Glass house

9

      Костя ковыряет ложкой затвердевшее пирожное «Муравейник» и прихлебывает чай из чашки с мультяшными львенком и черепахой. Допивать совсем не хочется, но закончить начатое нужно вроде как из уважения к работе дышащего на ладан электрочайника. К тому же ему нечем себя развлечь, а разве есть более приличествующее гостю занятие?       В ленте, как на зло, не попадается ничего интересного. Как бывает всегда, если хочется найти в ней убежище. Вероятно, Костя ни на что толком не смотрит — он листает, чтобы листать.       Когда от Влада приходит войс, он нажимает на оповещение быстрее, чем оно успевает полностью вылезть на шапку экрана. «Они здесь», — в две секунды облегченно отчитывается тот, а на фоне доносится шум других голосов. Чудится Мишин выкрик, если быть точным.       Костя улыбается и методично отбирает все радостные эмодзи из длинного списка. «Мы только Сашку отвезем, потом домой», — записывает Влад следом. «Горшок обещал тебя расцеловать — так что, не знаю, спрячься, может», — со смешком произносит он.       «Может ты передашь?» — набирает Костя, но стирает. Ищет стикер, но не находит, пытается придумать что-то остроумное, но сдается. Еще раз набирает то же сообщение, но не успевает отправить. «…ичего на самом деле тако…» — обрывочно доносится из динамика Мишиным голосом. «Там мама сейчас приедет, чтобы Алиску забрать», «Может раньше нас будет», «Не пугайся!» — уже текстом дописывает Влад. А затем, немного погодя, добавляет: «Если совсем не хочешь, можешь дверь открытой оставить и на такси домой», «Это окей».       «Да я только рад», — отправляет Костя и разом допивает чай. На язык со дна ложится плохо размешанный сахар, тает, оставляет кислый привкус.       Ему не страшно. Кажется, ему даже любопытно. Он не знает, где живет Ольга, но прикидывает, что околачивать углы до приезда остальных придется не меньше часа. И любое общение поможет скрасить ощущение неустроенности в чужом доме. Он не из тех, кто тяготится новыми знакомствами — скорее наоборот.       — Вот как, оказывается! У тебя единственного голова, а не репка, — Агата говорит это с порога. Звучит заученно, будто она придумала это десять звонков назад и уже привыкла к подходящей реакции. Она по-хозяйски проходит в квартиру, запуская с собой запах свежей краски из парадной.       Костя переминается в коридорчике и ловит себя на том, что выпрямляет спину и поправляет волосы.       — Да я просто… внимательный, наверное.       — Нет-нет, если б не ты, я не знаю. Они такие — ну понятно, чья кровь. Так бы и сидели там до теть Таниного приезда. Ужас какой-то, это не дети — это у-жас.       — Возраст просто такой… Время чудить. Хотите чай?       — А ромашка есть?       — Поищу, — вызывается Костя. Агата, разувшись, проскальзывает мимо.       — А, точно, ты же в первый раз, наверное? — оглянувшись, спрашивает она. — Ну и нора у них тут, как сами себя находят…       — Да уютно, нормально, — заступнически отвечает Костя, озираясь. — Я неприхотливый.       — Ой, не надо.       — Ну правда!       — Друг Владюши, хороший мальчик, я запишу, — подтрунивает Агата и проходит мыть руки.       — Владюши, — с усмешкой повторяет Костя.       — А как еще, оба Дюши.       — Да как-то… А я Костя, если что, — представляется он, подумав, что расчет на то, что Агата знает его, мог оказаться неверным.       — А я знаю, если что. В квартире же только и разговоров, что о Косте.       Он улыбается во весь рот и думает, как лучше показать, что он уловил отсылку на «Достучаться до небес», но, видимо, думает слишком долго, потому что Агата уже спрашивает:       — А ты будешь ромашку?       — Я три чашки чая выпил, так что да. Да, определено.       — Гулять так гулять.       — Давайте я заварю. Я с чайником уже на ты.       — А что с ним?       — Да током бьется, ниче такого.       Агата демонстративно закатывает глаза, вздыхает.       — Надо им новый купить, а то девочек еще, не дай бог, ударит.       — Да. Ну и мальчиков тоже — не очень током-то.       — Ничего, меньше грима. У Мишки волосы сами — вжух.       Костя глядит на расставленные над головой Агаты пальцы, и его губы сами расползаются по сторонам. Такого он не ожидал. Украдкой он набирает: «Твоя мама приехала», «Вообще прикольная». Из тех, кому не страшно смотреть в глаза, додумывает он про себя и оставляет пахучие пакетики завариваться, накрыв чашки цветастыми блюдцами. Затем видит в чате ответ: «Что за двусмысленный посыл». «Ну ты вообще дурак что ли», — отправляет Костя и блокирует экран.       В квартире только и разговоров, что о нем, бьется в голове пинбольным шариком. Это тешит самолюбие, чешет подозрения.       — А вы как? На такси?       — Да, я сегодня не за рулем. Хочешь если, можем не ромашку, а покрепче чего? Я мартини пью.       — А я за рулем. Миша просто на моей машине уехал. Но давайте я налью, — спохватывается Костя.       — Да не, ромашка так ромашка… Это он Сашку везет? У Ольки сегодня стресс за стрессом, — добавляет Агата с явным намеком на сплетню.       — А он нормально вроде. Ну Влад с ним ездил, по крайней мере, не знаю. Живой, — состроив непонимающее выражение, отзывается он.       — Да нормально, конечно! На электросамокате осенью в заградительную цепь въехал, чуть не расшибся.       Костя смеется и стесняется того, что смеется. Агате позволено то, что не позволено ему, но быть доверенным лицом, при котором можно так стебаться — приятно. Полуночный разговор дается ему на удивление легко.       Агата не выглядит наспех одетой или взлохмаченной — даже наоборот, нарядной, но на ней виден отпечаток недавнего стресса. Она то балагурит, то резко серьезнеет. А истратив весь запас подкупающих шуток, оседает и начинает расспрашивать его про работу дворником, про то, как ему пришелся Миша, про съемки и положение актеров в России…       — Влад на тебя равняется, — в очередной раз кивнув, выдает она.       — Да нет… да в смысле, это я от него постоянно энергией заряжаюсь. Это вообще очень круто, когда с партнером на площадке такой коннект. Связь, я имею в виду.       — Я знаю, что такое коннект.       — Да я на всякий случай просто, — сжав ладони коленями, оправдывается Костя.       — И коннект, и кринж, и киннить — поживи с детьми, не такого нахватаешься.       — Я не знаю, что такое «киннить», — признает он.       Агате явно нравится, она довольно усмехается.       — Ничего не теряешь, не переживай.       — Ну вот так потом отстану от молодежи и все. Буду ходить такой: «Атас? Ништяк? Шухер? Кто-нибудь тут меня понимает?»       — Лучше так! А то иногда кажется, они слова больше трех букв осилить не могут. Ну это стрем! Мам, сек. Движ! — произнося это, она в страхе передергивает плечами.       — Со мной Влад вообще только стикерами общается, по-моему.       — Да! Их там столько. Я иногда, слушай, я иногда получу от него жирную собаку, и вот думаю… Я — жирная собака? Он — жирная собака? Просто почему жирная собака?       — Так она типа улыбается. Он мне тоже шлет. Ну просто как «смешно».       — А почему смешно — это жирная собака? Новый уровень наскальной живописи уже, я не могу. Это вы хорошо друг друга понимаете, а у меня просто ребусы!       — Да для меня тоже иногда, — мягко улыбнувшись, соглашается Костя. Отпивает еще ромашки.       Агата примолкает, пару раз бессмысленно поворачивает чашку и говорит:       — Я рада, что вы помирились.       — А вы знаете, что мы ссорились? — аккуратно узнает Костя, стараясь не выдавать удивления. Но брови сами ползут вверх.       — А ты не заметил? У Князевых на лице всегда все написано. Вот у меня проживало лицо мировой скорби.       Костя вдруг понимает, что его подловили: наверняка Агата сказала наугад, но попала в точку.       — Курсировал от кухни до дивана, — иронично продолжает она, — в парк мы идти не хотим, в настолку мы играть не хотим. Даже гитару откопал и что-то себе бренчал. Думаю, ну все, скоро бутылка вина и фильм «Красотка»…       — И ведро мороженого, — прибавляет Костя.       Ему неловко узнавать то, о чем он знать не должен, но одновременно хочется расспросить об этом во всех подробностях. Он бы и впрямь обрадовался быть тому причиной, жаль, другая, более вдумчивая, его часть понимает, что дело может оказаться и в Князе.       — Да-да-да! И пижамная вечеринка, — подхватывает Агата.       — Я не уверен, на самом деле, что мы помирились. Просто тут повод такой: девочки, я предложил помочь, ну и как-то так. Само замялось.       — А что случилось?       — Да там такое, рабочее, неинтересное, — обходит ответ Костя. — Он все равно обижается, мне кажется. Хотя мы оба… ну того, — он всплескивает руками, как бы показывая взрыв.       — Дай ему время, — немного подумав, снисходительно говорит Агата. — Он сам себе на уме. Потом сам заговорит, он всегда так, — она еще ненадолго примолкает, но потом рассудительно добавляет: — Рациональный, а не эмоциональный, наверное.       — Да, наверное.       Костя пожимает плечами, скользит взглядом по ландшафту заваленного подоконника, смотрится в двоящееся отражение на балконной двери.       — А я наоборот, наверное, — прибавляет он. — Делаю, потом такой: «Стоп, это надо отрефлексировать».       — Ну видишь, они знали, кого звать на роли.       — Да не, я же — где Горшок и где я? Нет, просто ну вот так. Я много думаю, на самом деле, я работаю когда, постоянно что-то в голове…       — Нет, погоди, стой, я тебя обидела? — перебивает Агата. — Я только в хорошем смысле. Я и над Мишкой-то очень любя. Это же творческая заточка, я совсем без каких-то там…       — Не-не, ниче не обидели, — Костя трясет головой. — Я вслух рассуждал просто.       — Точно?       — Да, — уверенно выдает он.       Агата улыбается в чашку, но затем еще несколько раз извиняется.       От ромашки на дне остается только осадок, разговор потихоньку доходит до долгих историй, и оба начинают скрытно зевать. Костя привык ложиться пораньше, а время перевалило глубоко за полночь. К тому же ему спокойно, можно сказать, хорошо.       Речь идет о детских проделках Влада, когда дверь открывается, разом запустив в квартиру нестройный шум. Костя подскакивает первым.       — Здорова! — он выкатывается в прихожую походкой детского аниматора. Разрозненно хлопает вошедших по плечам, чувствует, как его самого трогают тут и там.       Князь залихватски говорит о том, что они «бойцы», перемежая это с «ребятами», одновременно с ним Миша пытается доложить все, что произошло в квартире, и, не чинясь, лезет обниматься. От Агаты вновь слышится слово «репка», Влад, вытянув шею, шепчет что-то Алисе на ухо. Та выглядит стушевавшейся, но подает ладошку, когда Костя отбивает ей пять. Спустя пару секунд Влад бросает на него косой взгляд, молча извиняясь за устроенный балаган. Чтобы не потеряться в общей сутолоке, он цепляется за него, отслеживает движения.       От мелких переговоров в квартире будто гудит пчелиный рой. Ухватывая обрывки, Костя не может сложить общей картины, но настроение ему нравится. Он стоит под Мишиной рукой, дружески заброшенной на плечо. Большущая ладонь одобрительно треплет его, а потом сжимает, качает туда-сюда. По его лицу то и дело щекотно проезжаются седые пряди. Кажется, всем некуда выплеснуть радость, кроме как в то, чтобы хвалить его.       От на всякой случай бессменно удерживаемой в этой неразберихе улыбки болят губы. Он чувствует самую простую радость: незамысловатую, почти детскую. Каждый говорит с каждым, и каждый упоминает его. По большому счету, им не за что его благодарить, и все-таки все сложилось правильно, как надо. Теперь вся семья в сборе и проживает момент осознания, что они очутились в истории, которую будут пересказывать на застольях. Все страшное — позади, все нервы отыграли достойно.       Князь вдруг уходит в кухню, а вернувшись, сует Косте в руки бутылку Dalmore — виски с узнаваемыми оленьими рогами на этикетке. Бутылка в цену его машины, соображает Костя, и отказывается: крутит головой, машет руками. Князь деланно суровеет, грозится, бычит плечи. Миша усиливает захват. Приходится согласиться, промямлив:       — Это слишком дорого.       — Да забей.       Влад первым проходит в комнату, пригласительно тряхнув головой. Костя, оставив бутылку на тумбе под зеркалом, следует за ним и даже успевает заметить, с какой размашистой усталостью тот валится на диван. Откидывает голову на спинку, сонно моргает и тихо спрашивает:       — Че как?       — С мамой? Отлично.       Влад кивает, потягивается и, зевнув, поджимает под себя ноги, выпятив вперед острые колени. Объемные джинсы топорщатся полыми складками, и он выглядит меньше, чем есть на самом деле.       — Заказали пиццу и смотрели «Очень странные дела», — отчитывается он, видимо, заметив, что Костя ждет.       — Вайбово, че, — отвечает тот, откинув пару подушек и усаживаясь рядом.       — И не говори. Я с завтрашнего дня планирую так же.       — Агата сказала, ты всю неделю не выпадаешь из ритма.       — Вы сплетничали обо мне? — Влад оживляется, смотрит пристально. — Это нечестно.       — Да ладно тебе. На детских фотках ты вообще пиздец милый.       — На?.. Не-ет, — он неловко смеется, трясет головой. — Нет, только не говори, что…       — Да-а, — Костя с пониманием дела наклоняет голову.       — Какой кошмар… Я вырос! — с затравленным смешком уверяет Влад.       Костя тянет уголки рта вниз и поднимает брови.       — Да?       — Блин, да ты врешь! — вдруг догадывается тот. — Она бы никогда не стала показывать!       Костя смеется и отпихивает ладонь, прилетевшую ему в плечо. Влад снова притуляет голову на спинку дивана, потуже сворачивается в клубок. Его глаза изучают что-то на истертом ковре, брови хмурятся, между ними залегает прямая морщинка.       — Устал? — спрашивает он, отвлеченно крутясь пальцами у щиколотки. Резинка носков, теперь приспущенная, оставила на ней розовые вмятинки.       — А как еще.       — Я хотел серьезное сказать на самом деле… — едва шевеля губами начинает Влад, потом тихо прокашливается. Голос ночных войсов, хорошо знакомый, но не слишком разборчивый и сдавленный придыханием. — Это круто, что я могу на тебя расчитывать. Что-то такое, короче, просто хочу вербализировать. Я даже не про ключи, это ерунда, просто ты…       Косте приходится пересесть и наклониться, чтобы слышать слова за фоновым шумом, доносящимся из кухни. Какой-то его части кажется, что Влад специально лепечет насколько возможно невнятно и будет рад, если от него ускользнет что-то из сказанного.       — …ты так спокойно к этому относишься, — хрипло продолжает тот, поднявшись ладонями к коленям. — Я раньше вообще никого не втягивал в это. Я к тому что, ну вот моя семья — это моя семья, они все ну странные, я как-то… — он пожимается, облизывает губы. — Не то чтобы стеснялся, это нет, но просто, блин, понимаешь, тут то темные, блять, тайны, то Миша не в адеквате, то еще что, — иронично расписывает он. — Как будто чтобы нормально относиться, надо все знать, знать, что к чему вообще. На что надо глаза закрывать или, ну ты понял, наверное? — Костя угукает. — А с тобой настолько проще все. И мне самому проще стало. Помнишь «Монстры на каникулах»?       — Да, — неуверенно отзывается Костя. Влад отрешенно улыбается и поясняет:       — Ну там просто тоже поц пришел в вампирский замок, и как-то оказалось, что не все так страшно, если смотреть, как он. Открыто, что ли. И вот — сэйм, — он кивает сам себе, прокручивая сережку в ухе. — У меня градус сложности очень снизился, я как-то по-другому теперь могу на это смотреть. На наш вампирский замок.       — Они с девочкой-вампиршей потом поженились, — быстро вставляет Костя, испугавшись, что мысль уйдет вперед, и шутка останется не у дел, но тут же чувствует себя олухом.       — Да, — усмехнувшись и повысив громкость, соглашается Влад. — И у них сын потом родился, и все боялись, что он не вампир.       Костя смотрит, не отрываясь. Нет никаких сомнений, что его не поняли нарочно. Влад наконец вопрошающе поднимает глаза.       — Я просто хочу сказать, что ты тоже… короче, не бойся просить, если нужно что-то, — произносит он вслух. И уже более застенчиво, выкручивая пальцами складки на джинсах, прибавляет: — Ответишь что-нибудь?       Костя преувеличенно раздувает щеки и, подержав воздух, медленно выдыхает.       — Да прикольно. Прикольно, что так. Я ж только рад.       Он проводит по волосам, прочесывая, и думает, как лучше выразить мысль. Кажется, все складывается лучше, чем он ожидал. Кажется, он занял на зависть выигрышную позицию, и осталось только ничего не испортить.       — Мне нравится вот так… — теперь и он ведет руками по джинсам. — Ну, раньше мы только на работе с тобой были вместе, а теперь — мы вон с мамой твоей ромашку пили.       Влад начинает хихикать.       — Что?! — тут же спрашивает Костя, не понимая, где в этом «Сапере» он уже успел подорваться.       — Нет, ничего.       — Ну что?!       — Да блин, ты второй раз про маму просто. Не понимаю, кто тебе больше нравится, она или я.       — Ну ты дурак? — под разгорающиеся смешки спрашивает Костя. — Нет, ты дурак, я вижу. По глазам вижу, что дурак.       — Влад, ну скажи, что поехали! — требовательно доносится от двери.       Оба выпрямляются. Костя испуганно выдыхает — ему разом становится не по себе. Они не делали ничего предосудительного, но хватает и того, что он был застан в предосудительных мыслях.       — Алис, а то они меня послушают, — бурчит Влад. — Я вообще сейчас с вами не поеду — потом догоню.       — Я спать хочу, — наверняка зная, на что давить, аргументирует она.       — Да ла-адно тебе, — примирительно тянет Костя. Какая же колючка, думает он про себя.       — Лан, пойдем, — отвечает Влад, поднимаясь. Он слегка прихрамывает на левую, видимо, затекшую или натертую ногу.       Все трое лениво плетутся в кухню.       — О, ребят! — вскрикивает Горшок, налетев на них взглядом. Как будто ждал. — А давайте это, в среду вместе все на сцену выйдем. Ну мы, в смысле — вы, Сашка, мы. Ну хотели же. Пока в Питере.       Костя пробегает глазами по радостным лицам и быстро кивает, как вдруг Влад отвечает:       — Я тебе уже говорил, что не получится, — в его голосе больше возмущения, чем досады. Вроде как «почему ты не запомнил, что я говорил». — Я в Москву. Я на утро уже билеты взял.       Окружающие улыбки облетают запоздало, как не сразу отклеивающиеся стикеры на рассохшемся клею. Костя и сам понимает, что стоит сменить выражение, только через долгую секунду. Тишина устанавливается не сразу, но вскоре все мелкие фразы обрываются. Какое-то время уходит на непонимающее моргание.       Влад стыдливо обводит глазами плинтусы, но на его лице заметен отпечаток небрежности.       — Ну началось! Ну все согласны уже, — нетерпеливо убеждает Миша.       Влад разыгрывает недоумение:       — Я не согласен?       Это так некстати, думает Костя, совершенно не вовремя. Неловкость висит в воздухе.       «Полегче», — хочет сказать он, но не может. Пытается выразить это глазами и бровями, но Мишиного таланта у него, к несчастью, нет. И то, как все остальные наблюдают за ними, делает ситуацию только хуже.       Влад, держащий руки на Алисиных плечах, смотрит перед собой с упертостью барана, как вдруг Агата, заглянув в телефон, спасительно восклицает:       — Ладно, все, у нас такси подъехало.       Обманывает, чтобы выручить, решает Костя.       — Ладно, да, это позже, — подхватывает за ней Князь. — Время уже.       Он стискивает Агату, чуть не подняв от пола, затем выразительно пучит глаза в сторону Алиски, но, покачав головой, обнимает и ее.       — Ладно, — третьим подает голос Горшок. — Давайте там, осторожно.       Они еще недолго прощаются.       — Тебя ждать сегодня? — спрашивает Агата, уже стоя в проеме распахнутой двери.       — Да-да. Ночью или с утра, не знаю, — рассеянно отвечает Влад.       В квартиру вновь залетает режущий горло запах краски, и дверь закрывается. Влад, отпустивший сестру, неприкаянно помахивает руками, легонько ударяется ими о бедра. Миша, закрыв замок, поворачивается и издевательски цыкает, лукаво щурится.       — Вот так вот, — подытоживает он, а затем, проходя в комнату, прибавляет в третьем лице: — Че говнится?       В пьесах такие реплики помечают «в сторону» или «про себя». Но они не на сцене, и Влад его слышит. Он медленно прикрывает веки — злится — и говорит:       — Я курить.       — Мих, — внушительно зовет Князь, проходя в комнату вслед за ним.       — Один момент, — просит Костя. — Сек.       — Ну что еще? — спрашивает Влад.       Костя указывает глазами в сторону кухни, то есть балкона. Берет со стола пачку сигарет, вышагивает на холодную плитку, протискивается в строю банок; сильно прогнувшись назад, открывает высокое окно и сразу заходит с козырей:       — Ради бога, ну че ты капризничаешь?       Явно недовольный журением, Влад откидывает затылок назад и морщится так, будто устал от разговора еще до его начала.       — Где я капризничаю? Я тебе уже объяснял. Ты не видишь разницы между капризом и тем?..       — И до среды ты подождать не можешь? — Костя карикатурно всплескивает руками. — Это не мое дело, конечно…       — Да я вижу, какое не твое.       Влад облокачивается на стену, прикуривает и подначивающе дергает головой — мол, выкладывай.       — Ну хватит тебе, — стараясь одной фразой передать понимание его обиды, начинает Костя. — Ты сам им то запрещаешь, то разрешаешь, то вон Горшка посылаешь, то Алиску — они все вокруг тебя прыгают, ну. Москва без тебя постоит.       Влад молчит. Взгляд неприятно решительный. Одежда измята долгим днем и поездками в машине, на плечах до сих пор висит Костин рабочий пуховик. Он молчит специально: ни возражения, ни согласия, как будто один отказ отвечать должен что-то значить.       — Ну а что надо? — наконец произносит он. — Ужаться, да? Я ему уже сказал, а он потом как ни в чем не бывало снова. И зачем тогда? Как ты не понима…       — Но они же расстроятся. Как ты не понимаешь?       Влад упирается из принципа, решает Костя, лишь бы не дать себя продавить. И взгляд такой, будто в возможности подчиниться он видит крайнюю степень унижения. Костя делает голос еще мягче и продолжает:       — Я ж как лучше хочу. Кто-то должен иногда, ну… Если я начну творить хуйню, можешь тоже — можешь тоже, я не против, — распахнув глаза пошире, почти радостно прибавляет он, словно находит решение. — Мы же не чужие.       Влад хмурится и выпускает клубок дыма. Стоит, держа ногу на банке с огурцами и уперев одну руку в бок, — выглядит очень сценически. На лице озарением зажигается ехидная, глумливая улыбка, и он отвечает:       — Прекращай целоваться с друзьями. Это вот хуйня как она есть.       — Да я…       — Я не тупой, я не верю, что ты таким занимаешься, — резко добавляет Влад.       — Спасибо, — со странным облегчением выдает Костя.       — Что спасибо-то?       — Что не веришь.       — Да блин, Кость!       — Мы вообще сейчас о другом, — пытается напомнить тот.       — Ну класс, а давай об этом. Или это не та хуйня, которую надо обсуждать? Давай, почему нет?       — Я уже все объяснил.       — Исчерпывающе.       Ситуация выходит из-под контроля. В Костиной голове все выглядело иначе. Разве так сложно, думает он, разве нельзя просто прислушаться? Кто еще готов рискнуть хорошим к себе отношением, чтобы сказать правду? Хотя еще минуту назад, ему вовсе не казалось, что он чем-то рискует.       — Ну что ты меня мучаешь? — почти заскулив, спрашивает он. Эта детская манипуляция мнится ему выручай-соломинкой.       — Я тебя не мучаю, что за глупость.       Еще до того, как Костя успевает ответить, Влад сухо продолжает:       — Но с отцом я разберусь сам. И с остальным тоже.       — Ясно, — саркастично отзывается Костя. — Как до этого разобрался.       — Вот уж куда бы я без тебя… Слушай, все.       — Все.       В своей упертости он попросту неисправимый, думает Костя, как вдруг желание продолжить гаденькую перепалку возобладает, и он решает съязвить вслух:       — Ты неисправимый.       — А ты, я даже не знаю, поищи кого-то, кого не надо исправлять. Мой тебе совет.       Надо же было так вывернуть. Костя уязвленно поджимает губы и отводит взгляд за рамку окна. Ему вспоминается Агата, ее слова о том, что стоит дать Владу время, и теперь он жалеет, что вообще ввязался защищать Мишу. Слово за слово они разругались — расчудесно.       — Блять, — вдруг шепчет он, потому что по недосмотру отросший на кончике пепел падает не за окно, а на пол. В попытке поймать его он неуклюже хлопает себя по груди.       Влад прослеживает за серым комочком и, взяв из угла какую-то старую газету, опускается на корточки, пытается задуть его на бумагу. Костя тоже садится и одним точным выдохом закатывает невесомый цилиндрик до самой середины полосы. Они переглядываются: конфликтность ощутимо притухает.       — Ну извини, — резко поднявшись, просит Костя. — Я просто тоже не хочу, чтобы ты уезжал. Я б лучше на концерт сходил.       — А я нет, — вытряхнув газету и откинув ее в угол, напоминает Влад. — И не буду сдавать билеты, если Горшку опять что-то в голову взбрело. И жизни учить меня не надо.       — Да ну кто учит-то?       — Ты. И я не понимаю зачем? Перед Горшком выслужиться?       — Да нет же, — Костя всплескивает руками, но продолжить не успевает. Влад пародийно перечисляет:       — Ты капризничаешь, ты творишь хуйню. Ну супер.       — Ну блин, — заунывно тянет Костя, — я не так хотел. Это общее что-то, какая-то отметина такая — ну примирение. Все вместе же.       — В другой раз, — устало подводит черту Влад.       — Как скажешь. Просто они все такие, — еще раз пытается объясниться Костя, — ну ты их видел? Перепугались, потом радуются, я не знаю, у меня душа за них болит.       — Ну а я-то главный злодей.       — Конечно! — Костя смеется, но Влад смотрит на него не более благосклонно, чем раньше. — Ну и че ты обижаешься? — тронув его локоть, спрашивает он.       — Потому что не надо меня воспитывать.       — Да кто тебя во?..       — Да не перебивай хоть минуту! — вскипает Влад.       — Прости.       Влад сопит, будто забыл, что хотел сказать или сбился с мысли. Складывает руки на раме окна и облокачивается.       — Эй, — зовет Костя.       — Да я просто не знаю, есть в этом смысл вообще? Объяснять. Типа, блять, не надо меня учить, и не надо напрыгивать на меня, или там… Нет, ты правда не понимаешь?       Костя загнанно примолкает, разглядывает стоящие кругом банки, поднимается глазами по торчащим в углу лыжам к сдутому тьюбингу, висящему под самым потолком.       — Да понимаю я все, — бессильно отзывается он. — Доволен?       — Да, доволен.       Дожал и доволен, думает Костя.       — Слушай, — он протягивает перед собой раскрытую ладонь. Влад недоверчиво осматривает ее — так, будто ему нечего в нее положить, и спрашивает:       — Что?       — Дай руку.       Влад, перехватив уже вторую по счету сигарету, подает не ту, а потом, еще раз перехватив, ту ладонь. Сцепленные, они расслабленно опускаются. Ощущение непривычное, заметно отличающееся от прошлого опыта.       — Я не собирался на тебя наезжать, — пытаясь обвыкнуться и с рукой в руке, и с новым направлением разговора, уверяет Костя. — Я просто подыгрываю — хочу, чтоб вы уже все решили, ну да? Чтобы ты такой: «Ну он мне помог, может, я больше не буду морозиться». Я не специально. Я типа: «Ну, так я уж точно не проебусь» и естественно, — иронично упирает на слово он, — я проебываюсь. Понимаешь? И не надо мне тебя исправлять, мне же наоборот, наоборот, — Костя набирает побольше воздуха в грудь, — нравится, как есть.       — Я…       — Но если б ты, — не дав ответить, с расстановкой продолжает Костя и даже тычет пальцем, — решил прыгнуть на меня, как ты это называешь, я бы тебе простил. Потому что, ну а как это скажешь? — он снова собирается с силами, чтобы сформулировать все железно, без разночтений: — Ты мне нравишься? Да? И я косячный, прости, правда, — тараторит он сразу после, чтобы не оставлять признание висеть в голом воздухе.       Потупившись, Влад улыбается. Шире-шире, а затем и оголив зубы.       — Я тоже косячный, — первым делом признает он, то ли от неловкости, то ли от удовольствия наклонив голову набок. — И ты мне тоже, в принципе, только…       — Только что? — тут же скрывшись за безразличной интонацией, узнает Костя.       — У меня свои загоны, — спазматически нахмурившись, отвечает Влад. Он прокатывает голову по одному и другому плечу. Выглядит вымотанным.       — Ну а в целом?       — В целом, я боюсь, что из-за этих загонов ничего не получится. Я только начинаю думать, что все хорошо и что это я себе что-то напридумывал, как ты тащишь меня на балкон, чтобы отругать, как ребенка, — он обессиленно бросает свободную руку в воздухе. — Или еще что-то такое.       — Я дурак, извини, — с искренним раскаянием сознается Костя.       Он впервые шевелит ладонью — поглаживает большим пальцем костяшки. Влад обращает на это внимание, опускает глаза, разглядывает. И вдруг снова улыбается. Непринужденно и легко, совсем как обычно, и Косте кажется, прямо сейчас с плеч сваливается глыба. Все возвращается на круги своя.       — Но я бы хотел с этим разобраться, — продолжает Влад более смело, будто поймав нужный тон. — Точнее, я прям очень постараюсь. Честно, — напоследок он пробегает глазами по его подбородку, а может, по губам, затем утыкается взглядом за спину.       — Хорошо, — подбадривающе отзывается Костя.       — Я тоже перегибаю, я знаю. Ты тоже извини. Я просто так боюсь, в смысле, не боюсь, но опасаюсь, что все будет, как… Не, это неправильно прозвучит, — обрывает себя Влад.       — Как что?       — Как у отца с Горшком.       — Да у них все охуенно, мне кажется, — немного поразмыслив, выдает Костя. — Ты еще найди таких в пятьдесят-то лет.       — Да не знаю, возможно. Говорю же, у меня свои загоны, — повторяет Влад. — Много триггеров, много всякой херни.       — Ты меня что, отговариваешь? Я не понимаю.       — Нет-нет-нет, — рядком произносит он. — Наоборот, я просто сам боюсь, что тебя это коснется как-то. Но я постараюсь, чтоб нет. Что? Что ты так смотришь?       — Ты забавный, — не зная, куда теперь деть глаза, отвечает Костя.       — Усложняю все, да?       — Может, немного, — соглашается он. — Или это просто не как обычно. Но ты не подумай, — быстро прибавляет он, — мне нравится.       Влад выдыхает, ощутимо опуская плечи, оглядывается туда-сюда, как бы подыскивая что-то, и, вдруг отпустив его руку, осторожно приоткрывает раздвижную дверь балкона. Он застывает, повернув голову ухом к образовавшемуся проему и пару секунд молчит.       — Мне кажется, они даже не в комнате, а в спальне, — шепчет он.       Костя недоверчиво придвигается, наклоняется, пристраивая затылок под его подбородком, тоже вслушивается в гудение отдаленного разговора. Скулы случайно касается холодное стекло.       — Ну с «говнится» он перегнул, конечно, — припоминает он, так и не разобравшись, зачем они это делают, а потом со смешком добавляет: — Князь с лицом хищника за ним пошел, тоже, наверное, разбор полетов.       — Да я не об этом.       — А о чем?       — Ну, в смысле, вряд ли они сейчас сюда придут.       В надежде, что не прогадал, Костя убежденно говорит:       — Это очень глупо, если я правильно тебя понял, — и даже мотает головой, чувствуя, как отбившиеся волоски цепляются и вытягиваются через щетину подбородка над его макушкой.       — Ну да, — соглашается Влад.       Костя цыкает, но не спешит разгибаться, прислушивается, боясь поймать звук шагов по коридору. От внезапно случившейся игры в прятки сердце начинает стучать быстрее.       Он едва заметно вздрагивает, когда на обе его щеки ложатся ладони, пальцы бережно ухватывают под челюстью и подтягивают вверх. Наконец он выпрямляется, сравняв их лица, смотрит с деланным осуждением, чтобы прикрыть неловкость, и саркастично, насколько позволяет шепот, спрашивает:       — Ну что, теперь-то можно, да? Удобнее случая не нашлось?       От нервозности и радости подрывает на смех, и у него не сразу получается стянуть губы из улыбки, когда Влад прижимается к ним своими. За шуршащим между лицами дыханием и стуком в груди Костя не слышит разговора из спальни, и наверное, встань сейчас Миша за самым стеклом, он бы этого не заметил.       Правой рукой он легко, почти неосознанно, гладит шею, теребит сережку Влада, как вдруг она выскальзывает из пальцев, улетает на пол, звянькает между банок.       — Ты как это сделал? — спрашивает тот, отстранившись. — Она же с замочком.       — Не знаю, — честно признается Костя, тут же присев на корточки. Куда именно отлетело колечко, он не видел, но возможность переключить внимание, получить время на передышку приходится как нельзя кстати.       — Молодежь! — из комнаты доносится Мишин голос. А затем он и сам появляется в кухне. — Что, компот какой хотите? Мама закрывала.       Костя смотрит на порозовевшие, будто подкрашенные, губы Влада и надеется, что сам он выглядит лучше.       — Да, мы клубничный ищем.       — А ну-к сдрысните.       Горшок проходит на балкон и, наклонившись, со знанием дела начинает греметь стеклом о стекло.       — Ну вот же! — через пару секунд выдает он, подняв пузатую трехлитровку и обтерев крышку локтем. — И во еще…       — Это моя, — с деланной междудельностью говорит Влад и, протянув руку, забирает сережку.       — А мне тебя и надо, ты это, — начинает Миша, удерживая компот, как грудного ребенка, — мне Князь уже вон это, плешь проел, — ты, в общем, уезжай, если тебе там надо.       — Да, я — я сейчас с ним поговорю, — обещает Влад.       — Только слушай, ты того, — продолжает Миша, состроив скорбное выражение. Косте становится понятно, что он собирается попросить его быть помягче.       — Я разберусь, — не вынуждая его продолжать, побыстрее втесывается Влад. — Я нормально, — обещает он.       — Ну и хорошо. А ты — идем, — продолжает Миша, обернувшись к Косте, — я тебе вещи отдам. И ключи, и эти…       — А, да, — спохватывается тот. — Я тогда в машине потом подожду, — докидывает он для Влада и ободряюще хлопает того по плечу, задержав ладонь чуть дольше, чем обычно. — Удачи.

