Glass house

7

      Несмотря на то, что жить в питерской квартире приходится регулярнее, чем в Озерках, Андрей не особенно к ней привязан. За почти десять лет он привык не замечать особенностей здешней обстановки, и все-таки после долгой отлучки они так и лезут в глаза. Старенький ремонт в своих несостыковках выдает руку мастера, которому когда-то было в известной степени наплевать: был бы стул, стол, кровать и кухня, а что до общего вида — разве тогда, после развода, это имело значение?       В гостиной лежит почти белый ламинат, кое-где испещренный длинными бледными полосами — это Алиска, удерживаемая четырьмя руками, осваивала здесь езду на роликах, — краска от черных колесиков въелась да так и не смылась. На этом светлом полу мебель «под дерево» кажется неприятно теплой, старомодно желтушной.       Шкафы давно перекособочились, всем видом жалуясь на свою дешевизну, а на нижних так и отсутствуют ручки: Сашка была мастерицей обшаривать все, до чего могла дотянуться, и Миха в свое время скрутил их, а после так и не вспомнил, куда подевал. На центральном стеллаже торчат одинокие петли без стеклянных дверец — от них осталось одно воспоминание, шрамами на Мишиных костяшках.       В углу под окном стоит крепкий советский стол, заваленный черновиками, — тот самый, за которым Андрей сидел еще в школьные годы. Родители привезли его в качестве меры поддержки, как и снятый со стены в его комнате ковер, здесь брошенный на пол и давно истончившийся до проступающей в самом центре сетки.       Под столом спрятана старая «бочка» от барабанной установки, к стене рядом привалена пятерка Мишиных гитар. Но любимой акустики, подаренной Лехой, и черной электрической Gibson Les Paul (Андрей надеется, что тоже любимой) здесь нет — одна приткнута в коридоре, ее они всегда берут с собой в туры, а вторая висит на стене спальни в Озерках. Здесь же стены покрыты шумоизоляционными блоками — пришлось потрудиться, чтобы соседи больше не вызывали полицию.       Покрывало на диване, прячущее несколько мерзких пятен от алкоголя, — лоскутное, связано тетей Таней за одну из особенно долгих для пенсионеров зим, а вот россыпь маленьких подушек и плед — мохнатые, подаренные Агатой. И то и другое разом чудовищно не стыкуется, напоминает сокровищницу индейца.       Естественно, это не единственный подарок в квартире. Тут и там, если приглядеться, висят дареные шторы, картинки на стенах, полотенца, стоят чашки, бокалы, вазочки, занесенные в дом нехозяйской рукой, но главное, на кухне громоздится присланный Шурой из США стол: столешница из цельного дерева, единственный прогал которой залит голубой эпоксидной смолой. Он появился у них задолго до того, как в России это вошло в моду (а потом и вышло), но сделан с явным невниманием к скромности десятиметровых кухонь в панельных домах Петербурга, из-за чего попросту затрудняет передвижение. Да и странно выглядит вкупе с дешевыми табуретками, черный кожзам которых давно потрескался и висит струпьями от частого использования. Зато один из кухонных шкафов вмещает в себя целый бар — десятка три разномастных бутылок, тоже подаренных.       Наверное, эта двушка могла бы удовлетворить двух непритязательных студентов, но на семейное и даже на холостяцкое гнездо она точно не тянет. Взять бы и выкинуть этот хлам, но квартира одновременно и отталкивает, и привлекает своими воспоминаниями. Стараться ради нее, переделывать что-то не хочется. Или хочется оставить все, как есть.       — Андрей, это ты? — доносится в трубке, когда он останавливается у раковины, чтобы сполоснуть чашку.       — Я, привет.       — Сашка не у вас? — осторожно интересуется Ольга.       — Нет, но… — он осекается. — А что?       — Что «но»?       В голове рождается неприятное предчувствие.       — Мишки нет дома. С ним, может, — стараясь не выдать понимание вопроса, деланно невнимательно докладывает Андрей и даже открывает кран.       — Просила же, господи, ну неужели… — Ольга заводится, но так же резко обрывает сама себя. То ли не хочет объясняться, то ли, наоборот, осознает, что Андрей и без того знает о ее запрете возить Сашку. — Он трубку не берет, Сашка тоже. Он хоть сдал?       — Мои трубки он тоже не берет, — нехотя признает Андрей, нахмурившись. Он хотел бы быть более сведущим в вопросах Миши — и не только для того, чтобы выигрывать у его бывшей жены.       — И Алиса тоже.       — Моя Алиса? — разом напрягшись, переспрашивает Андрей.       — Да. Не знаю, я уже всем позвонила. Нельзя разве по-человечески? Надо чтоб я места себе не находила? Она в восемь с вокала возвращается, сейчас — начало десятого. Мне вот нравится всех обзванивать?       — Ладно, я сейчас, — понуро отзывается Князь, — постараюсь достучаться… Я перезвоню, если что.       — Жду, — отрывисто бросает Ольга и тут же отключается.       А Алиса и правда не берет трубку. Как и Миша, но второе вовсе не удивительно. Андрей несколько раз выжидает все отведенное гудкам время и от желания занять руки механической возней, перекладывает лежащие в пластиковом контейнере, кажущиеся липкими от глянца съедобные буквы:       П О З Д Р А В Л Я Ю       Н У И П О Х У Й       Один из двух комплектов он хочет налепить на приобретенный с утра торт — в зависимости от результата экзамена. Все это было бы куда оправданней, если бы Миша его сообщил. Но за весь день от него не пришло ни весточки, что Князь воспринял как примету недельного запоя после неудачи. Но разве бы тогда он поехал к Сашке? Во всем этом что-то не сходится.       Андрей звонит на третий по счету номер.       — Агат, привет, как вы там?       — Привет-привет, — по голосу слышно, что она улыбается, потом шепчет кому-то его имя и прибавляет: — Лучше всех. Девчонки тебе привет передают, тут Катя и…       — Извини, ты не дома? Лиска не с тобой?       — А она с Владом, а что такое? У меня сегодня уикенд, — довольно смакует слово она, — мы субботу встречаем.       — Да она трубку не берет.       — Может, фильм смотрят? У тебя что-то срочное?       — Да нет, так просто.       Агата уже делает вдох, чтобы сказать что-то в ответ, но Андрей обрывает ее быстрым:       — Ладно, я перезвоню, если что.       Влад тоже не берет трубку. Абонент временно недоступен. Влад, который выпускает из рук телефон, кажется, только когда спит, недоступен. Андрею не нравится, как быстро это зарождает в нем неприятный холодок — опережающую события нервозность.       Он пишет на листке «Позвони КАК ТОЛЬКО вернешься» и закрепляет его на холодильнике магнитиком из Мюнхена. Миша может упустить это из виду.       «П О З В О Н И», — выкладывает Андрей из имеющихся съестных букв и оставляет торт посередине неприлично большого стола. Так вернее.       Дожидаясь такси на адрес Агаты, он печатает сообщения примерно одного содержания: «Позвони», «Перезвони», «Позвони. Срочно», затем пишет в чат группы в попытке разыскать Миху у кого-то из ребят, но в ответ получает только смешки и отнекивания. Подумав еще, Князь осторожно интересуется положением дел у родителей и набирает Диане. Она ночует у парня — в семнадцать-то лет — этим следует заняться позже, но сейчас свалившаяся на голову новость кажется даже ласковой в своей нормальности.       Спустя пятнадцать минут Андрей поднимается на четвертый этаж и звонит в знакомую зеленую дверь — глухо. Звонит еще и еще. У него давно нет ключа, но разве, будь его дети дома, они не угадали бы его всклокоченный силуэт в выпуклости глазка? Андрей нажимает на кнопку до белых пятен на пальце, она отвечает долгой, растравленной трещеткой. Этот звук мог бы выкурить гоблина из норы — он просто несносный, даже когда доносится из-за пары стен.       Картинка не складывается.       Спускаясь по лестнице, Андрей поджигает сигарету прямо в парадной и набирает Ольге. От ее голоса заразительно пахнет валокордином и ночным бдением: Настя, Леша, Кирилл, родители, подружки, перечисляет она, никто не в курсе. Пугать ее (и пропитываться ее страхом) не хочется, но Андрей понимает, как важно оставаться на связи.       — В квартире никого нет, — признает он.       Миша, пожалуй, мог бы поехать куда-то с Сашкой. Или та могла запропаститься где-то с Алисой, но все четверо — такую комбинацию попросту невозможно представить.       Среди них двое взрослых, успокаивает себя Андрей. Но Миша может быть за рулем, нервно додумывает он следом. Ну и что, раз он сдал? Он может всерьез разозлиться, потеряв очки, нацепленные на нос, припоминает мерзкий голосок с левого плеча.       Приходится перезвонить Агате и заново объяснить ситуацию. Гул на ее фоне заметно притихает — посреди разговора она явно выходит на балкон или в соседнюю комнату.       — Так, постой, — растерянно произносит она, — я тогда сейчас, а что я? Я тогда…       — Приезжай в квартиру, дожидайся там, — опережает ее мысли Князь. — Я буду у нас ждать.       — Я сейчас родителям позвоню. И подружкам напишу еще.       — Да… Времени еще ничего, все нормально.       Андрей пытается звучать спокойно — выходит даже неуместно радостно. От этого притворства еще больше не по себе. Переживать пока рано, но он не может унять тревожность: невесть откуда тянущийся запах дыма всегда пугает его сильнее открытого огня. Проблему можно решить, если она позволяет себя обнаружить; дела можно взять под контроль — неизвестность же только крутит жилы.       — Нормально конечно, — подбадривающе произносит Агата. — Десяти еще нет. И вообще, даже если так — помнишь, я тоже из дома сбегала.       Но уж точно не брала с собой пятидесятилетнего мужика и давно совершеннолетнего брата, про себя доканчивает Андрей. Что вообще они могут делать все вместе?       Всю дорогу до дома телефон терроризирует его молчанием. В сорок минут десятого Ольга отчитывается, что начала обзванивать больницы. Почти одновременно с ней звонит Агата: в квартире действительно пусто.       — Я попробую позвонить по хостелам, по гостиницам — не могут же они на улице ночевать, — предлагает она.       — Да, хорошо, — отзывается Князь.       Она, кажется, рассчитывает, что девочки вдвоем. Или притворяется, что не боится всего остального. Ольга думает, что Сашка с Мишей — и явно в беде. А Андрей злится от невозможности собрать пазл воедино: где могут оказаться все четверо?       — Миша катает Сашку, вот увидишь, а Влад с Лиской пошли на какой-нибудь ночной сеанс, — противореча своим мыслям, предполагает он до того, как отключиться. На каждую из девочек по одному взрослому — это был бы лучший вариант.       Он снова и снова нажимает на значок трубки напротив контакта «Алиска 🐰», надеясь в конце концов доканать дочь невозможностью использовать телефон, когда замок входной двери грохочуще поворачивается — бум-бум. Князь, едва заслышав это, позорно спотыкается о собственные тапки и, отпнув их в сторону, вылетает в прихожую.       С Владом все в порядке, первым делом бряцает в голове, но следом долетает осознание — перед ним стоят двое взрослых. Худший вариант.       Миша первым подает голос. Он здоровается и, простерев руки по сторонам, добавляет:       — Смотри, кого привез.       Должно быть, испуг Андрея написан на лице, потому что Влад, с порога улыбавшийся приветливо, теперь делает это скорее вежливо и неловко опускает взгляд к обуви.       — Где ваши телефоны?!       — Мой сел, — отчитывается Влад, поспешно сбросив кроссовки и проходя вглубь дома.       — О, а я не видел вообще, — в свою очередь говорит Миха, подслеповато разглядывая экран в вытянутой руке.       Там, должно быть, не меньше десяти входящих — не видел!       — Андрюх, я это, — продолжает он, прихлопнув руками по груди, потом суетливо достает из кармана зеленый вкладыш. — Смотри, че.       — Поздравляю, Миш, — цедит Князь, пожалев, что не может изобразить большей радости.       Но Миша и без того подскакивает ближе, обвивает его длинными, шуршащими в плаще руками и с громким звуком целует повыше лба. Он, кажется, решил, что Андрей только притворяется злым, чтобы пожурить его за игнорирование в течение дня. Тому бы хотелось, чтобы все и впрямь было так.       Он проходит в кухню.       — Ты не знаешь, где Алиска?       Влад нашел на подоконнике коробку с зарядками и теперь, подключив одну, сидит прямо на полу, в углу у холодильника.       — Не дома? — осторожно вызнает он.       — А если нет?       — Как нет?       — В прямом смысле нет. Я у вас под дверью стоял, минут пять звонил, мне никто не открыл. Где она?       — Пап, стой, не звони маме только…       — Я уже!       — Позвони? — недоуменно спрашивает Миша из-за спины, завидев надпись на торте.       — Ну давай еще МЧС вызовем, — язвит Влад с пола и тут же прикладывает телефон к уху.       — Кого нет? Лиски? — допытывается Миша сзади. Приходится объявить:       — И Сашки тоже. Девочек нет дома, не берут трубку.       Мишино лицо оползает вниз.       — Так можт, это… Гуляют, не знаю, где-то, да? Вдвоем.       Стекшая мимика разом поднимается обратно, но теперь слепляется в напряженное выражение. Горизонтальные морщины на лбу провисают в самой его середине, сдавленные нахмуренными бровями.       — Скоро десять.       — Ну так… еще десяти нет, — он переделывает посыл в позитивный.       Оба они — тот, что на полу, и тот, что за спиной, еще не понимают серьезности дела. Они влились в него позже всех и принимают с недопустимой беспечностью.       — Так, послушали оба сюда, — грубо начинает Князь. — Мне позвонила Ольга: Сашка должна была быть дома в восемь, не вернулась, на звонки не отвечает. Она говорит, Алиска тоже не отвечает — я звоню Алиске, ноль ответа. Звоню Агате, она говорит, Алиска с тобой, звоню тебе — ноль ответа. Еду к вам, дверь мне никто не открывает…       — Давай я Лехе позвоню, — перебивает Миша.       — И Лехе, и Настьке, и всем Ольга уже звонила. Он вообще с мамой в Египте, не забыл? Всем подружкам уже звонила. Я думал, ты Сашку повез на машине! И Ольга так думала.       — Пап, не надо панику только разводить. Ну пошли куда-то, ну… они ж не дети пятилетние.       — Они подростки!       — Да что ты завелся так? — продолжает Влад.       — Не берет? — пропустив вопрос мимо ушей, узнает Андрей.       — Не берет. Сейчас сообщение напишу.       — Что ты пишешь?       — Я ее обидел случайно. Может, просто кислородными коктейлями горе заливают, — пытается подшутить Влад.       — Чем ты ее обидел?       Но вместо положенного ответа он зачитывает сообщение. Медленно, явно дописывая, и без интонаций:       — Лисонька, пожалуйста, выйди на связь. Я знаю, что я тебя обидел и прошу прощения. Давай спокойно поговорим. Тут вся семья переполошилась, ты представить себе не можешь. Будь благоразумнее, иначе нам всем крышка, серьезно.       — Чем ты ее обидел?! — взвинченно повторяет Андрей. Но ответ опять ускользает: на телефон Влада поступает входящий от Агаты. — На громкую! — требует он.       И тут же чувствует, как одна Мишина рука крепко прихватывает его за локоть, а вторая ложится на заднюю часть шеи, пару раз сжимает загривок, перебирается по плечу и обхватывает поперек груди. Потом весь Миша прижимается сзади, тычется носом в затылок. Нашел время! Князь хочет вывернуться, но держат его крепко.       — Влад! Где ты?       — У папы. Мы были с Мишей, девочки не с нами. Прости, пожалуйста, телефон сел.       — Объясни мне, пожалуйста, ситуацию, — голос Агаты искажен механическим холодом, отчего тон кажется еще более решительным. — Там отца сейчас удар хватит.       У Влада хватает наглости усмехнуться.       — Да я не знаю, че он такой…       — А ты не умеешь пользоваться телефоном? У нас трое детей разом пропало.       — Мам, где трое? Мне двадцать пять.       — Объясни мне ситуацию, еще раз говорю.       — Мы были дома, — со вздохом начинает Влад, почему-то оглядев Мишу, по-прежнему накрепко приклеенного к спине Андрея, — но мне Горшок позвонил, мы договорились о встрече. Алиска проводила меня до него, ну там, за старым ТЦ где-то разошлись. И мы немного повздорили. Я думал, она вернулась домой.       — Как повздорили?       — Ну так, что… так получилось, что я ее, — Влад морщится настолько, что все лицо изломами стягивается к кнопке носа, потом возвращает обычное выражение и говорит: — Послал, в общем.       — Влад! — укоризненно произносит Агата. А сам Андрей только возмущенно всплескивает руками. — Ладно, ищите. Я гостиницы обзваниваю.       Они обмениваются уже известной Андрею информацией еще некоторое время. В какой-то момент Миша отпускает руки, проходит к холодильнику, долго шелестит упаковками, скрежещет пластиковыми блистерами и наконец вынимает пузырек с валерьянкой.       — Дай я сам, — втесывается Князь, понижая голос, чтобы слышать ведущийся разговор.       — Не надо, у меня рука крепкая, — тряхнув головой, отказывает тот.       — Ложки держать у тебя рука крепкая.       На выпад Миша реагирует одним только потерянным взглядом, сцеживает полную столовую ложку спиртовой настойки и грубо пихает Андрею в рот, задев зубы. Вкус отвратительно горький. Потом, с шелестом открутив крышку коньяка, проводя ею по раскрытой ладони, Миша протягивает и бутылку. Приходится благодарно кивнуть.       — Ты чем думал? Жопой? — спрашивает Князь, как только Влад сбрасывает вызов.       — Не начинай. А то ты мастер с детьми общаться.       — В мою смену дети не пропадали!       — Тебе сказать почему?       — Ну попробуй!       В ответ Влад смотрит со всей доступной зажатому в угол мальчишке едкостью, но молчит. Они оба знают, что он может, но не готов, сказать — и в отсутствии ответа яда, наверное, больше, чем мог бы иметь сам ответ. Андрей решает, что хватил лишнего.       — Так, спокойно.       — Да все спокойны, пап. Сам успокойся.       — А ну-ка, — втесывается Миша, — вы это — вы так это, лучше дело себе найдите.       Каждая его фраза — из игры в сломанный телефон, — будто пропущена через сто человек до него. Больше тридцати лет прошло с тех пор, как Князь привык, но в такие моменты это раздражает.       — Сам займись чем-нибудь.       — Пап, хорош, — заступается Влад, — ну найдутся сейчас.       — Так найди! Потом поговорим. И иди сядь нормально, а то…       — Успокойся! — вскрик летит будто наотмашь. Влад подскакивает на ноги. — Сижу я еще не там!       Миша снова хватает Андрея под локоть и, вытянув из кухни, заглядывает в лицо. Так он смотрит, когда хочет дать понять, что Андрей пьяно завирается или бахвально заигрывается. Особый взгляд.       Влад огрызается из страха, вдруг понимает Князь, и даже Михе хватило чутья это заметить. А он — он бодается с собственным сыном, потому что куда-то подевалась дочь. Как они вообще оказались в такой ситуации? В голове кипит и, кажется, уже лезет на плиту каша.       За прошедшее с их последней встречи время Миша, должно быть, наелся ей досыта — вот и привез Влада. Князь только сейчас понимает, что он здесь делает — его (не исключено, что насильно) подвели к диалогу. Миша получил права и, вопреки их с Ольгой ожиданиям, поехал красоваться не перед Сашкой, он поехал за Владом.       — Ща-щас, — утешительно бросает тот, отступая к балкону.       Видимо, хочет кому-то позвонить. Влад подключает телефон к зарядке в комнате, с ногами взбирается на диван, и спустя полминуты Андрей слышит:       — Здравствуйте! Хотел узнать, не бронировали ли сегодня номер две девочки двенадцать лет? Или одна. Я сестру ищу… Понятно… Да я понимаю. Извините за беспокойство. Здравствуйте! А к вам сегодня не заселялись две девочки двенадцати лет? Или одна. Я сестру ищу… Хорошо… Понимаю. Спасибо, до свидания. Здравствуйте! А к вам не приходили сегодня две девочки двенадцати лет? Или одна. У меня сестра сбежала из дома, ищем… Понимаю, до свидания. Здравствуйте! К вам не заселялись сегодня две девочки двенадцати лет?..       Каждое «Здравствуйте», выдержанное в спокойной интонации, бьет Андрею по голове. Каждое ожидание ответа на пару секунд замораживает что-то в животе. А каждое «понимаю» дергает в затылке. От нервов начинает мутить.       — Князь, — вполовину недовольно, вполовину взволнованно произносит Миха, вновь очутившись рядом. — Блять, — бросает он, быстро оглядев его, и отходит к полке стеллажа. Возвращается с тонометром и тянет манжет к руке.       — Отстань! — раздраженно просит Андрей.       — Уймись!       — Что у вас там? — Влад склоняется вперед и откладывает телефон.       — Ща померим, — Миша начинает методично сжимать в кулаке помпу. Фьють-фьють. Слышится предупреждающий сигнал. — Сто восемьдесят на сто десять, — объявляет он. Манжет с громким пшиком сдувается.       — Ты чего, пап? — Влад поднимается и подходит ближе. — Это очень много? — настороженно прибавляет он.       — Нормально, — отчего-то стыдливо отвечает Андрей и грузно выдыхает, содрав чиркнувшую липучку с руки и сцепив ладони на животе.       — Ща таблетку дам, — обещает Миха и выходит из комнаты.       — Пап, да ты что? — мягко повторяет Влад, по-прежнему стоящим над ним с таким растерянным видом, что лучше бы не смотреть.       — Вдруг их похитили, — осмелившись, говорит Андрей. Пусть лучше он будет первым, кто скажет вслух то, о чем все запрещают себе даже думать.       — Да господи, что ты придумываешь! На меня она обиделась и решила всем поднасрать, ну ты ж сам понимаешь, ну не так разве? Шляются где-нибудь по центру, вернутся к ночи. Ну хватит! Ты так себя накрутишь, сейчас тебя еще на «скорой» увезут, вот будет вечер.       — Да нормально все со мной, — еще раз повторяет Андрей.       В ушах немного шумит — разве это смертельно?       — Никто их не похищал, — кивнув, с расстановкой проговаривает Влад. — Еще даже комендантский час не действует, пожалуйста, давай успокоимся, — выставив руки так, будто говорит с истериком, продолжает он.       — На, под язык.       Вернувшийся Миха своей ладонью прилепляет к его губам какую-то таблетку — еще бы сунул пальцем, как собаке. Он усаживается рядом и снова начинает жестко сминать в пальцах его шею и загривок.       Больше всего недовольный тем, что отвлек всех от дела, Андрей резко вырывается, готовый залаять или начать крыть их благим матом. Кому нужна его гипертония, если у них пропали двое несовершеннолетних детей?       — Я не против, — быстро говорит Влад, не забыв притом сдернуть взгляд к плешивому ковру. — Забей вообще.       Миша хмыкает.       — О, как запел.       — Мы сейчас это станем обсуждать? — огрызается Андрей, немного шепелявя из-за горькой таблетки, удерживаемой под языком.       — Все, тщ, — сюсюкает Миша. — Иди в спальню.       — Может, мне еще спать лечь?! Отстаньте, — Князь озирается, пытаясь подыскать себе дело. — Напишу сообщения для групп пока. И ты давай у себя, — добавляет он, обернувшись к Владу.       