, я не помешаю? — догадавшись о примерном направлении чужих мыслей, беззлобно интересуется Костя.       — Горшок же здесь.       — Ну это ж Горшок.       — А ты — это ты, — Влад пожимает плечами, — не левого же кого-то притащил. Горшок мне тоже, знаешь, не мамка.       Визуализировав, Костя усмехается, но все-таки интонация Влада ему не нравится: то ли уязвленно-обиженная, то ли просто неприветливая. Это вмиг воскрешает мысли о том парне, каким он показался при первой встрече, и воспоминание не из приятных. Того парня Костя не называл в голове никак, кроме «понторез» и «ебанный хипстер».       На роль Влад согласился в самый последний момент, а потом еще пару дней разбирал текст с таким отсутствием внимания и старания, что Рустам начал поговаривать, мол, черт с ним — с очарованием преемственности, может, вернуть «того мальчика с кастинга»? Костя был не против, он чувствовал себя скоморохом, который старается во всю силу, пока напарника целуют под хвост лишь бы заставить хоть немного шевелить губами. Кроме того, зацелованный под хвост «ебанный хипстер» крутил свою сережку и разговаривал чертовски нерасторопно — с видом скучающего знатока, панибратски общался с Кишами, их друзьями и родственниками, перед которыми Костя немел как рыба.       Через недельку дело замялось: Влад, должно быть, отлепился от своих детских обид, вспомнил о профессионализме, личных амбициях. Просто так или с чьего-то пинка, Костя не в курсе. Но «понторез» постепенно расчехлился, и в ходе съемочного процесса они с Андреем общались ровно, без драм: подкалывали друг друга — да; стебались — да; Влад впутывал Костю в подстроенные ситуации, чтобы Князю стало неловко, — да. Но не более. Андрей казался участливым, легким на подъем и нетребовательным отцом, Влад — сыном, несколько обремененным громкой фамилией и осторожно покусывающим родителя, чтобы обратить на себя внимание. Обычная, в общем, семья — с поправкой на известность.       — Все в порядке? — немного, пожалуй, навязчиво спрашивает Костя.       — Да, вполне… Так, — прихлопнув в ладоши и сменив тон, продолжает Влад, — рыбу пора снимать, наверное.       — Да погоди, команды режиссера ж не было.       Хотя шутка явно таксебешная, в ответ Влад забористо смеется. Костя уже знает, что так бывает, когда он пытается спугнуть что-то неудобное, закравшееся в голову, какую-то настоящую мысль. С ним сегодня точно что-то не то.       Непринужденный разговор, вполне ласковая встреча, бутылка пива и надежный тыл в лице младшего Князева прибавляют Косте примерно пять процентов храбрости, и он сам вызывается занести готовую рыбу в дом.       — Ребят, фольга есть? А то мясо еще нескоро ж, — говорит он, во второй раз более успешно миновав дверь, ведущую с террасы. Миша, до того занятый нарезкой помидорок черри, поднимает глаза и, раздув щеки, на выдохе произносит задумчивое:       — Пу-пу-пум… Фольга-фольга, — бормочет он, оглядывая кухонные ящики.       — В коробке если только, — напоминает Андрей, мирно рвущий латук в глиняную мисочку.       Тогда Горшок берет от кухонного острова высокий барный стул и, подсаженный, взбирается к самому потолку. Князь, смотрящий снизу, попечительно обхватывает его колени, придерживает. Такие они очаровательные — один у другого на подхвате.       Костя принимает коробку, сдувает пыль над раковиной, до кучи протирает крышку рукавом. Внутри, на его удивление, вместе с рулоном фольги лежит фабричный, стеклянный водник, большой зиплок с травой, похожие на брелоки трубки и другие приблуды — он даже не может назвать назначение каждой.       — Че, хочешь? — хмыкнув, спрашивает Горшок. Он, опершись на плечи Андрея, только сейчас спрыгивает на пол.       — А это сатива или индика?..       — Ты смотри на него! — вполовину с издевкой, вполовину с гордостью восклицает он. — Ну индика. Так что — да?       — Если вы будете, — аккуратно соглашается Костя, а сам отматывает дребезжащую фольгу, чтобы запеленать ею лосося.       Андрей делает размашистый жест рукой: то ли «не, нахуй», то ли «гулять так гулять», но вот Миша понимает его однозначно и относит чашу под кран, затем отсыпает содержимое зипа в гриндер, с хрустом начинает прокручивать.       — Это глиняная? Самодельная? — спрашивает Костя, коснувшись миски на столе, лишь бы не молчать и не выглядеть, как в предвкушении сглатывающий слюну школьник, залетевший на взрослую вечеринку.       — Да, это мы в Болгарии с Алисой делали, — улыбнувшись, вспоминает Андрей. — Она лепила, я расписывал.       — Глиномес, — Миша озорно хмыкает, боднув его в затылок. Но Князь не слушает, открывает сервант и говорит:       — Тут еще есть, хочешь, выбери себе. Дарю.       — Да хоть все забери, они ж стремные, — втесывается Горшок.       Костя всматривается, перебирает характерно неровные, неодинаковые тарелки и блюдца по очереди: на всех и впрямь какие-то дикие рожи, сказочные сюжеты. Вот дед заносит нож над девушкой в венке, а вот утопленница целует парнишку в водорослях, а тут упырь кусает в шею прохожего в наушниках…       — Тебе надо их продавать, — отзывается он, — прибавьте коллекцию посуды к мерчу, классно ж.       Он берет в руки крайнюю слева глубокую салатницу. Ее стенки усеяны воспаленными красными глазами и зеленоватыми ладонями, а на дне, в кругу незатейливой надписи «Наш мастер по ядам» — «Лучший работник месяца» вырисован ухмыляющийся светленький мальчишка: то ли Влад, то ли сам Князь в молодости, непонятно. Костя тут же спрашивает:       — Эту можно?       — Конечно!       — Блин, спасибо.       Чтобы заглянуть, Миша вытягивает голову и кладет подбородок Андрею на плечо.       — Ну, будешь на Озоне толкать, не продешеви, — предостерегает он и пытается отстегнуть булавку с пестрой кофты Князя, обхватив того поперек груди.       Они такие близкие, подмечает Костя. Не в смысле чего-то предосудительного, просто, что неожиданного и чего он не замечал на съемках, крайне тактильные. И минуты не проходит, чтобы они с совершенной непосредственностью и без задней мысли не нашли, зачем потрогать друг друга. В принципе, у сериальных героев вышло нечто похожее, но видеть это в жизни достаточно необычно.       — Не, ты че, я не продам, — простодушно обещает Костя, неосознанно прижимая салатницу к себе.       Как только Горшок начинает нажигать уложенную на продырявленную булавкой фольгу траву, в кухне заводится специфический, гниловато-сладкий запах. За стеклом клубится вязкий, густой — не подстать сигаретному — белый дым, и Миша первым, убрав заслонку, отхлебывает его, приопустив бутылку ко дну. Следом к горлышку в чужих руках прикладывается Андрей, за ним и Костя. Гортань легонько обжигает, начинает свербить. И вот пару секунд все трое стоят, задержав дыхание и глуповато озираясь. Вдруг слышится:       — Костян, ну просил же тарелку! — а следом возмущенное, видимо, от неожиданности: — Да вы охуевшие…       Влад останавливается посреди гостиной, едва успев размашистыми шагами обогнуть диван, и, состроив излюбленную саркастичную мордашку, упирается руками в бедра, склоняет голову. Костя сдается первым — начинает смеяться, отчего закашливается, рывками выпуская бледные клочки дыма. Князь с Горшком, тоже резко выдохнув, стремительно расходятся почти на метр, стыдливо переглядываются, как-то оседают. Влад, не обращая на все это никакого внимания, уже копошится в подвесном кухонном ящике.       — Давай с нами, — предлагает Костя.       — У меня там ща все сгорит.       — Да ниче у тебя там не сгорит, — продолжает он, прихватив друга за ремень и подтаскивая. — Один напас, ну че ты, как неродной.       Влад поджимает губы, смотрит на отца судейским взглядом и, кажется, собирается что-то сказать, но с недовольным выдохом, будто уступает им, пристукивает ладонями по столешнице и кивает.       — Ладно, давай, — безразлично произносит он и почесывает нос. Костя предпочел бы, чтобы он меньше думал и больше говорил — а то иногда ни черта не понятно.       Все происходит так же, как и минуту назад: Миша растирает, нажигает и все такое, но теперь в воздухе витает что-то не то. Сложно найти этому подходящие слова, но Князь будто уменьшается в размерах: как кукла, конечности которой держатся на веревочках, он весь стягивается, сжимается, становится скованней в каждом, даже мало-мальском, движении. А Горшок немного выпрямляет вечно сгорбленную спину и натягивает на лицо липовую, консультантскую полуулыбку. И водник теперь каждый держит лично для себя — странно это все.       — Ты че на них страху нагоняешь? — первым делом спрашивает Костя, когда они с Владом оказываются на улице.       — Разве? — даже не пытаясь прикрыть неискренность, грубовато бросает тот.       Костя запускает руку в волосы и предпочитает промолчать: мало ли, что там, и вообще — это дело семейное.