10

      Влад отворачивается к окну и жадно затягивается до этого попусту истлевавшей сигаретой. Разгоряченную шею обдувает сквозняк, ноги постепенно делаются ватными, пальцы то и дело пристукивают по фильтру, а с лица не стирается поджатая по краям улыбка. Все правильно, убеждает себя он, нечего трусить, если все хорошо, все правильно.       Скопившиеся внутри эмоции немного приглушенные, заблюренные насыщенностью дня, и все, на что он смотрит, за поволокой усталости кажется отдаленным. Но и этого хватает для невротических движений: он несколько раз пружинит на носках, как бы утрясая и приглаживая растрепанные мысли.       Хочется сбежать, оставив все на потом, уехать кататься на машине, закрепиться в том, что дается проще, и снова отодвинуть то, обо что он рискует обжечься. Но в спину упирается Мишино посредничество — он наверняка пригласит сюда отца, и оправдать это чем-то сторонним будет невозможно.       Когда в отражении стекла Влад замечает, что тот уже стоит у плиты, наполняя стакан, он с пробирающим скрипом тушит хабарик о дно полупустой пепельницы и, пытаясь различить в себе следы решимости, выходит с балкона и молча подступает к противоположной стене, чтобы закрыть дверь. Голову посещает странное подозрение: он вытягивает руку и пропускает ладонь сквозь — в том месте, где должна быть стеклянная вставка. Пальцы ни во что не упираются — шумоизоляция так себе. Он вздыхает, но все же притворяет дверь до конца — так эмоционально проще.       Большую часть пространства занимает пустой стол: он громоздится от входа и почти до окна. Влад неловко протискивается вдоль стены и садится напротив уже занятого отцом места.       — Как Путин и Макрон, — переглянувшись с ним, подшучивает он.       — Будешь? — тот пригласительно протягивает свой стакан.       — Коньяк? Не люблю. Есть ром?       — Посмотри там.       Влад поднимается и оглядывает забитый бутылками шкаф. Берет с полки обычный стакан с ромашками, наполняет на треть. Руки работают машинально, пока он заранее подыскивает слова — все они кажутся несущественными, в своей бесплодности ничем не лучше бытового:       — А сока нет?       — Компот домашний. Морс еще, кажется.       Влад присматривается к содержимому холодильника и открывает пакет смородинового морса.       — За то, что все хорошо кончилось, — предлагает он и побыстрее отпивает. Еще до того, как ему успевают ответить, добавляет: — Мне надо сказать…       — Нет, я первый, — вдруг перебивает отец. — Сядь.       Поджав губы, Влад вновь без должной сноровки проползает по стенке к обветшалой табуретке. Пригубив еще, он с непривычки морщится от кислинки, разом сделавшей язык во рту шершавым, как у кота.       — Я был неправ.       — Да не… — на этот раз Влад перебивает сам. — Да это я сглупил, — он болезненно расправляет зажатые плечи. — Вообще не думал, что так будет. Вообще не мог представить, что она так отреагирует. Еще и Сашки коснулось. В общем, правда прости.       — Но зато мы им задали! — радостно припоминает отец, видимо, одобряя сам себя.       Влад улыбается на сторону и не возражает, хотя на стоящую трепку произошедшее в квартире было совсем не похоже.       Он водит ногтем по стыку дерева и голубой вставки на столешнице, пытаясь вынуть оттуда крошку, и соображает, как подступиться к теме, когда на язык вдруг само ложится:       — А вы так хорошо с мамой общаетесь, не видел… — он приостанавливается, сам не понимая, зачем это говорит, и, подумав, что все и так ясно, добавляет только: — Давно.       В ответ отец грузно пружинит плечами — усмехается, не вынимая носа из стакана. Воздух в нем шуршит.       — Нас многое связывает, — с намеком говорит он, и кажется, вот-вот, умильно поджав губы, потреплет его по волосам или по плечу, но даже не поднимает руку. Хотя, наверное, он бы не дотянулся. — Мне вообще кажется, мы никогда не встречаем случайных людей, так? Может, в прошлой жизни что-то недодали друг другу или, — с томной, вполне театральной задумчивостью продолжает он, и в интонациях проглядывает что-то мамино, — в этой отдали все, что могли.       — Давай без эзотерики, — тут же насупившись, просит Влад.       Набрались ли родители этого друг у друга или придумали вместе, ему не так важно. Не надо приписывать личные решения судьбе, нельзя перекладывать ответственность, и уж особенно не стоит искать в ней оправдания. Нет никаких прошлых жизней, люди просто сходятся, просто расходятся, иногда предают друг друга — по собственной воле.       — Ах без эзотерики, — отец снова хмыкает, смотрит как-то лукаво. — Я думал, это щадит твои чувства. Мы десять лет как разведены, — сменив тон, напоминает он. — Это если без эзотерики.       — Да, но все равно, — тихо отзывается Влад и, еще немного подумав, добавляет: — А Миша?       — Что Миша?       Влад трет висок от неловкости.       — Ну, тоже судьба там или?..       Папа снова переключает внимание на стакан, балансирует им, поставив на ребро. Он выглядит спокойным, куда более расслабленным, чем можно было бы предположить, но мелкие нервные импульсы вроде этого его выдают.       — Я просил его не навязываться тебе. И сегодня…       — Я не об этом спросил.       — Не исключено. Судьба, а почему нет?       Влад припоминает разговор с Горшком — все, как он и думал.       — Прикольно, на самом деле, что ты о ком-то так можешь сказать, — мягко отзывается он. — Я не прям чтобы не могу этого понять. Мне просто не близка концепция. Ну вроде как, если тебе норм — окей.       Папа понятливо вскидывает брови, но ничего не отвечает.       — Я вообще поговорить хотел, — несмело продолжает Влад. Потом вдыхает и так и остается застывшим, с чуть поднятыми плечами, как будто вовсе не собирается дышать, пока все не закончится. — Ну ты понимаешь, о чем.       — Чего там не понимать, — с удальцой басит отец, одним этим обнаруживая, как переживает.       На лицо натягивается ненужная улыбка, язык вдруг становится совершенно неповоротливым на серьезные вещи, и Влад, подмечая все эти неисправности, снова чувствует себя нашкодившим ребенком, стесняющимся попросить прощения.       — Я просто хотел сказать, что… — он хмурится. Уже собравшийся извиниться, уже прокрутив в голове «В общем, это только твое дело, с кем тебе быть. Я был неправ, извини», он чувствует болезненную необходимость объяснения: — Мне в детстве казалось, я больше люблю тебя, чем маму, — говорит он. — Ну так, по-детски, конечно, но все равно. А потом, уже в средней школе, я понял, почему так, на самом деле. Ты же — ты был, как вахтовик какой-то. Мы месяцами тебя не видели, а потом геймбой, конструктор, в аквапарк сгонять можно — всего два дня. А потом снова я на маме, понимаешь? И я так как-то разозлился на тебя, не знаю. И, наверное, тогда как раз хотел, чтобы вот этот мой, ну, подростковый бунт — называй, как хочешь, — чтобы его чем-то перекрыли. Ну в смысле, я об этом не думал, конечно, не понимал, но очень хотел бы скорее всего, чтоб я оказался неправ. Понимаешь? — с мелким кивком он поднимает глаза, но быстро возвращает взгляд к столу. — И тут вы разводитесь.       — Я предложил тебе жить вместе, — увесисто говорит отец.       — Вместе? И с Мишей?       — Не надо, — отбривает тот, — ты не знал тогда про Мишу. И мы не жили вместе. Он вообще месяцами лежал в больницах, а я сидел в этой квартире, — он тихо прокашливается, — один вообще-то.       — И? Все равно бы потом въехал Миша, — недоуменно, действительно не понимая, что бы изменилось, предполагает Влад. — И что, смотреть, как он тут стекла расшибает?       — Тебе-то откуда знать, въехал бы или нет? Ты выбрал остаться с мамой.       Влад хочет возмутиться и на то и на другое, негодующе морщится, запускает обе руки в волосы, прочесывает их и, задержавшись на кончиках, потягивает до боли. Затем отвечает:       — Ты серьезно? Давишь на чувство вины? Мне было пятнадцать. Я никого не выбирал, я вообще уехал жить один, и…       — Я ни на что не давлю! — резко перебивает отец. — Не надо искать лишний повод себя пожалеть, или я буду думать, что ты не созрел для этого разговора, — холодно продолжает он. — Я только хочу сказать, что… не знаю, что ты себе надумал, но я и без этого не считал себя образцовым. У меня хватает ума это понять, — уверительно склонив голову, признает он. — Или что думаешь, только на песни хватает? Было, знаешь, время подумать. И раз тебе нужны были какие-то доказательства, чем тебе не доказательство? Мог бы три года жить со мной до поступления.       — Да какие доказательства?..       Влад жмурится, ненадолго приклеивает ладони к лицу, почти что хватается за голову. Он ждал чего угодно — закрытости, увиливания и обтекаемых фраз, но только не того, что его попытаются задобрить лживыми признаниями.       — Не надо рассказывать, что что-то было бы по-другому, если б я остался с тобой или еще что-то, — нетерпеливо выдает он и, выдохнув, хотя признавать это неприятно, опустошенно прибавляет: — Да он для тебя всю жизнь на первом месте. Судьба, крест, как угодно. Ничего бы не поменялось.       — Влад!       — Что?       Отец преувеличенно качает головой, громко вздыхает и, поставив подбородок на кулак, принимает совсем уж гротескный вид. Вот-вот сведет все в шутку — будто уже готов выдать свое любимое «Ничего ты не понимаешь, Джон Сноу».       — Ты правда так думаешь? — не оправдав ожиданий, спрашивает он, словно в это очень трудно поверить.       — Да, я так думаю.       — Влад-Влад-Влад, — повторяет отец на заунывный манер «эх-эх-эх».       Это паясничанье явно призвано продемонстрировать, как глубоко он заблуждается, но Влад едва сдерживается, чтобы не попросить его прекратить. Нельзя забываться, прокручивает он в голове. Тем временем отец продолжает:       — Когда у тебя будут свои дети, ты поймешь, — на этот раз серьезно произносит он. — Я даже не знаю, как тебе это объяснить. Не может быть кого-то дороже детей, понимаешь? Так по природе устроено.       — Я не говорил, что ты нас не любишь, — подчеркивает Влад. — Я сказал, что Миша был для тебя на первом месте. Ты же приезжал из тура и уходил на репточку, приходил с нее и уезжал в тур.       — Так это моя работа. Мы и сейчас в туре, — напоминает отец. — Или что, работу тоже Миша придумал? — Влад уже собирается ответить, но успевает только открыть рот, по-рыбьи молча прихлопнув губами. — Или ты бросишь сниматься, когда у тебя будут дети?       — Найду способ совмещать.       Отец ненадолго умолкает, дает им обоим время выпить.       — Я точно говорю со взрослым? — спрашивает он следом.       — Да.       — Мы точно не были готовы стать родителями, — пару раз кивнув, говорит он. — Возможно, у тебя получится устроить жизнь как-то по-другому — я буду только рад. Если сможешь совмещать — я буду только рад.       — Я потерял Алиску за один день, о чем ты, — перебив, пытается подшутить Влад.       — Я же фанатик, — не обратив на это внимания, продолжает отец, в голосе как ни странно угадывается доля самодовольства, — я обожаю работу. Я этим живу. И такие люди, да, тоже заводят детей, — ерничая, расписывает он. — Но никакой Миша мне никогда не будет важнее тебя.       Влад не хочет улыбаться, выдавая в себе ревнивого ребенка, но уголок губы дергается сам собой. Он не чувствует себя в полной мере переубежденным, но слышать это приятно.       — Еще раз тебе говорю, — настаивает отец, — если б ты остался…       Владу не нравится это давление, он, не дослушав, спрашивает:       — А тебе в пятнадцать предлагали выбрать, с кем ты хочешь оста?..       — Я ведь понял тебя! Почему ты хочешь переехать, — видимо, в отместку вклинивается посреди слова отец. — Я помог тебе, хотя мама была против. Что еще я мог сделать?       — Не знаю, — вдруг признает Влад. — Я ж не… я понимаю, что вы не могли не развестись. Я же не маленький.       — С виду совсем взрослый, — подтверждает отец. — Но такая же кнопка, — вдруг нежно добавляет он. И Владу кажется, он непременно сожмет его нос двумя пальцами, дернет, как бывало в детстве, но ничего подобного не происходит. Рука непроизвольно поднимается, и он сам трет кончик, будто тот и впрямь зачесался.       — Посмотри на меня, — вдруг просит отец. Влад с трудом, как присохший пластилин, отлепляет взгляд от собственных рук и быстро оглядывает его лицо. Держать на нем глаза трудно, неуютно. — Если ты думаешь, что я хоть раз пожалел, что все сложилось так, что у меня есть ты, девчонки — ни разу.       Влад никогда и не думал, что он об этом жалел: даже в самых обиженных фантазиях отец не представлялся ему человеком, желавшим избавиться от собственных детей в угоду отношениям.       Но есть вещи, которые важнее всего услышать от себя самого — он это понимает. И дурацкая непредсказуемость мозга даже превращает слова во что-то действительно значимое.       — Я тоже не жалел, что ты у меня есть, — поддавшись теме, отвечает он. — Жалел только, что все не было как-то по-другому. Не знаю, чтобы мы больше общались и были друг у друга и вообще.       — Ну в этом году наверстываем, — без тени сомнения отвечает отец.       — Я ж не про работу.       — А про что, в аквапарк хочешь?       — Приезжал бы. Ты даже мою последнюю квартиру, наверное, ни разу не видел. Сходили бы куда. В бар там или, — в довершение Влад пожимает плечами, — куда угодно.       — Ну раз приглашаешь.       — А сам ты не хочешь? — задетый стандартной фразой, переспрашивает он.       — Почему? Хочу. Ты ведь тоже к нам не приезжаешь. К маме — да, ко мне — нет.       — Так блин, пользуюсь правом брошенного ребенка, — Влад подпускает в голос иронии, хотя не может сказать наверняка, шутит ли он.       — Ты давно не ребенок. Я был в твоем возрасте, когда ты родился.       — Ну камон, это не я ушел из семьи, — перефразирует Влад. — Конечно я хочу видеть инициативу — это не очевидно разве?       — Ну, — отец как-то странно морщится, — чаще мне кажется, ты вообще не хочешь, чтоб я попадался тебе на глаза, — он уныло улыбается, потом даже посмеивается и, словно что-то заметив, отводит взгляд к подоконнику.       — Нет… Про концерт, — догадавшись, добавляет Влад, — пап, я не могу. Я не против, и идея крутая, но я не могу. Я прям, — он передергивает плечами и по-собачьи встряхивается, — нервный предел какой-то. Я не знаю, поймешь ты или нет, но я уже просто всё. Я выгорел, я заебался, я дергаюсь, огрызаюсь, я просто хочу уехать. Иначе я покусаю кого-нибудь. Хочу к своим друзьям, хочу переварить все. К местам силы хочу, не знаю… Мне прям плохо. В другой раз — пожалуйста, любой концерт, хоть весь тур. Но я очень хочу уехать сейчас, мне прям…       — Я понимаю!       — Да? — будто враз сморгнув весь запал, переспрашивает Влад.       — Ну а что я, идиот? Что случилось?       Влад смотрит. Смотрит-смотрит, пытается различить, не обманывают ли его, не деланное ли это понимание — из вежливости, под шарманку примирения.       — Ты правда понимаешь? — пропустив последний вопрос мимо ушей, узнает он. — Не обижаешься?       — За кого ты меня держишь, я понять не могу.       Влад выдыхает, проводит ладонями по лицу и бочком выбирается из-за стола. Заранее расставляет руки, ждет, пока отец поднимется.       — Телячьи нежности пошли? — спрашивает тот, сначала поправив сбившуюся на боку кофту, а потом и устроив руки на его спине.       Влад молча крутит головой, благодарно жмется. Трется носом о его плечо.       — Не ожидал, что ты… Костя просто… — почти решается выдать он, но посчитав, что это чересчур, припоминает другое: — Костя сказал, если я скажу «пап, прости дурака», станет легче.       — Ну что, легче?       Они разлепляются.       — Правда прости.       В ответ отец небрежно, с неловкостью, поводит головой — мол, забей. Кривит губы, отмахивается пухлой ладонью.       — Я… Мне так стыдно, на самом деле, — продолжает Влад. — Я же только хорошего для тебя хочу. Миша так Миша, господи, да хоть…       — Цыц! Ты что такое говоришь? — обрывает отец.       Естественно, никаких «хоть», Влад улыбается.       — Да я «Папа Римский» хотел сказать, — поясняет он.       — А что еще тебе Костя сказал? — спрашивает отец с подозрительностью.       — Что надо уже все решить, — пожав плечами, вспоминает Влад.       — А еще?       — Не знаю, — теперь он хмурится, не догадываясь, что от него хотят, — он подумал, что я этот, ну, что я… что я гомофоб.       Слово оказывается неожиданно сложным. Возможно, из-за того, что подводит их к очередной неловкой для обсуждения теме.       — А ты нет?       — Да ладно тебе, — Влад выдыхает со случайным присвистом, отрывает глаза от холодильника, нервно облизывает губы и обводит взглядом пол. — Вообще нет. Я ж еще во ВГИКЕ, ну…       Он прихлопывает ладонью по столешнице, на которую облокотился, закусывает щеку и уже жалеет о сказанном.       — Что? — пытливо дознается отец.       — У меня была разнообразная жизнь, скажем так. Не однообразная. Я краснею, да? Да, я краснею, — быстро прибавляет он, прижав пальцы к горячим ушам, в которых зашумело.       — Ла-адно, — комично поджав губы и задрав нос, как бывает на портретах, тянет отец. — Тогда скажи, за что из этого ты пытался его утопить?       — Да не пытался я. Никто его не топил.       — Мне Миша так сказал.       — А живых мертвецов или там русалок в истории не было?       — Хватит юлить. Я сам его вещи закидывал в стирку. Сам он, что ли, решил поплавать?       — Я знаю, о чем ты думаешь, — сдавшись, неожиданно спокойно отзывается Влад, — ну или Миша. Или вы оба, — он делает паузу и говорит отдельно, грузно: — Да.       — Да? То есть?.. Да — да? — отец так и эдак разными интонациями пробует слово на вкус, будто пытается убедиться, что у них одно и то же «да».       — Да. Только не надо к нему сейчас бежать, — заранее просит Влад. — Очень тебя прошу. Мы впервые только что поговорили, не надо его запугивать.       — А чего мне его запугивать? Он и так уже нас знает, все видел, — суетливо, явно пытаясь приучить себя к мысли, квохчет отец совсем по-отцовски. — Если он тебя — пусть только попробует — обидит, мы ему знаешь что, — все грознее продолжает он.       — Да нет, нет, в смысле, что я себя, в обиду дам? Успокойся, — прерывает Влад. — Это Миша вон считает себя гомофобом, когда он с тобой в отношениях, — ябедничает он, — тебя не обижает?       Отец стискивает переносицу пальцами и добродушно заходится смехом, Влад подхватывает. Все-таки хорошо, когда свои шутки не приходится объяснять.       — Ничего я не гомофоб! — затравленно кричит Горшок из комнаты.       — А ты не подслушивай!       — Да вы ржете, как кони, е-мое!       Если Влада не подводит слух, Миша кричит от самого выхода в коридор — наверняка толчется на пороге комнаты. Улыбка сама собой подтягивается к носу, и он косится на отца, вроде как спрашивая «Понимаешь?» Тот еще раз разражается облегченным смехом, Влад, подняв брови, мелко хихикает.       — Хочешь, подвезем завтра в аэропорт? Попрошу его, — понизив голос, предлагает отец. — Видел, он даже пить сегодня не пил?       — Да? Да, ну давай, наверное. Мне только вещи надо будет забрать. Меня вообще Костя в машине ждет, до мамы подбросит.       — Ну и хорошо.       — Пап, — зовет Влад и, оторвавшись от столешницы, расставляет руки. Отец, шуточно закатив глаза, будто тяготится этими выпадами, с силой прижимает его к себе.       Трудно поверить, что все оказалось таким будничным. Накрутив себя, Влад ждал чего-то из ряда вон выходящего, но все складывается, как обычно. Все остались на своих местах, и мир не всхлопнулся. Но Влад все-таки дает ему шанс это сделать:       — Я тебя люблю, — говорит он, почти целиком проглотив первый слог из-за прихватившего горло спазма.       Повисает молчание. Кажется, Горшок вот-вот выкрикнет какую-нибудь угрозу из комнаты, и, чтобы опередить его, Влад требовательно постукивает кулаком по оказавшейся под рукой лопатке.       — И я тебя, — наконец отвечает отец. — И я тебя, конечно, ну что ты?       — Да так просто. Хочу, чтоб ты знал.