Хватит и молчания

— Как же вы меня все задолбали! — Ваня кричит, ощущая, как от этого неприятно дерёт горло. Стреляет в пол, чтобы случайно, на порыве эмоций, не пустить пулю в череп одного из друзей. Он ослеплён яростью. Сердце отбивает удары быстрее обычного, пальцы, держащие гарнитур, подрагивают, эмоции внутри смешались в один единственный, абсолютно неразборчивый вихрь. Как, сука, мать, родная мать, мамочка любимая, могла поступить так с ним, годами вливая в уши сладкий мёд о геройских похождениях отца! Как этот придурок, на старости лет захотевший семью, вообще смеет говорить что-то в его, Кисы, сторону!? — Бро, — Хэнк. Ебучий Хэнк со своим внезапно проснувшимся героизмом. Какого хуя он вообще полез защищать того, кто этой самой защиты вообще, блять, не заслуживает! Знал же, знал, тварь, что в него пуля точно не попадёт, точно не с рук Кислова. Изо рта вырывается неясный жалобный звук, больше похожий на скулёж. — Бро, прости, — попытка обнять не увенчалась особым успехом, только разве это значит, что и без того упёртый ментёныш остановится? Нет, конечно же нет. — Ты всё правильно сделал, — уже тише, почти на ухо, при этом снова обнимая. За шею, тыча массивным рукавом куртки в лицо, за что получает грубый толчок в грудную клетку. Глаза Вани смотрят в одну точку, в тяжёлом дыхании отчётливо отображаются эмоции, не знающие, как ещё проявить себя. Снова этот блядский, до скрежета в зубах позорный скулёж. Он вжимается спиной в стену, сквозь ткань ощущая её холод, прикладывает к ней затылок, зажмуриваясь. Мел, продолжающий прикрывать стоящего за его спиной мужчину, хмурит брови. — Пацаны, вы... — Уходите, — Боря неожиданно подаёт голос. — Уйдите отсюда. Егор, иди домой. Антон Витальевич, вы... тоже. Оставьте нас. — Но... — Егор, сука! Оставь, — уже проскальзывают нотки рычания. Приподняв руки в защитном жесте, — потому что матерящегося Хенкина лучше не злить, — Меленин послушно делает медленные шаги по направлению к выходу, прихватив новоиспечённого папашу с собой. Ваня сидит на земле, обняв прижатые к груди колени. Ему обидно. Обидно до дрожи в пальцах, до покалывания в груди, снова и снова странных слетающих с губ звуков. Почему этот пиздец происходит в его жизни? Разве всё хорошо? Всё нихуя не хорошо, всё есть, было и будет отвратительно, и теперь он убеждён в этом факте как ни в чём другом. То ли дело Боря. Хороший, вечно правильный, сука, мальчик, любимчик училок, весь такой из себя классный друг, который вместо того, чтобы уйти вслед за другими, садится рядом и тянет к себе, на этот раз не получая сопротивления. Пользуясь этим, он водит ладонью по волосам, наматывает их на пальцы; вторая рука достаточно своевольно проходится по бокам, ладонь лезет под куртку, потому что знает — так теплее, так правильнее сейчас. — Кис, — шепчет, сжав губы. — Прорвёмся.