Glass house

3

      Андрей дает Владу полчаса передышки: помогает Мише занести в дом грязную посуду, убирает продукты в холодильник, уходит в душ и только потом поднимается на второй этаж. Коротко постучавшись костяшкой, он приоткрывает дверь. На кровати, к его удивлению, лежат оба: Влад, по самые уши завернутый в серое покрывало, и Костя, явно сидевший, притиснувшись к стене, а теперь тоже сползший на матрас. Андрей смотрит, оценивает и решает никого не трогать. По крайней мере, сына поддержал кто-то другой — это уже хорошо, у него самого все равно, видно, нет к этому таланта. Так же тихо, как вошел, он отступает обратно в коридор.       В спальне он замечает свежезастеленное белье: значит, Миша тоже не находил себе места. Теперь он сидит за столом, проверяя что-то на ноутбуке, но, как только слышит щелкнувший замок, оборачивается, снимает очки и вздергивает подбородок, мол, ну что там.       — Спит, — отвечает Андрей. Он зачем-то шепчет, сминает каждый выдох так, что от спертости в груди болят бронхи. И это, кажется, не только что началось. В присутствии Влада такое нервическое придыхание — контекст к каждому разговору.       — Щегол, — задорно комментирует Миша. Но его глаза, как у теленка, виноватые и грустные. — Что я сделал? — со спокойной обреченностью в голосе спрашивает он, как будто у Андрея наверняка имеется готовый ответ. Так бывает часто, но не сегодня, и приходится признать:       — Без понятия.       Миша со вздохом поднимается, скованными, небольшими шагами подходит к кровати: как будто еще не знает, погладят его или оттолкнут. Какое-то время они оба сидят молча, потом он, видимо, за неимением альтернативы узнает:       — Че сопишь?       У них есть целый подвид таких наивных вопросов: «Че молчишь?», «Че не спишь?», «Че вздыхаешь?» и так далее. Все это только иносказательная эстафетная палочка, вроде «Я не могу найти верные слова, твоя очередь». Андрей усмехается.       — Да думаю, как дальше.       Миша кивает, поднимается за айкосом и закуривает, поджав под себя ноги.       — Я сейчас уйду, — жертвенно обещает он, как будто это и впрямь необходимо. Они, конечно, договорились спать раздельно на время пребывания гостей, но Князь уж точно не горит нетерпением спровадить Мишу из комнаты. Хотя ему и понятно, отчего тот хитрит и хочет выставить его более черствым, чем он есть.       Если честно, Андрей никогда не думал, что такое случится. Влад же не зашоренный, современный, рассудительный. Когда они решились раскрыть карты, Миша даже шутил, что он будет радоваться больше их. Приветливый и обходительный мальчишка — притом достаточно самостоятельный к своим тогдашним двадцати, чтобы не убиваться по семейным вопросам.       Но радости не вышло. Наоборот, такой неприкрытой брезгливости, негативного шока Князь, казалось, еще никогда не видел — даже когда решился подать на развод с Агатой. Влад и подростком казался ему довольно зрелым, не по годам вдумчивым, понимающим, что жизнь может оказаться чуточку сложнее, чем было бы желательно и правильно. Они, помнится, даже смогли поддержать друг друга.       Последнее, чего добился Князь в прежнем браке, — отстоял право сына на собственные решения. И пускай он сам съехал от родителей только после тридцати, пускай это была поддержка «на преодоление», пускай он провел несколько бессонных ночей за мыслями, не пойдет ли Влад, в пятнадцать свинтивший из дома в столицу, по стопам крестного, он все-таки топил за него до последнего — пока готовы были слушать. Жуткий, изматывающий тринадцатый год, в котором слилось, кажется, все: от развала семьи до езды по ухабам Мишиных серотониновых ям после подшивки от героина.       А в семнадцатом году, в тот день, с этим нервным «серьезным разговором» Андрей отчего-то ждал увидеть отдачу: найти перед собой настоящего взрослого — ответственного, готового подставить плечо, сознающего важность семьи. А может, он рассчитывал увидеть во Владе себя, свой непроблемный характер. Или — ему просто нужна была поддержка. В любом случае, он увидел только разочарованного в каком-то личном образе отца подростка, едва справившегося с тем, чтобы не разразиться ненавистнической тирадой, и это было болезненно.       Дурак, запоздало подумал тогда Андрей, у всех есть порог терпения — что-то, что невозможно перешагнуть. Пары мужчин классно смотрятся в сериалах от Netflix — молодые и поджарые, — но явно не в семейном альбоме. После этого первого взгляда он ждал реакции, эмоций, вероятно, истерики. Но Влад поступил так, как вообще наиболее ему свойственно: обдумал все сам и предложил решение. «Я обещаю, что не стану относиться к вам хуже, даже к Мише. Но ты пообещаешь, что я ничего из этого никогда не увижу», — он выдал что-то такое, естественно, не дословно. Ей-богу, лучше бы раскричался, потому что Андрей вновь ощутил происходящее стыдным и отталкивающе безобразным. Его единственный сын не хотел видеть их вместе, чего говорить об остальных?       Князь злился на себя, на Мишу, который его подначивал и, надо признаться, слабо поддерживал, немножко на судьбу и, к своему стыду, провел несколько месяцев наедине с вопросом: «Стоило ли это того?». А Миша не из тех, кто нормально реагирует на просьбу «Дай мне немного времени». За самобичеванием, уязвленностью и холодностью Андрея последовали конфликты — самые, пожалуй, острые за все время их отношений.       