2

      Над участками летают явно только на днях вернувшиеся грачи. Они ищут старые гнезда, садятся на изглоданные зимой ветки, плюгавые крыши, с гарканием спускаются на влажную, напитанную водой землю и терзают ее массивными клювами. В их суматохе, криках и кружении чувствуется бесприютность.       При Косте они перестали подлетать близко, но пока Влад стоял один, несмотря на музыку, птицы с важным видом прохаживались в паре метров от него, а когда он бросил им разломленную, еще недоготовленную рыбину, раздербанили ее с азартом — подстать кучке ручных московских голубей. Наверное, это потому, что он тоже весь в черном. Или потому, что ему тоже здесь сиротливо и беспризорно.       Помедлив у гриля, сколько вообще возможно, Влад возвращается в дом, оставляет шашлык и стейки на террасе, проходит за стеклянную дверь, чтобы сообщить:       — Идем, все готово.       Миша с отцом, кажется занятые подготовкой спиртного, нелепо качнувшись, отступают друг от друга на полшага. Это так демонстративно, так отчетливо, что у Влада мгновенно портится настроение — еще сильнее. Он театрально содрогается, давая понять, что все замечает, собирает приборы, салфетки, тарелки и, хотя никто не смотрит, для личного удовлетворения, уже выходя на улицу, закатывает глаза.       Это словно попросить кого-то не курить в квартире, а потом вечно заставать его бегущим от форточки или панически ныкающим пачку в рюкзак, думает он, и сам побывавший в этой роли. Но быть по обратную сторону ему не нравится. Разве нельзя потерпеть одни выходные? Просто не триггерить его, выполнить единственную маленькую просьбу?       Бывают дни, когда в голове без остановки крутится то, что раздражает. И то, как отец с Мишей шарахаются друг от друга в его присутствии, нисколько не помогает, наоборот — только заставляет почувствовать себя бессердечным. Они недостаточно хороши в своем притворстве, но это и не достаточный повод их в чем-то винить. Какая-то, кажется, безвыходная ерунда — но в действительности выход есть: не будь тут Миши, все было бы по-другому.       — Так, ну что? — поднявшись, начинает отец, когда они все наконец собираются. — Давайте, за завершение проекта.       Он приподнимает высокий стеклянный стакан с коктейлем цвета «Колы»: они у всех разные, Костя же приволок целый бар. У Влада вот что-то красное — пригубив, он понимает, что скорее всего это ром со льдом, вишневым и лимонным соками.       — Это очень крутой опыт, — тем временем продолжает папа, — с одной стороны, семейное дело, — тут он смотрит на Влада, — с другой стороны, новые таланты открываются. В общем, ребят, это только за вас — вы огромные молодцы. Я даже не думал, если честно, что когда-нибудь чему-то такому поспособствую. За вас!       Костя улыбается во всю ширь, тянет стакан, чтобы чокнуться, бормочет что-то благодарственное. А Влад раздражается, отводит взгляд, но не спорит: его же не волки воспитывали (а мама). Просто так вышло, что других больших семейных дел, общих проектов у них с отцом не находилось — ровно до тех пор, пока не настал черед кому-то сыграть Андрея Князева, и тут вскрылась и семья, и таланты. В общем, вроде как лицемерно сейчас такое говорить. Но ему, наверное, подобное даже не чудится.       — Лосось — огонь, — комментирует Костя, подтолкнув локтем в бок, и все соглашаются. — Что за соус?       — Пекан, сыр, кинза, — начинает перечислять Влад, но осекается. Горшок, конечно, уже выделывает: он сунул в рот что-то горячее, обжегся и теперь под смешки справляется с этим — дышит, разявив губы, пальцами выхватывает из стакана кусочек льда, выпучивает глаза. Некоторым людям жизненно необходимо перетягивать на себя одеяло — синдром главного героя.       