Вдруг ставшие неуклюжими и толстыми пальцы с трудом влепляются в нужные буквы. А совместные фотографии с девочкам отыскиваются в галерее слишком уж долго. Зачем он вообще хранит в памяти телефона столько ерунды: Миша с водкой во всех четырех карманах куртки, позирует — фоток двадцать; туровые безделки — часто с пальцем; накрытый стол в Калуге; какие-то дорожные, заспанные селфи, — и это только за последний месяц. В «Избранном» Миша дразнит козла в зоопарке, они с Мишей в обнимку стоят у бассейна, Миша уронил банку варенья и корчится над малиновым месивом, как маньяк над жертвой, а сразу за этим — работы маслом…       Раздраженно пролистывая это, Князь слышит, как Влад начинает отвечать обеспокоенным друзьям — он уже все опубликовал. Поначалу он общается вежливо, но на третий раз бросает грубоватое: «Чем ты поможешь? Ты в Москве. Не отвлекай, пожалуйста».       «Друзья, мы редко просим о помощи, но сегодня как раз такой случай. Наши дочки Алиса Князева и Саша Горшенева…» — Андрей еще раз пробегает послание глазами. Миша и Влад на фоне говорят по телефону в два голоса, и он впервые в жизни понимает, как хорошо, что ему не довелось прозябать в колл-центрах. «Если вдруг среди вас есть таланты, которые умеют что называется пилинговать мобильники или вы таких знаете, тоже пишите! Князь», — добавляет он в конце, нажимает на отправку и тут же видит входящий от Агаты.       Ольга, взявшая на себя самую нервную работу, отписалась ей о том, что в больницах девочек нет. Это радует.       — У Алиски твоя карточка, переведи с нее деньги, — просит Андрей, — куда они без денег-то? Ольга пусть тоже.       — Да, — соглашается Агата.       — Когда мы будем подавать заявление? В двенадцать? В час?       Агата пару секунд молча сопит в трубку. Кажется, она берет время, чтобы подумать, но в то же время — что если отвела микрофон, чтобы втихомолку шмыгнуть носом?       — Хочешь, я приеду? Ты одна там.       — Да нет, ты что, — довольно бодро отзывается она. — Давай в двенадцать. Они вернутся до этого, я уверена.       — Я тоже.       Никто из них не может быть ни в чем уверен. Влад трогает его за плечо.       — Костя сейчас приедет.       Видимо, он повторяет это не впервые.       — Какой Костя?       — Мой Костя, он на машине, проедем по центру, поищем. Ты знаешь, где они обычно гуляют?       — В этой, — нужные слова предательски покидают голову, — ну парк этот, Агата его любит…       — Летний сад?       — Новая Голландия! — подсказывает та в трубку.       — Новая Голландия, — повторяет Князь. — И пицца любимая в этом, где Финка, модное место такое.       — Севкабель, — говорит Агата и Андрей вновь повторяет за ней.       — Ладно, окей.       — Телефон чтоб брал! — назидательно прикрикивает он, когда Влад выходит из комнаты.       — Обещаю. Костин номер, если че, у вас есть.

8

      Поглядывая в боковое стекло, Костя пытается различить, у правильной ли парадной он припарковался. Но еще до того, как он успевает увидеть цифру, это становится ненужным. Серая, крашеная-перекрашенная дверь отворяется, и Влад подбегает к машине так быстро, что стук захлопнутой им дверцы совпадает с железным грохотом магнита о притолоку парадки.       Салон заполняется холодным воздухом. Влад преувеличенно ерзает, устраиваясь, и теребит измятый язычок пачки сигарет.       — Можно? Я сейчас ебнусь!       Вместо того, чтобы подать руку, Костя услужливо подносит к его лицу взятую с торпеды зажигалку.       — Привет. Че, прям серьезно все? — аккуратно спрашивает он.       Огонек кривенько подпаливает табак, но Влад не ждет, отворачивается и раскуривает его двумя короткими, резкими затяжками. А удовлетворившись результатом, выпаливает:       — Нет! Все просто с ума посходили. Смотрел сериал «Сваты»?       — Да, — признается Костя, но еще до того, как он успевает договорить «один какой-то сезон», Влад, сдушенно хохотнув, выдает:       — А я в нем живу!       Костя снисходительно улыбается и тихонько трогает. В салоне раздается сигнал, затем слышится, как пару раз блокируется лента ремня — его нельзя тянуть рывками.       — Ну а я тогда Митяй, — предлагает он.       Эта невнимательно брошенная шутка вызывает у Влада неподдельный смех. Здорово же он, наверное, переживает.       К несчастью, осознает Костя, он рад и такому. Рад видеть всклокоченного и не фигурально дерганного, но все-таки того самого — со всей ерундой, к которой волей-неволей прикипаешь. Влад умеет пахнуть клубникой на весь салон, совершенно не придавая этому значения. Он из тех, у кого все получается очаровательно без малейших усилий, само собой. Костя огорчается: решил ведь, что не скучает.       — Бля, помнишь, под какую музыку он появлялся?       — Пара-па-пап-пап-пап-пап, — напевает Костя. — Знал бы, включил, когда ты подбежал.       Влад трет глаза внутренними сгибами запястий, при этом опасно держа в пальцах сигарету. Едва обозначавшийся на кончике пепел летит на колени. Хочется напомнить, что пылесосить в салоне он точно не станет, но это ведь голос мелочности.       — Пиздец. Просто пиздец нахуй.       — Что там?       — Отец сейчас вертолеты пришлет, БТР’ы, бля, запросит, не знаю. Орет на меня. Давление у него подскочило. Горшок вокруг прыгает. Маму уже от теть Кати пригнали.       — Давление? Сильно?       — Сто восемьдесят на сто десять.       — Жить можно, — успокаивает Костя.       — Ты разбираешься?       — Мне тридцать три, — напоминает он, — знаю, кстати, восемнадцать видов растирок для коленей, не надо?       Усмехнувшись, Влад откидывается на спинку сиденья и примолкает с улыбкой на лице. Костя слышит, как раз в пару секунд он резко выдыхает — усмехается снова и снова.       — А я пока гематогенками от всех болезней, — запоздало докидывает он.       На выезде из двора его поза уже выглядит слегка оплавленной, руки не мечутся. Присмирел, решает Костя и, протягивая разблокированный телефон, узнает:       — Куда едем-то? Ты забей в навигатор.       — В Новую Голландию сначала, наверное. Потом в Севкабель, если успеем, в «Этажи» еще можно. Я воткну телефон, да? А то заряда мало.       — Да.       «Маршрут проложен», — со знакомой уверенностью сообщает женский голос. Вот и славно. Костя пристраивает телефон в держатель и небрежно рассуждает:       — До одиннадцати все открыто, закроют сейчас, а в бары их не пустят — придут домой, никуда не денутся.       — Хоть бы так.       — Да а как еще?       Влад пыхтит тяжками, потом проволакивает затылок по подголовнику влево и надолго задерживает взгляд. Машина набирает скорость, из окна ощутимо шуршит сквозняк.       — Прости, что дернул.       — Я сам предложил.       — Ты не из дома, да?       Костя хмурится.       — Да так — опенмайком решил побаловаться.       — Бля, мужи…       — Да забей, — театрально фыркнув, прерывает он. Слушать лишние любезности не хочется: не тот случай, да и не очень-то нравится, если честно, что ему тычут в нос тем, что теперь он Костя-ты-только-скажи-и-я-приеду-Плотников. — Зато я рядом был. Из дома б хрен ты дождался. Зал тухлый, все равно не хотел выходить, а ты вон хоть смеешься.       — Я не мог в этом дурдоме сидеть больше.       — Они в первый раз, что ли, не вернулись вовремя?       — Да не… да не знаю, — нерешительно бормочет Влад. — Там все очень тупо сложилось. Горшок сдал на права, прикинь? Сегодня.       И сам не понимая, что именно его так удивляет, Костя дергает бровями.       — Прикол.       — Да, и он, короче… В общем, он как-то подговорил Алиску, чтобы она заставила меня выйти из дома, а он там и ждал.       Косте становится смешно: то ли от того, что Горшок этим занимался, то ли от того, что Влада принимают за человека, с которым по-другому нельзя. Как он умудряется держать их всех в страхе — загадка.       — А мы с Алиской поссорились из-за этого, — продолжает тот. — Ну я иду, смотрю — Горшок, какого хуя? И я ее прям послал.       — Ты, в смысле?..       — Да. Я такой тупой, что послал двенадцатилетнюю сестру, еще вопросы?       Костя понимающе закусывает губы, коротко мычит и прихлопывает раскрытой ладонью по рулю.       — Никаких.       — И она, видимо, позвала куда-то Сашку, и они ныкаются где-то сейчас, чтоб насолить. А папе Ольга позвонила — так и так, девочек нет, трубку не берут. А мы с Горшком еще не приехали, мы на кладбище были, а он там уже всю семью переполошил и…       — На кладбище? Ясно, — перебивает Костя, нарочно сделав вид, что его уже ничем не удивить.       — Я ебал этот день, я клянусь.       — По-моему, это он ебал тебя.       Влад вновь выдыхает с каким-то смешливым присвистом, но все-таки отвечает:       — Ну он с этими правами… Короче, символичное что-то, что ли, не знаю, как объяснить. Такой весь, — он округляет плечи и делает пару движений, какими обычно пародируют шкафов-телохранителей. — По дороге на могилу к его отцу заехали — он просто похвастаться хотел.       — А вы с отцом помирились? — немного смущенный затронутой темой кладбищ, узнает Костя.       — Да не до того было. Он с порога начал слюной брызгать. Потом вообще, знаешь что сказал? Что, говорит, если их похитили? Пиздец.       В этом искреннем желании без утайки нажаловаться на родителей считывается откровенность, приятная своей разблокированностью. Чтобы выгородить Князя, Костя говорит:       — Я бы тоже, наверное, с ума сходил. Они еще и девочки.       — Хоть ты не начинай.       — Ладно… А чего раньше не помирились?       — Не знаю. Мы не виделись.       Костя решает промолчать: отговорка так себе.       — Я ссыкло, это ты хочешь услышать? — скосившись, спрашивает тогда Влад.       — Это я и без тебя знаю, — глумливо заверяет Костя.       Он смотрит на монотонный серый асфальт, обгоняет вяленькую «Вольво», улепленную мемными знаками «Дети в машине», втапливает, перестраивается в другой ряд. Молчание затягивается, и он уже хочет проверить, не слишком ли обидной пришлась шутка, когда с несвойственным медом в голосе Влад говорит:       — Спасибо, на самом деле, что приехал, — он нервно потирает лицо, приподнявшись, поправляет собравшиеся на коленях джинсы. — Он мне знаешь, что сказал? «В мою смену дети не пропадали», блять, ты прикинь. Это я виноват у него. Я просто… Бля, да это в мою смену дети не должны пропадать. Почему все так всрато? Я вообще…       — Владислав, — перебивает Костя, подбавив в голос официоза, — коллеги сообщают мне, что ваши акции рухнули после того, как вы послали сестру нахуй.       — Я такой же, как они, ты хочешь сказать?       — Хуже, — заговорщически шепчет Костя, продолжая подтрунивать. — Они хоть друг друга в узде держат.       — В узде, — хмыкнув, повторяет Влад. То ли слово не пришлось ему по душе, то ли он просто давно его не слышал — непонятно.       — Да не, на самом деле, просто это дети — с каждым может случиться.       — Но почему со мной? Я же, б… — Влад бессильно обрывает себя, раздраженно гудит. — Столько говна с отцом было, и никто не сбегал, а как со мной на день — то все, двоих нет.       — Ну талант.       — Да хватит! — просит Влад, совершенно не оценив, что Костя умолчал обидную правду, в действительности пришедшую ему в голову. — Мне стыдно перед всеми просто.       Затем он перечисляет десятка два имен, теперь относящихся к поискам. В моменте Косте кажется, он имеет дело с самым большим в мире кланом Князевых-Горшеневых: бывшие жены, сводные братья и сестры, тети и дяди, вереница бабушек и дедушек, Египет, Питер, Москва. Он даже не пытается вникнуть в родственные связи. Зато теперь хорошенько понимает, что надо сказать. Вернее, чего от него ждут.       Не так страшен черт, как отец, который его малюет. И Влад дергается не из-за девчонок — в их исчезновение он то ли не верит, то ли не позволяет себе верить — ему просто страшно остаться крайним, облажаться перед взрослыми. Во всех его жалобах на отца читается, как некстати это вдруг стало его зоной ответственности. Вот если бы их потерял сам Князь или Горшок — другое дело.       