Это было около пяти лет назад и с тех пор, казалось, почти забылось. Отчасти из-за того, что они с Владом оба предпочитали игнорировать ситуацию, отчасти из-за редкости и нерегулярности встреч. Андрей в полной мере сознает себя непутевым отцом, ушедшим из семьи, а потом с радостной улыбкой подготовившим очередной удар для сына. Но он благодарен съемкам за то, что они снова сблизились. Правда, на порог ожидаемо вышли старые, до того задвинутые в дальний ящик, проблемы.       Вот и Миша, наверное, по старой памяти ждет, что Андрей вновь начнет морозиться, причем ждет с затаенным наперед раздражением. Эту его убежденность хочется чем-то окупить, подмаслить, и Князь елейным голосом сообщает:       — Я вообще-то не хочу, чтобы ты уходил.       У Миши теплые, шершавые руки: на кончиках пальцев левой — несходящие твердые корочки от металлических струн, а на ладонях со вчерашнего дня мозоли от граблей — по приезде они убирали территорию от прошлогоднего мусора, сгребали и жгли листья. И все-таки, когда эта большая пятерня переплетается с его собственной, Андрею приятно.       — Ну че ты? — спрашивает Миша, сверля глазами. — Утрясется.       — Я просто правда не понял, что произошло.       — Иди сюда, — с удальцой и снисхождением шепчет Горшок и расставляет руки. — Хочешь, будильник поставлю и ток утром уйду? — спрашивает он, стискивая.       — Нет. Мало ли.       Миша, забыв об айкосе, сопит в шею, держит руки на спине долго и крепко. Он заразительно неподвижен, пахнет домашним, питерским порошком, сигаретами и здешним шампунем. В пределах этой хватки Андрею всегда безопасно, как в очерченном мелом круге. Здесь не страшно быть незадачливым, до сих пор не разобравшимся в том, как правильно. Кроме того, с Мишей он чувствует себя прощенным — как будто когда-то давно одним волевым решением позволил случиться чему-то настолько значительному, что перечеркнул этим все прежние и будущие ошибки. Спустя десять минут место изнурительного самобичевания занимает что-то вроде меланхолии.       — Хочешь, я с ним поговорю? — тем временем спрашивает Миша.       — Нет, точно не надо, — боязливо предупреждает Андрей. Он знает, что эти двое не понимают друг друга нарочно. — Только хуже будет.       — Тогда ты давай — по-нормальному.       Князь едва успевает отрицательно дернуть головой, как Миша издевательски продолжает:       — Что, опять трухло включил?       «Опять» — потому что он так уже обзывался, в самом начале работы над сериалом, когда шел кастинг. Андрей, конечно, написал Владу сообщение с предложением попробовать — скорее для успокоения совести. А тот ожидаемо отказался. Они состояли не в тех отношениях, чтобы считать эту роль завидной, даже, казалось, наоборот. Но Миха видел ситуацию как-то по-своему: он сказал, что Андрей баран, трухло, и где-то между этим прозвучало «ты не можешь, ну, просто игнорировать — ты ж боишься даже, это, ну ты хоть начни».       Измученный понуканием, тот написал Владу еще раз, затем позвонил, потом приехал лично. И — неожиданно — Миша оказался прав: стоило только начать, как дело понемногу сдвинулось с мертвой точки. Потом-то Андрей расхрабрился и даже порой вставал в позу: заступаться за Влада с его выкрутасами в начале рабочего процесса оказалось проще, чем подступиться к сыну еще до всего.       Но теперь все по-другому.       — Это не так просто, как тебе кажется.       — Ниче сложного, — не соглашается Миха, — ты сам говоришь, что не понимаешь. Так пойди спроси, и дело с концом.       — Не, я спрошу завтра…       — И сам скажи.       — Да что?!       Миша переводит взгляд на стену, потом опускает на пол, снимает какую-то невидимую ворсинку с простыни. Он несвойственно долго готовит ответ и наконец начинает:       — У тебя трое детей, че ты, как эт самое. Просто давай хватит, это, понял? Заебал. Ты ему отец, да? И другого не будет — так и скажи. И что любишь скажи. А если ему надо с условиями, если он без каких-то там этих пунктов с тобой не хочет — пусть ищет другого отца. Со всеми этими его условиями. Ты понял?       — Только не надо меня от него защищать, — раздраженно просит Андрей, хотя понимает, что доля здравого смысла в Мишиных словах есть.       — Да а кому еще ты нужен? Завтра чтоб поговорил, ты меня понял? — строго переспрашивает тот.       — Да понял, — отвечает Князь, хотя совсем в этом не уверен, а потом вдруг припоминает, чем еще Миша может помочь, переводит тему, чтобы тот, явно разбереженный его согласием, ненароком не понес на Влада дальше: — Посмотри уже сериал, там всего четыре серии. Давай просто поваляемся полчасика?       Миша сдавленно смеется и, толкнув его в грудь, взбирается сверху, расставив колени у бедер, небрежно укладывается.       — Ладно. Если сон не придет, — уклончиво отвечает он, давя всем весом. Это почти то же, что «когда рак на горе свистнет».       — Ну Мих, давай без «если». Хочешь сейчас?       — Да че он тебе сдался-то?       — Так Влад с Костей здесь.       Миша вздыхает и скатывается на кровать, чем вроде бы обозначает готовность. Андрей благодарно, но кротко (большее — как-то совестно, когда за стеной дети) целует его и достает телефон.       — А этот, кстати, где? — интересуется Миша, только завидев Костю на экране.       — С Владом уснул.       — О как.       — Да они случайно.       — У них все случайно, — с явным намеком замечает Миха и снова тапает на проигрывание, в ответ Андрей толкает его плечом.       Он и сам несколько раз замечал, как в присутствии друг друга эти двое становятся неуклюжими. Слышал, как Влад присочиняет что-то в старых историях, чтобы произвести впечатление. И то, как он позвал напарника, лишь только Князь заговорил о семейном отдыхе… Но нельзя судить всех по себе: Андрей искренне хочет, чтобы личная жизнь сына пошла по более простому пути, не требующему серьезных жертв.