Выбери отец кого-то еще, Влад, пожалуй, не был бы против. Но променять маму, которая всегда была ему надежным щитом, преданную и чуткую к чужим проблемам маму на Горшка — это курам насмех. Что-то мазохистское — для тех, кто вечно хочет быть на втором месте, бегать за кем-то хвостом и ежедневно терпеть вот такие ужимки, не получая отдачи. Владу, с одной стороны, обидно за отца — он заслуживает большего, а с другой — за себя, потому что каким-то макаром Горшок обскакал их всех, и даже на семейный отдых они не могут собраться в отрыве от главной звезды.       Влад отпивает еще рома, выдвинув стул чуть дальше, закуривает и один не участвует в паясничанье. На улице слишком холодно для посиделок: примерно плюс десять, но никому, кажется, нет никакого дела. Хотя Миша выглядит, как оборванный дервиш, и у него уже краснеют пальцы. Лучше бы папа вынес ему куртку, а не терся боками на кухне. Подмечая подобное, Влад иногда чувствует себя единственным адекватным в этой «семье».       — Как их включить? — спрашивает он, поднявшись и постучав ногтем по стеклу газового обогревателя-пирамиды — такие обычно ставят на летних верандах кафе.       — Ой, это надо газ из гаража… — отвечает отец.       Влад спускается с крыльца один. Всех остальных, зло подумывает он, греет любовь к Горшку, что ли? К счастью, красные, похожие на буйки, баллоны с надписью «Пропан» оказываются небольшими, и он возвращается сразу с двумя. Разбирается с крышкой, подключает, откручивает вентиль, находит пульт, и — под общее ликование — в трубках вспыхивает пламя. Присев, Влад аккуратно подвигает пирамиды поближе к столу, к Мише, и переглядывается с отцом: мол, выкуси, я обхаживаю твоего любовника, я держу свое обещание, я лучше тебя.       Он и правда так думает — особый род горького торжества, когда, готовый уступить, не особо-то и радуешься победе.       — Так, ну что, — начинает свой тост Костя, — а я предлагаю выпить за легендарную, невероятно талантливую группу, за…       — За Sex Pistols, что ли? — подшучивает Горшок.       — Лучше. За «Короля и шута», — набрав побольше воздуха в грудь, кричит Костя.       Его достаточно быстро развезло: нет, вряд ли кто-то другой сказал бы, что он пьяный, но Влад-то видит, как этот шуганный перестает прятать от Миши глаза. Костя трясется над ним, как над хрустальной вазой, и впрямь, наверное, принимает за легенду, нисколечко не замечая недостатки. Еще и изводится, не понимая, по душе ли Мише пришлось его исполнение.       А Влад готов поставить, ну, скажем, тысяч сто на то, что Горшок вообще ничего не посмотрел. Он не интриган и не мастер тактичных умолчаний: раз не говорит, значит действительно не в курсе. И это так попустительски: во-первых, отцу наверняка интересно узнать его мнение, во-вторых, Плотников скачет здесь на задних лапках. Влад бы хотел, чтобы ему наконец воздали должное. Костя так выкладывался на съемочной площадке, что и его заразил этой сумасшедшей энергией, заставил забыть обо всем, что стояло за сериалом, привязал к моменту, по-хорошему встряхнул и вдохновил. Все это, должно быть, звучит до крайности банально, но, в сухом остатке, Костя оказался терапевтичным — он намного лучше настоящего Горшка.       Тот вместе с папой расспрашивает гостя о работе, семье, образовании — как будто это не Плотников, а претендентка на фамилию Князевых. И пьяный Костя в своих рассказах вскоре становится таким бесхитростно-человечным, что Владу делается совестно: он ведь позвал его в отместку. Раз «потусить на даче в семейном кругу» включает Горшка, он тоже притащит своего Горшка — такая вот мстительность. Что смешно, никого, кроме Влада, наличие этих двоих не напрягает. Он просто, кажется, мастер вставлять себе палки в колеса.       