Странно, но эта незрелость одновременно и отталкивает, и привлекает. Костя в очередной раз думает, что будь у него побольше прав раздавать советы, он бы провел за руку, показал, как правильно. Но пока что он чувствует возможность только утешить и потому говорит:       — Ты не виноват.       — Да ну конечно.       — Нет, правда.       — Да ну…       Костя соскальзывает взглядом с дороги и для пущей убедительности заглядывает ему в лицо. Заметно, что Влад жует щеку: на скуле натянута кожа, губы поджаты.       — Да никто не виноват, — еще раз повторяет Костя. — Такое просто случается.       На скорости врывающийся в щель окна ветер неприятно шумит. Влад выкидывает хабарик и, вздохнув, спрашивает:       — Я продолжу по гостиницам звонить пока, ладно?       — Да, конечно.       Он начинает набирать номер за номером и говорить преимущественно одно и то же. Эта повторяемость действует на нервы. Последнее, чего бы хотел Костя, это присоединиться к общей панике, но со временем он чувствует в животе неприятный холодок и чаще нужного поглядывает на часы: после одиннадцати шансы разыскать кого-то на улице начнут стремиться к нулю. Не станут ведь они ездить туда-обратно по Невскому. Хотя, может, и станут — Костя готов, пока не кончится бензин.       — Алиска в оранжевой толстовке и в моей кожанке, — сообщает Влад, как только они пристраиваются в узкое местечко, запертое между двух других машин.       — Тебе не холодно в толстовке? У меня стеганная жилетка в багажнике есть. Не то чтобы свежая, но…       — У меня так горит, что не холодно, — обрывает Влад и первым выбирается на воздух.       Косте не верится. До того, как заблокировать двери, он все же забирает старенький рабочий пуховичок, а потом, нагнав Влада, накидывает ему на плечи.       — Да зачем? — недовольно бухтит тот, спешно проталкиваясь между людей по узкому тротуару набережной.       Всю последнюю неделю Костя только и делал, что пил пиво и разгонял шутки про френдзону. Он едва успевает прикусить язык, чтобы не выдать: «Прям уж и поухаживать нельзя». Влад на взводе, а еще он слишком сложносочиненный, чтобы спокойно принимать такой вид самоиронии.       — Я к охранникам подскочу, — вместо этого говорит Костя, завидев вдалеке, у Бутылки, пару человек в униформе. Он ускоряет шаг почти до бега и заранее открывает фотографию, прикрепленную Князем в тгк.       Инспектировать просторный современный парк, толкаться среди припозднившихся хипстеров-школьников в «Этажах», подняться на крышу, наблюдать за причудливыми отсветами лампочек, дразниться запахами вкусной еды, пройтись по набережной с видом на финский залив перед самым закрытием Севкабеля — все это могло бы стать отдельными свиданиями, если бы не подкатывающий к горлу комок. Из-за него Костя быстро забывает про романтику. Каждое из этих мест они осматривают бегом, едва ли не молча, а то и раздельно.       Время на локскрине телефона слистывается не в пример себе прежнему быстро, и чем ближе его значение подвигается к одиннадцати, тем злее чертыхается на ходу Влад. Сначала кажется, шутки действуют на него успокаивающее, но потом он начинает ненавидеть и их.       В десять минут двенадцатого идолоподобная по формам охранница выводит их с территории Севкабеля. На улице давно стемнело, зябкий у залива ветер заносит в рот щепотку песка, и он мерзко скрипит на зубах. За спиной слышится шорох съезжающих решеток, которыми запирают витрины.       — Я потерял ребенка, — сдавшимся голосом говорит Влад, еще разок окидывая расходящиеся по улице группки людей привыкшим к тщательному высматриванию взглядом.       — Вот их так же откуда-то выгнали, сейчас вернутся домой.       Влад валится на первую попавшуюся по дороге лавку, закуривает из давно отобранной у Кости пачки и небрежно утирает нос тыльной стороной ладони. Сопливит от холода.       — Куда теперь?       — Домой поедем, — пожав плечами, предлагает он.       — Поедем? Я тоже?       — Костян, давай со мной — пожалуйста.       Стараясь ничем не выдать внезапно зардевшееся внутри довольство, тот кратко отвечает:       — Окей.       — Если отец будет меня бить, кричи, чтоб нос не сломал. А то с таким носом нельзя, чтоб кривой.       Улыбку унылее этой представить трудно.       — А если Горшок будет выцарапывать глаза? — машинально отзывается на шуточный разгон Костя и тоже закуривает.       — Придумаешь что-нибудь.       — Рабочее лицо. Если испортит, будешь жить с ними нахлебником. И страшно объедать.       — Именно, — понуро соглашается Влад.       — Может, в отделение заедем?       — Родители договорились в двенадцать идти вроде.       — Ладно. А там три дня же еще?.. Есть эта байда?       — Не знаю. Видимо, есть. Но, может, с детьми не так. Было бы тупо, если так, да?       — Ну да.       По дороге они заезжают в ночник за сигаретами. Сидящая в телефоне продавщица оглядывает Влада и просит документы. Тот, не чинясь, обессиленно скулит и, не сказав ни слова, уступает место Косте.       — Че ты сник-то? Тоже скажешь, что их похитили? — подбадривает тот, вываливаясь наружу по раздолбанной плитке.       — Я уже нихуя не знаю.       Сигареты не отлипают от пальцев. Во рту от сиропа густится слюна — теперь Костя понимает, как губы могут быть сладкими. С каждой минутой слов произносится все меньше, их заменяют нервные глотки дыма.       Стоя у лифта, Влад закидывает голову к потолку и дергает коленкой. Облизывается, поджимает губы, облизывается, теребит волосы у виска.       На часах без пятнадцати полночь.       — Если собрался реветь, то лучше тут. У него и так давление.       