4

      — Влад! Влад, подожди! — громко зовет Костя, а потом бурчит себе под нос: — Блять, сука.       Он не успел толком обуться и, хромая в одном кроссовке, на ходу, в прыжке, пытается напялить второй. Шаркает ногой об асфальт, чувствует камушки под носком, то и дело теряет равновесие и отстает на пару метров.       — Влад! Сука, да что ж такое, чтоб тебя. Влад, да стой!       Костя вообще ничего не успевает: идти, обуваться, думать. На него, словно на мультяшного кота, только что свалился настоящий рояль неразберихи. Разгоряченный, разбалованный беззаботным утром, приятной компанией, поездкой на мотоцикле, минуту назад он, несмотря на вялые, непонятные возражения, со всей смелостью самоуверенности побежал будить Князя. Потому что отошедший от вчерашних сцен и нервяка Влад снова начал над ним посмеиваться: шуганный-пуганый и все в этом, излюбленном им, духе. В решении постучаться именно к Князю, однако, была доля уступки: соваться к Горшку Костя все-таки струсил. Но, к его удивлению, оба они обнаружились в одной спальне.       Костя опешил, усомнился, но готов был спустить дело на тормозах. Только не вышло — после этого все, наоборот, ускорилось: Влад, стоявший у него за спиной, вдруг ринулся за рюкзаком и мигом слетел по лестнице, пулей выскочил наружу. Разве он не тот, кто должен был внушать «это не то, что ты подумал»? Но все пошло сикось-накось: это Костя бежит за ним, сам не понимая, что именно преследует.       — Влад, блять, стой!       — Влад, — вторят ему с крыльца.       Голос Андрея пробирающе князевский: сбивающий спесь, спокойный, глубокий, какой-то былинный и нисколько не выдающий, что он только что торопился. Хотя по-другому и быть не может: он по-прежнему в тех же спальных штанах, с помятым лицом. Они все сейчас, кажется, участвуют в какой-то гонке.       Один единственный окрик, в отличие от кучи Костиных, заставляет Влада резко замереть, словно выдресированного. Уже ухватившись ладонью за ручку калитки, он останавливается и выжидающе смотрит. Андрей остается на месте, спустя секунду на крыльце показывается и Миша. Он, тоже взмочаленный после сна, с растрепанными, разлетающимися на ветру волосами, встает позади и уверенно, без промедлений, укладывает ладонь на чужое плечо. Никто из них, кажется, не собирается спускаться вниз. Наоборот, они не отходят друг от друга, не уступают ни дюйма. Костя, ошпаренный всем происходящим, не знает, на чьей он стороне, но, оглядев их, едва заметно улыбается с затаенным восхищением. Всегда на подхвате — все, как он и думал.       Кроме этого, в голове пусто, мысленное пространство заполняет один лишь мем с Макэвоем — кадр из фильма «Грязь» с надписью «Че происходит?». В кругу четверых повисает вязкая тишина. Слышится только карканье всполошенных, видимо, прежними Костиными криками, грачей где-то в отдалении и скрежет когтей этой же птицы о металлическую крышу гаража — она пытается балансировать, выбрать сторону, неловко размахивает крыльями. Костя боится сделать лишний шаг, чтобы не вспугнуть. Не грача, разумеется, а Влада. Кажется, стоит только двинуться, и он ринется дальше, окончательно сбежит.       Все они стоят в глухом онемении. Эту неспособность слышать Костя распознал еще вчера: когда Влад весь вечер просидел, надувшись как мышь на крупу, а Киши делали вид, что не замечают возникшего напряжения. Пока, наконец, все не стало критически ясно — пока Влад ни за что ни про что не послал Мишу. Теперь Андрей, сложив руки на груди, бороздит сына решительным, невиданным прежде железным взглядом, а тот принимает какой-то затравленный вид, за что Косте обидно. Они с Горшком мимолетно переглядываются, и непонятно как, он отчетливо видит авторитетное предостережение: «Чтоб ни на шаг от него не отходил» или что-то вроде «Этот — на твоей совести». То самое умение Миши общаться одними глазами, о котором Костя давно уведомлен — и все-таки в настоящей, неподстроенной ситуации это пронимает куда сильнее. «Да я все утро пытался!» — хочется вскрикнуть ему, чтобы оправдаться.       Не суливший, казалось, никаких бед суровее похмелья день начался всего час назад.       Костя множество раз напивался, иногда влипал из-за этого в нелепые или пробирающие стыдом ситуации, но чтобы проснуться, лежа пропотевшей щекой у голого мужского пупка — такого с ним еще не было. Пару секунд он, словно оглушенный, равномерно приподнимаясь и опускаясь головой в такт чужому дыханию, смятенно моргал, уставившись на светлый пушок, дорожкой уводящий от его лица и скрывающийся за черным ремнем джинсов. Но потом, конечно, понял, кто он и где, поморщился, с кряхтением оторвался и сел.       