Но ром с вишневым соком — действительно стоящая вещь. Голова от нее тяжелеет совсем незаметно, а после травки, горячей еды и рядом с пышущим жаром обогревателем и вовсе набивается ватой. И когда к Владу обращаются впервые, должно быть, за час, он облизывает до неприятности сладкие после полпачки вишневых «Чапман» губы и, промочив горло очередной порцией коктейля, начинает свой тост, замечая, как позорно просирается артикуляция:       — В общем, ребят, я тоже присоединюсь… хочу сказать, что эта работа, она, м, открыла для всех нас что-то новое, но и, наверное, заново открыла старое. Короче, вы поняли, Костян, за тебя, и за вас, ребят, — осилив предложение до конца, Влад тянется рукой со стаканом к центру стола, сердечно улыбается, а потрепавший его по волосам Костя уже гудит:       — О-о-о, салага. На бровях поползешь.       — Да я нормально.       — В тихом омуте!       — Ну отвали. А где нам спать? — раз уж все равно прекратил молчать, заранее интересуется Влад.       — Ты в Сашкиной, наверное, Костя в гостевой.       Сашкина комната немного режет слух, снова заставляет почувствовать себя залетным. Влад не то чтобы жаждет частого общения с отцом: нет, это совсем вряд ли. Просто, наверное, в угоду эгоизму, он хочет увидеть это желание в другом, заметить инициативу.       Или это отрефлексировано неверно?       Их стремительное сближение раздразнило что-то подзабытое, снова обратившее на себя внимание и принудившее искать ответы. Растравленный общей работой, Влад вновь повелся на то, что у них могут быть нормальные отношения, — вот единственное, что он может сказать наверняка. И еще, наверное, то, что гордость не позволяет ему признать в себе некоторые наивные, прямодушные порывы. Как пишут в анекдотах, он тоже не на помойке себя нашел. Доверие ведь еще нужно уметь заслужить: не заткнуть деньгами или привезенным на съемочную площадку домашним ужином, а завоевать настоящими поступками. Выполнить, например, единственную за кучу лет просьбу или потянуться без повода — не потому что понадобился для роли, не потому что творческий наследник, нет. Требуется что-нибудь безусловное.       Но вот приглашение зависнуть в семейном кругу обернулось посиделками в компании, да и со своим обещанием отец явно проштрафился. И можно было бы припомнить, что чего-то подобного Влад и ждал, успокоиться и с победным видом поставить очередную мысленную галочку, но почему-то ему все равно паршиво. По-прежнему хочется, чтобы все было наоборот, — от этого стыдно, гадливо, муторно (да и помойка маячит на горизонте).       Или это тоже неправильное и пустое? Мысли нестройные, колченогие. Может, он снова ошибается, может, он сам себя накрутил.       Влад сидит, уставившись в извилистый рисунок дерева на столешнице, — уставший, захмелевший и, кроме того, запертый в необходимости переваривать все это сам. К психологу он бы, пожалуй, и так не пошел, но вот обсудить с близкими, с друзьями — этого тоже нет.       Когда-то отец с присущим ему эгоизмом брякнул ему свою «тайну», вывалил все, как есть, посчитав, наверное, что он достаточно взрослый. Может, так и было, но, как оказалось, недостаточно целостный, чтобы пережить это без последствий. Но папа, опять же, никогда не отличался заботой о чужом ментальном здоровье: куда там, это же только у Влада с мамой поверхностные заботы и переживания, а у Миши очередная ломка, очередной срыв, очередная клиническая смерть, да что угодно — его проблемы всегда тянут на настоящий тяжеляк. Рядом с Горшком для отца всегда все меркли — задолго до развода.       Так происходит и сейчас.       Под ночь Миша притаскивает фотоаппарат: в последнее время он вроде как увлекается уличными съемками и всем об этом докладывает. Они едва ли общаются, но Влад все равно давно в курсе. Творчество, мгновенно дающее результат, подходит его темпераменту, и фотки там тоже нормальные — в духе Игоря Мухина, хотя вряд ли Миша близко знаком с его работами. Он же в любом деле, как поэт, читающий только собственные стихи. Влад находит это пагубным, папа — очаровательным и почти гениальным: гениям же присуще созидание, а не изучение. Еще это присуще не очень далеким людям. Но Костя, конечно, интересуется, затем долго разглядывает снимки на маленьком дисплее и нахваливает.       — Лан, моя очередь последняя, — говорит Миша и поднимает рюмку, — естественно, за молодежь. Вам — дорогу, а мы поддержим, поможем, чем сможем. Ну, в общем, за вас, потому что вы теперь впереди, и за нас, потому что мы всегда рядом. Да? — с пьяной масляной улыбкой спрашивает он у отца.       — Конечно, — с довольством соглашается тот.       Костя плывет под их взглядами, Влад тоже умело имитирует умиротворение — ВГИК, к счастью, научил его держать лицо. Но дело в том, что чистая вода всегда растворяется в грязной: они ведь нормально сидят, со стороны — образцово-показательные коллеги, и тост подстать остальным, но — да не было их рядом. Когда в тринадцатом году, после девятого класса, вместе с известием о разводе родителей Влад сорвался из Питера в Москву, когда позже поступал в театральный. Он не из тех, кто сжигает мосты, а потом не знает, куда податься, — он всегда был на связи. Но, видно, Москва и Питер и впрямь разные планеты: даже для тех, кто объездил с турами всю Россию и еще, до кучи, полмира. Впрочем, поздно жаловаться — Влад привык к самостоятельной жизни, она-то, наверное, и научила его тому, что не стоит пустословить и бросать на ветер угодливые фразы про «рядом». Это попросту неуместно и задевает — разве неясно?       — Ну, это, давайте к нам, — предлагает Миша, примостив штатив у парней за спиной. — Хоть общее сделаем.       Влад послушно поднимается и тут же неловко пошатывается.       — Оп, — говорит Горшок, ухватив его под локоть, — ты че, сынок? — он иронизирует, пытается сгладить углы, но Влад все равно огрызается:       — Я тебе не сынок.       — А вот это и жалко.       — Да пошел ты, — шепчет он, поправляя воротник куртки, кажется, в надежде, что его не услышат не только остальные, но и сам Миша.       Но на плохой слух музыкантов он надеется зря. У отца глаза разом сдергиваются на пол, у Кости, наоборот, округляется до чудовищных размеров, Горшок потряхивает головой, мол, да ничего страшного, и все окружение становится неприятно примолкшим.       — Сорян, — быстро прибавляет Влад, развернувшись и даже тронув Мишино плечо, — извини, я готовый уже, — снова нервно облизав приторно сладкие от сиропа губы, он думает еще немного и прибавляет: — Вообще спать пойду. Прости.       Он проходит, кажется, прямо сквозь стеклянную перегородку, и сам не заметив, когда успевает нажать на педаль. Нащупывает гладко отполированные перила, грузно поднимается наверх, свободной рукой пытаясь стащить цепочку, впивающуюся в расслабленные алкоголем мышцы шеи. Замочек крошечный — неуклюжим пальцам застежка не поддается, и, выходя на пролет, Влад явственно чувствует, как он, оттягивая ее донельзя, начинает себя душить.       — Сука, — цедит он и оставляет бесполезные попытки.       Он не сразу замечает, что за ним кто-то следует: только когда, начав стаскивать еще днем промокший носок, снова теряет равновесие и видит услужливо протянутую руку.       — Ну что? Что еще? — уставше спрашивает он, обернувшись.       — Ты че? Что случилось-то?       Перебравший Костя всегда немного психолог — раздражающая черта. Но здесь, в этом доме, он, кажется, еще и заигрывает с «настоящей дружбой» (знал бы, что там на самом деле).       — Костян, не надо. Давай, — Влад пьяно машет ладонью, — если будут обсуждать, еще раз извинись там от меня.       На этих словах он плюхается на кровать и с трудом, застряв головой, освобождается от футболки, отбрасывает ее на пол, так же натужно, потратив почти все оставшиеся силы, избавляется от второго носка.       — А с тобой-то что? Хорошо ж сидели, — не унимается Костя.       — Помоги, пожалуйста, — вместо ответа просит Влад, большим пальцем оттянув цепочку на шее, раздраженно скулит и демонстрирует крайнюю степень беспомощности выпяченным губами. Костя со стуком опускается на пол, на колени, принимается за дело и смотрит теми же пьяными до блеска огромными глазищами.       Битый все-таки довозит небитого: декоративный крестик остается у Кости на ладони, а Влад, лицо которого, по собственным ощущениям, стекает вниз, наконец откидывается спиной на кровать, заворачивается в пушистый плед и, отвернувшись к стене, обозначает конец разговора. Уже смежив веки, он чувствует, как в ногах проминается матрас — Костя усаживается.       — У меня как-то отец… — начинает он.       Бля.