Не то чтобы Костя правда видит в нем желание зареветь, просто хочет напомнить, что наверху придется быть спокойнее — ради общего блага. Но Влад отвечает серьезно, будто подозрение имело место быть:       — Я очень расклеился. Таблетки, что ли, какие попить, не знаю, — он морщится, прикрывает блестящие в тусклом свете веки. — Навалилось так все разом. Я с мамой отвык жить, какие-то мелочи вечно… выводят как будто. Из-за ничего. С отцом еще это. И сериал, блять. Не могу нормально смотреть: смотрю десять минут, ставлю на паузу, сижу ненавижу себя, выгораю и включаю снова. И все одновременно. Теперь Алиска. Да я никогда в жизни ребенка б не послал, я вообще…       Двери лифта с грохотом открываются, и они по очереди протискиваются внутрь. Тросы дергаются, качнувшись, кабина направляется вверх.       — …да я ж уравновешенный, ну нет, что ли? Устал творить хуету. Себя не узнаю, — выдохнув весь воздух из легких и покачиваясь затылком туда-сюда прямо по прикрепленному к стене зеркалу, заканчивает Влад. Он смотрит прямо перед собой, куда-то сквозь, дремлющим взглядом.       Костя расправляет сцепленные на груди руки и пригласительно мычит. Ни сводить все в шутку, ни даже искать подбадривающие слова не хочется. Он действительно понимает, о чем речь. Собственное отражение в зеркале приближается — осунувшееся, с глубже обычного прорезавшимися морщинами.       — Просто хочу в Москву. Чтоб ничего этого не было, — тихонько договаривает Влад, положив подбородок ему на плечо. Голос утомленно ровный: так говорят о тяжело больных.       Сука.       Портить моменты близости у него получается так же естественно, как пахнуть клубникой. Или Костя просто напрасно жалел, что его не балуют откровениями. Некоторые из них даются болезненно.       Он ссутуливается, прихлопнув Влада по спине, отступает и, растрепав волосы, сбивает холодок мурашек. Лифт останавливается с толчком, в просвете медленно предстает типовая лестничная клетка.       Прихватив с пояса связку ключей и выбрав нужный, Влад осторожно открывает дверь.       — Пап, это я! Костя со мной.       — Останешься дежурить, а мы в полицию, — без лишних предисловий кричит тот из комнаты.       — Есть новости?       За мелькнувшей по коридору тенью со стороны кухни появляется Горшок.       — Я морги обзвонил, — отчитывается он и тут же оправдывается: — Олька заставила. Привет.       — Привет. Сейчас вернутся, я как чувствую, — дежурно обнадеживает Костя.       Миша морщится и будто пригвождает ладонью воздух — просит быть потише. Потом недвусмысленно показывает глазами в сторону комнаты.       — Не понял, — Костя послушно переходит на шепот, — что нельзя говорить?       Но Горшок почему-то только пренебрежительно машет рукой.       — Ты на машине? — узнает он.       — Да.       — Давай сюда. А то заманаешься сейчас искать, это, ну ближе всех которая.       — А, ты каршер берешь? — зачем-то переспрашивает Костя, сам не понимая, как так просто расстается с ключами. У него плохо получается отказывать, а в случае с Горшком это кажется невозможным. Тот кивает и цепляет брелок сигнализации на цепочку ремня. — Дрюх, — хрипло прикрикивает он, — погнали.       Костя кое-что замечает. Боясь обжечься и сморозить недопустимую в ситуации глупость, дать всем ложную надежду, он все-таки спрашивает:       — А это не от дачи ключи? Просто я вижу, что одинаковые. Может, у девочек тоже есть, не? Вот этот, с синей штукой. Просто спросил.       Разувающийся Влад и обувающийся Миша, подталкивающие друг друга плечами оба выпрямляются с непонятливым «А?», «М?»       — Откуда? — недоуменно спрашивает Горшок, нахмурившись.       — Я… э… я даже не помню, от чего он. Разве дачный?       — Это от маминой… Блять. Князь! — ревет Миша.       Спустя мгновение в и без того переполненную прихожую выходит Андрей. Осунувшийся и помятый, но в целом выглядящий лучше, чем Костя мог предположить. Они кивают друг другу.       — Муся! — объявляет Горшок и так оттягивает цепочку у Влада на ремне, что тот привстает на цыпочки.       — Ольга ведь звонила, — нахмурившись, нерешительно произносит Андрей.       — Да бырее, давай, бля, че ты телишься. Лехе она звонила. Маме нельзя, это, нельзя ж переживать. Ключи всем раздала, е-мое. Е-мое, бараны, бля. Синенькие же — ну наши же, ну. Там они, квартира без никого, где им еще… — он перевозбужденно срывает с вешалки плащ и первым выскакивает в предбанник.       Чтобы никого не задерживать, Костя старается обуться быстрее Князя. Внутри клокочет и радость, и рыцарство, и острое желание, чтобы его похвалили. Улыбка такая нескромная, что болят уголки губ. Через нее едва пролезает пыхтение. Неужели все решится прямо сейчас?       — Вообще из головы вылетело, — бормочет Влад, проходя следом за Мишей, — ща, я маме наберу, сек, лифт подержи.       — Снизу позвонишь, всё! — объявляет Князь, сунув в карман телефон. Он разом взбодрился, и теперь вся его фигура выглядит пружинистой, как резиновый мячик. — Не, Костик, — прибавляет он, мелькнув рукой по его груди, — сиди тут — жди звонка.       Дверь захлопывается перед носом так неожиданно, что по инерции Костя едва не наваливается на нее. Кто-то ведь должен остаться в квартире — точно. Пальцы нервически покалывает, голова пустая. Все случилось слишком быстро.       Еще одна ночь в пустой квартире — только теперь не в собственной.       — Отстой, — с выдохом уронив плечи, шепчет он и в ту же секунду находит в себе будто с потолка рухнувшую усталость.       Хочется умыться, проглотить сладость сиропа дурацких Владовых «Ричмонд», да и руки требуют дела. Костя проходит в кухню и отыскивает глазами притулившийся на подоконнике чайник, щелкает клавишу. Он осматривается еще, открывает сервант и вдруг понимает, что чашку можно взять и без этого — в дверцах нет стекол. Пошарпанная, на самом деле, квартирка, подмечает он, зато обжитая.