Почувствовав шевеление или ускользающее тепло, Влад тихонько замычал. Он лежал на спине, уткнув нос в сгиб закинутого кверху локтя — горячечный от сна, как ребенок.       — Владос, — скрипучим голосом позвал Костя. — Владос, подъем.       Собственная одежда, будто вросшая за ночь в кожу, ощущалась неприятной. Клепка на рукаве уличной ветровки надавила запястье, пряжка ремня — бедро. От водолазки пасло костром, а купол перегара над кроватью стоял такой, что Костя чувствовал его, даже находясь в эпицентре.       Когда он встал на ноги, Влад тоже начал понемногу шевелиться. Джентельменски оставив ему ванную в Сашиной комнате, Костя решил занять общую. Через стеклянную стену первого этажа проникало приветливое весеннее солнце, а дом стоял безмолвный и будто пустой. Костя проснулся первым: вопреки ожиданиям, на часах была только половина одиннадцатого.       Когда они пересеклись в следующий раз, он появился в кухне сильно посвежевшим, с еще не высохшими на шее каплями. Влад, всегда немного сонный, а с утра и похмелья — особенно, стоял и, хмурясь, листал что-то на лежавшем на столешнице телефоне, смурно сдвигал брови — как будто его принуждали скролить ленту. В общем, он один из тех, кого страшно трогать до утреннего кофе, но Костя не из пугливых.       — Это, а у тебя нет лишней футболки? — спросил он. После душа все запахи бадлона чувствовались особенно остро.       — Тут нет моих вещей, — напомнил Влад и потер глаза ладонью, — в подвале старый шкаф, посмотри там что-то папино.       — А ты че?..       — Завтрак заказываю: не мясо ж есть. Так, кофе, молоко, — начал перечислять он, — сгуха, венские вафли, эклеры, печенье, овсянка на всякий… Ты хочешь что-нибудь?       — Какой ты ответственный, — с досадой подметил Костя и, приблизившись, посмотрел на экран с открытым приложением.       — А ты думал, я подножным кормом питаюсь?       Да нет, прикинул Костя, на все руки мастер: и гриль на нем, и обогрев, и завтрак, чего он только этим добивается, перед кем красуется? Перед теми, пронеслось в голове следом, кого посылает, прикормив?       — Добавь мне пироженки Шу, пожалуйста, — попросил он вслух.       — Пироженки Шу? — подразнил Влад, хмыкнув. Вышло как-то кокетливо, слишком умильно для его недавнего пасмурного лица. Он вбил запрос в строку поиска и добавил: — Окей.       Выслушав, Костя почти вприпрыжку слетел вниз, миновав прачечную, зашел в какую-то кладовку и открыл типичный дачный гардероб, в основном забитый старомодными зимними куртками — но чьими! Это был настоящий сундук с сокровищами. Он перебрал пальцами все кожаные рукава, засматривался и на коробки с обувью, но устыдившись, подшагнул к трикотажу, теснившемуся на боковой полке, выбрал самую нелепую из всех, чертовски дурацкую красную кофту из тонкой синтетики с нашивками-черепами и жидким, понуро обвисшим капюшончиком. В ней он появился на первом этаже и, остановившись возле дивана, демонстративно отставил ногу, вроде говоря «оп-ля» — рисовался, тоже хотел немного позаигрывать. Но Влад, едва пробежавшись по нему глазами, молча подтянул улыбку к носу, потом потеребил пальцами нижнюю губу и выпалил:       — Да сука! — он тут же грудно раздраженно загудел, закинув голову к потолку. — Если нет доставки, нахера давать выбрать продукты, блять?.. — бросив лицо в ладони, он страшно оттянул пальцами кожу, но, видимо, собравшись с духом, добавил: — На такси до палатки доеду.       — А давай на мотоцикле! — тут же предложил Костя. Это показалось ему ключиком к решению проблемы: вроде как стоит только вывезти его подальше от отца, от дома — и можно будет нормально поговорить.       — А ты умеешь?       — Умею.       — Ты умеешь или у тебя права есть?       — Умею, — еще раз повторил Костя, но теперь это прозвучало не так гордо.       — Да не.       — А что, папка по жопе надает? — подначивающе спросил он, прихватив полотенце с ручки духового шкафа и с оттяжкой хлестнув по чужой ляжке. Влад скривил лицо, вроде «Неужели ты думаешь, это сработает?», но спустя секунду вздохнул и сказал:       — Ладно.       Костя, справившись с кроссовками, первым вылетел во двор, щурясь от солнца, распечатал мотоцикл из запыленного и пожелтевшего, прежде белого защитного чехла, уселся, почувствовав в руках настоящую тяжесть. Довольный, как ребенок, которому в ТЦ позволили за монетку покататься на аттракционе — осталось только начать делать губами дурацкое «брум-брум».       — Че ты так долго? — крикнул он появившемуся на крыльце Владу, но в ответ тот только приподнял в ладони ключи. — Бензина нет.       — Давай, может, поищем, — предложил тот, осмотрев завалы гаража. Потом, спустя минуту, когда, запутавшись в ногах, неловко перешагивал свернутый в рулоны утеплитель, раздраженно выдал: — Кладмен мудак.       Костя засмеялся. Ему было приятно, что Влад, нехотя вписавшийся в эту затею, готов преодолеть некоторые трудности по ее реализации. Его, пожалуй, трудно растормошить, но, если уж удается договориться, он никогда не юлит и не перекладывает ответственность за результат, не стоит в сторонке с видом «это только твоя прихоть». На работе было так же: стоило перетерпеть ту жуткую первую неделю, переварить все закидоны, окончательно убедиться в том, какими же противными бывают сыновья вполне себе приличных людей, как родилось что-то новое. Однажды решив воспринимать дело всерьез, Влад ни разу не подошел к нему спустя рукава, наоборот, даже подбадривал своей энергией остальных.       Плоская жестяная канистра отыскалась в сваленном в угол мусоре, перевернув ее, Костя огорченно выдал:       — Пустая.       — Дай-ка, — попросил Влад. В свободной руке он уже держал тонкий черный шланг. А потом открыл бензобак машины, сунул один конец внутрь, а другой, едва обтерев о коленку, вставил в губы.       «И кто научил тебя отсасывать?» — хотел спросить Костя, но это, наверное, было бы слишком жестко, поэтому он сказал:       — И где ты научился бенз сливать? Прям это… спиздил батины ключи, сливаешь бенз, едем на романтик за гаражи?       — Пивчик по акции куплю, — подхватил Влад, опустив шланг в канистру и сплюнув.       Бензин с характерным звуком застучал по оцинкованному дну, потом и зашлепал. Выждав немного, они перелили его в бак мотоцикла, открыли ворота. Влад демонстративно перекрестился, когда усаживался позади.       — Я умею, но не слишком, ты держись, — попросил Костя.       — Угробить нас решил.       Амортизация оказалась отличной, мотоцикл пружинил, как дорогие кроссовки сразу после покупки. Но он, непривычно веский, первые пару метров заставлял Костю понервничать, он едва удерживал руль: тут-то Влад, до того сидевший в сторонке, испуганно прижался, обхватив его рукой поперек живота. Вскоре стало проще: миновав ворота, Костя уже довольно улыбался.       — А где ты научился?       — Да в Таиланде мопед арендовал, — признался он, от чего Влад за плечом демонстративно залился смехом.       — Серьезно? — переспросил он. — Потом ж в новостях напишут, сын Андрея Князева, тупой мажор, разбился — так золотой молодежи и надо.       Это только шутки, Костя вел очень медленно: в частном секторе вообще не разгонишься. Но звук настоящего мотоцикла все равно был приятным, гулким, и ветерок немного трепал его волосы. Крепкая рука, неосознанно стискивающая пониже ребер, да и общая возникшая близость бередили в голове что-то, что следовало бы оставить еще на съемочной площадке или дома, в общем, точно не брать с собой на Князеву дачу. Во время работы у них что-то возникло — желание самоутвердиться через внимание другого, взаимный интерес, какая-то больше чем дружеская симпатия, выраженная в соперничестве. По крайней мере, Костя столько раз замечал это, что уже устал замечать бестолку.       — Не, ты че? — отозвался он. — Напишут, что пиздатый актер, новая звезда угробил сына друга Горшка.       — Вот ты сволочь.       — А что за сцену ты устроил? — еще немного попереливав из пустого в порожнее, спросил Костя чуть более серьезно. Ему показалось, это подходящее время.       — Я еще раз извинюсь, — пообещал Влад, хотя вопрос был вообще не об этом. С таким не потолкуешь по душам. Он, как обычно, думал одно, говорил другое, а делал третье.       Так происходит и сейчас.       Ручка калитки опускается под его ладонью, затем Костя слышит неуместно вежливое:       — Всем пока.       И видит едкий взгляд, вот это детское «вы все еще пожалеете». Он, наверное, ждал, что Андрей кинется ему в ноги — дурак, — а тот устроил показательный выбор — взрослый дурак, по оценкам Кости.       — Ты меня обещал на озеро отвести! — выпаливает он, торопливо проходя вслед за Владом.       — Ничего я тебе не обещал.       — Но я…       — Помолчи, пожалуйста, — холодно просит тот, притопив пуще прежнего.       — Но я ж…       — Я знаю, что ты хочешь поговорить, я не тупой. Погоди минуту.       Костя послушно умолкает. И вроде бы теперь есть время, чтобы огранить свои мысли, придумать, что именно стоит сказать, но почему-то толком не получается. Они спешно идут вдоль высоких заборов по усыпанной щебенкой обочине, минуя плевки грязных, почти впитавшихся луж с бензиновыми глазами. Мелкие камушки из-под чужих берцев прилетают Косте под ноги, угрожая испачкать белые кроссы, шнурки которых — так и не завязанные — и без того валандаются по земле. Но он смотрит на руку впереди идущего: сигарета вместо таймера. Правда, как только Влад докуривает первую, он берет следующую, и втиснуться в этот ритуал так и не получается.       Дома кончаются, вдоль дороги встает жидкий подлесок, а в воздухе появляется душок весенней воды: она отдает и тинистым запахом загородного лета, и псарней. Эдак можно шагать до морковкиного заговенья, думает Костя, но тут Влад сворачивает с дороги и, чавкая по грязи, протискивается между хлипкими стволами, подбирается к месту в железном заборе, где не хватает нескольких прутьев, и мигом оказывается на другой стороне.       Озеро разлилось, берег утопает под тонкой пленкой воды, усыпанной прошлогодними опалыми листьями. Промочив ноги, по чужим следам, по кочкам, Костя пробирается к единственному торчащему на поверхности пирсу — самому, видимо, высокому.       — Вот тебе озеро, — наконец говорит Влад, — я слушаю.       — Ты давно узнал? — первым делом интересуется Костя.       — Давно. Еще когда учился.       Это кажется удивительным: хотя больше, наверное, потому, что сами отношения такие долгие.       — Получается, на съемках уже?.. — начинает было Костя, но осекается. Влад стопорит его недовольным, подчеркивающим неуместность пустого любопытства взглядом. Может, от этого он с такой постной миной реагировал на все Костины шутки о чересчур близком общении их героев. Тот собирается с духом и продолжает: — Смотри, ты можешь думать что угодно, но тебе самому будет проще, если ты примешь этот факт. Они взрослые люди, ты все равно ничего не поменяешь. Так надо что? Правильно, смириться и забить, — стараясь звучать как можно легче, советует он. — Ну бывают такие ситуации, люди с такой ориентацией — они этого не выбирали. В этом нет ничего такого.       — Ты че мне методичку читаешь, что думаешь, я гомофоб? — устало переспрашивает Влад таким тоном, будто ничего глупее он в жизни не слышал, и продолжает более вспыльчиво: — Я — гомофоб? Вот я? — он с болезненным смешком бросает руки вдоль тела, как бы говоря «присмотрись, баран».       Скажи почему, думает Костя, добавь, почему точно нет. Но Влад, естественно, откровениями его не балует — как никогда не баловал.       — А что тогда?       — Я просто… да я не знаю. Он постоянно мне глаза мозолит.       — Кто? Горшок?       — Да, — подтверждает Влад и хмурится, пройдясь к самому краю. Ему как будто сложно остановить свою беготню, не стоится на месте. — Всё на этом, разобрались?       Такой напыщенный, мол, «это не я нуждаюсь в разговоре, это ты меня уломал». В общем, изображает нежелание что-либо обсуждать, но на деле, решает Костя, явно только набивает себе цену. Он говорит:       — Нет, стой, погоди, — хотя чего «стоять», он не знает, к этому он был не готов. — А чего ты тогда сбежал?       Влад молчит долго, наверное, с полминуты, успевает усесться на едва просохшие, выглядящие набухшими доски пирса, но потом, когда Костя, смирившийся с сегодняшним пренебрежением к чистоте, приземляется рядом, начинает спокойным голосом:       — Да ничего. Отец просто как-то собрал… мы собрались — я, Миша и он, — и он бросил мне в лицо, что они давно в отношениях. То есть, просто чтоб ты понимал, мой крестный и мой отец в отношениях, — повторяет он, как бы давая попробовать на вкус, затем проводит раскрытыми ладонями по коленям, стирая пот. — Я как будто просто не могу принять ту часть реальности, где они вместе. И я подумал, что было бы честно, если все будет так, как было, если мы просто представим, что этого не случалось, что они не будут открыто передо мной показывать, что они пара, а я не испорчу с ними отношения.       — Эт ты зря, — простодушно подмечает Костя. Во всех подобных договоренностях, кажется ему, предусматривающих закрывание глаза на что-либо, совершенно очевиден только один факт — обоим оно выйдет боком. — Смотри, — аккуратно продолжает он, — есть такие вещи, из-за которых ты портишь жизнь себе и другим, так?       — Ну допустим.       — Значит их нужно как-то поправить, да? Ты ж не только их загоняешь, но и сам загоняешься, правильно?       — Кость, это гораздо сложнее, чем ты думаешь, — покрутив головой, отвечает Влад, закурив уже третью.       Произнося это, он принимает такой вид, будто на самом деле спрашивает: ну ты-то чем можешь помочь? Ты вообще не то. Ты ничего не понимаешь. Явно хочет видеть на месте Кости другого — Андрея, конечно, — только вот они устроили представление на крыльце, и Влад, вместо того, чтобы поговорить, убежал, сверкая пятками.       — Потому что дело не только в том, что они вместе, — продолжает он, — дело в том, как вел себя Горшок на протяжении просто всей моей жизни — всего того времени, которое я его знаю, — голос звучит обиженно, требует участия. — И отец позвал затусить на выходных, и я подумал: «Блин, прикольно, семейный отдых», а потом он совершенно спокойно пишет, что Миша будет с нами, и я такой: «Ну блин, а почему так, почему мы не можем просто побыть вдвоем, неужели Миша обязателен, неужели мне не хватило того, что я в детстве узнал слово ‘‘героин’’ лет в восемь» и так далее.       — И поэтому ты позвал меня, — тут же, как только понимает, говорит Костя.       — Н-нет, не только. Я всегда тебе рад, ну че ты, — заверяет Влад, но ставшее немного испуганным выражение лица выдает его с потрохами.       — Ладно, — опустив эти мелочи, решается Костя, — это не мое дело, но я все равно скажу, что эти самонаебки никогда не работают. Ты ж сам видишь. Нельзя просто договориться, что чего-то не было. Да?       В ответ Влад пожимает плечами — смешной. Интересно, что он себе надумал? Вот, мол, сейчас снова закроет глаза, проснется на утро и забудет, как страшный сон? Какой же он все-таки зеленый.       — Пока Горшок не нравится тебе, он продолжает нравиться твоему отцу, — настаивает Костя. — А спишь-то с ним не ты, поэтому, на твоем месте, я бы все решил и просто позволил им быть вместе. Это крипово видеть, я понимаю, как они обнимаются или… — тут он примолкает, понимая, что лучше не продолжать. — Но мне кажется, чем чаще с этим сталкиваться, тем больше ты будешь привыкать. Иначе ты просто рискуешь потерять их обоих. Нельзя просить выбирать между тобой и, ну ты понял. Как минимум, тебе стоит сказать все, как есть. Потому что, мне кажется, Князь вообще не вдупляет — в смысле, мне кажется, он держит его рядом, потому что боится тебя. Ему важно, что ты думаешь — они ж так шугаются. Че ты, блин, ревнуешь, как маленький: вот будет у тебя девчонка-мальчонка, ты что, без папкиного благословения не проживешь? А он почему не должен прожить? Не дури, он ж не от тебя ушел, а от жены.       Закончив, Костя вылупляется во все глаза, в желудке как будто разливается мерзкий кисель со льдом: вот сейчас-то его не смогут проигнорировать. Ну же, думает он, пусть он просто отреагирует, и тогда все станет совсем по-другому.       — Я не хочу говорить первым, — капризно признается Влад. Только и всего. То ли «девчонки-мальчонки» его сейчас совсем не занимают, то ли он специально.       — О-о-о, — гудит Костя. — Приехали. И почему?       — Да потому что! Почему я-то?       — Это ребячество. Надо заботиться о своих стариках. Ты ж на самом-то деле не мелкан, ну. Что такое возраст, да? Это когда решаешь проблемы, чтобы сделать себе проще. А вот так носиться с какой-то там гордостью тупой — это ж хуйня. Чем дольше носишься, тем тебе ж самому хуже. Ты ж просто, как, знаешь, говорят, — бросаешься камнями в стеклянном доме. Собственном.       В ответ Влад хмыкает и снова долго молчит, методично затягивается, выдыхает. Иногда его лицо меняется, и кажется, он вот-вот что-то возразит, но затем вновь становится спокойным.       — Прости, что с приглашением так глупо получилось, — наконец говорит он.       — Зубы мне не заговаривай. Сейчас вернешься и пойдешь к Андрею, так? Мужик или где?       — Не начинай, — поморщившись, отмахивается Влад. — Посмотрим. Я хуй знает, что сказать.       — Пап, прости дурака, — чуть измененным голосом начинает Костя, простодушно укладывая руку ему на плечо, стискивает для поддержки, — а дальше сами разберетесь.       — Пап, а Горшок может постоять в соседней комнате хотя бы одну минуту? — иронично подхватывает Влад тем же тоном. И даже лицом отыгрывает приторное недоумение.       — Пап, в глаза мне смотри. Миш — постой там, — продолжает Костя, разулыбавшись и тыча пальцем в сторону.       — Не-не-не, не то. Миш, я там видел какой-то странный пакетик под сиденьем мотоцикла, это не твой? Так на год можно спровадить.       — Эй, жестко! — вскрикивает Костя. Но у самого на душе как-то легче от того, что теперь они разбили эту печать — можно просто сидеть на загаженном пирсе и смеяться над глупостями. — Давай, — подбадривает он, еще раз сжав плечо, — я Горшка подержу. Ну или постою на шухере у гаража. Давай-давай, идем, — настойчиво просит он, пытаясь заглянуть в лицо.       Влад нервно облизывается и поднимает глаза, смотрит присмиревшим, благодарным взглядом. В воздухе возникает странное дребезжание — вот сейчас, еще доля секунды, и он напускно засмеется или разозлится, чтобы спугнуть возникшую близость. Подобное было столько раз, что Костя успел заметить все мимические особенности: как поднимаются брови, как в ухмылке вминается уголок губы, как глаза, быстро скакнув вверх, опускаются к полу. Но ему не хочется этого допустить: сочувствие всегда напоминает о симпатии, как упавший на дно камень поднимает вихрь вроде бы спокойного песка. Он резко вытягивает голову и прижимается к чужим губам — странно, но они натурально сладкие.       Миг-секунда, а затем — болезненный толчок в грудь. Костя неловко, не успев схватиться рукой, слетает с пирса и оказывается почти по колено в воде. Ледяные брызги от этого бултыхания долетают до лица. Кроссовки вязнут в мягком, затягивающем иле.       — Да вы все здесь, что ли, ебанутые? — прикрикивает сверху Влад, а потом оборачивается и резво забегает на прилежащий пригорок, чуть забуксовав в грязи.       Блять, думает Костя, блять-блять-блять, ну почему он такой дурак?       — Да и хуй с тобой, — тихонько, для личного удовлетворения, в знак самоутешения проговаривает он вслух. Как будто его снимают, и герой не должен показаться совсем уж пропащим.       Влага быстро взбирается по штанам до самой ширинки. В висках бьет что-то общее между паникой, обидой и злостью. Костя скулит, проводит ладонями по лицу, зачесывает назад волосы и с трудом начинает переставлять ноги, производя характерный для хождения в воде плеск. Чем дольше оттягиваешь решающий момент, тем позже тебя обламывают — вот и все, чему его научили эти выходные.       — Молодой человек, это частная территория, — вдруг доносится слева. Костя поворачивается — на берегу стоит невесть откуда взявшийся мужик в резиновых сапогах и куртке с камуфляжным орнаментом. — Тут платная рыбалка, — настороженно продолжает тот.       — А похоже, блять, что я рыбу ловлю?! — начав еще яростнее перебирать ногами, на ходу грубит Костя, хотя накричать сейчас хочется явно не на сторожа.       Оставляя за собой комки грязи, он выбирается на асфальт, крутит головой. Влад уже далеко — топает, ковыряясь в телефоне, должно быть, заказывает такси — в обратной стороне от дома. Косте тоже не хочется идти к Кишам, но выглядит он, как черт-те что, да и вещи в спешке остались в особняке Князя.       Странно, но еще вчера он так пекся о том, чтобы всем здесь угодить, а сейчас — сейчас водянисто-коричневые следы его мокрых босых ног петляют по первому этажу, на пути остаются лужи.       — Ты один? — спрашивает Миша, обернувшись с дивана. — Че с тобой? — добавляет он, поднимаясь.       — В воду упал. Есть какие штаны?       — Идем, — не задавая лишних вопросов, приглашает он.       — А Андрей где?       Костя думает, что как бы неловко ни было, он все-таки скажет ему: что Влад не стыдится, что Влад ревнует к Мише, что Влад не гомофоб и что он даже согласился бы на разговор — если б Костя все не испортил. Теперь он надеется, что хоть чем-то поможет: они же совсем не слышат друг друга.       — Он не выйдет, — сообщает Горшок оборонительным, не терпящим возражений тоном. Затем, погруженный в свои мысли, спускается в подвал, открывает уже знакомый Косте шкаф, методично перебирает вещи. Отдает черные носки, джинсы, берцы и даже видавшую виды кожаную куртку.       — Спасибо огромное, я верну, — понуро обещает Костя, с трудом стягивая промокшую одежду прямо на пол. «…через Влада отдам» застревает в горле — это теперь вряд ли.       — Оставь себе, — отмахивается Горшок и зыркает как-то по-особенному благосклонно, как будто кожей чувствует, что произошло на озере. — Ты нормально поработал, заслужил, я ночью посмотрел, — с грустной улыбкой бросает он и, развернувшись, уходит, не считая, видно, нужным выдержать формальное прощание.       Посмотрел, эхом гуляет в Костиной голове, оценил. Это ведь все, чего он хотел еще сутки назад. А теперь, никем не провожаемый, он выходит за калитку с головы до ног одетый в вещи Кишей. В рюкзаке лежит кастомная салатница, сделанная руками Князя. «Наш мастер по ядам» написано там над портретом Влада — и это, кажется, правда. Потому что, несмотря на все подарки, несмотря на долгожданное признание, у Кости будто все валится из рук — и если не врать себе, все, кажется, из рук вон плохо.