Больничные будни

Каждую ночь она ложится в его постель, сдвигая его с середины койки. Он настолько к этому привыкает, что начинает уже сам укладываться с краю. Разумеется, ворчит, что из-за нее у них мало места, и что давно пора бы сдвинуть две койки рядом и не толкаться ночью, но она неизменно приваливается к нему, укладывая голову поверх его груди, и вслушивается в ритм его сердца, боясь, что однажды, пока они будут спать, оно остановится. Очередная клиническая смерть могла стать для него последней. Будь их родители живы, то, прознав об их совместно проведенных ночах, наверняка спросили бы, когда же им удастся услышать топот маленьких ножек. Им-то, может, и никогда, потому что вместе с двумя преступниками те жить бы вряд ли стали, а вот наша измученная от убойных лекарственных доз парочка слышит явный топот здесь и сейчас, и даже догадывается, кто это может быть. — Твой «сын» проснулся, — тяжело вздыхает женщина, отлипая от «мужа» и пытаясь перевернуться спиной ко входу в палату. «Муж», чья рука все это время покровительственно лежала на ее талии, сдвинуться и дезертировать своей благоверной не дает и сонно отвечает: — До рассвета это твой «сын». — Давай его убьем, — голос ее опускается до едва различимого шепота, когда дверь в палату с громким скрипом открывается, и топот маленьких ножек становится ближе. — Ненавижу детей… — Дядя Огонек! — орет ребенок обоим взрослым в ухо, споткнувшись в темноте об больничные шлепки и свалившись на пару пациентов тяжелым кулем. — Ой, и тетя Катя! Здравствуйте! — малыш удивлялся недолго, свыкнувшись, что где один, там и другая. Вся больница, в общем-то, знала, что у двух безнадежных больных завязались отношения, а первее всех это поняли именно дети. — Помогите, мне страшно! Я хочу в туалет! А там темно! У Екатерины от «тети Кати» скрипят зубы, хотя это обращение все равно звучит лучше, чем «тетя Дама». С последнего «дядя Огонек» неприкрыто ржал, не боясь получить тростью по лбу. А для «Екатерины Семеновны» Дама считала себя слишком молодой. Поэтому терпела. — Ты шел сюда по темному коридору, ворвался в палату, в которой не горит свет, и сейчас пытаешься нас убедить в том, что боишься темноты? Придумай оправдание получше, — она пытается брезгливо сбросить трясущегося от страха ребенка, но тот с такой силой вцепляется объятьями в «дядю Огонька», что сдвинуть его с места теперь не представляется возможным. — С вами не так страшно, — делится ребенок секретом. — Все чудища вас боятся! — Это еще почему? — Огнепоклонник сдавленно кряхтит, потому что локоть незванного ночного гостя неприятно упирается ему в солнечное сплетение. Ребенок, не понимая, что вредит не молодому, резвому и здоровому парню, а болезненному мужчине за сорок, продолжает возиться, устраиваясь поудобнее и перекрывая Огоньку доступ к кислороду. — Вы сами кого хочете испугаете! — режет дитя правду-матку. Истина устами младенца… — Русик меня обижает, он мою машинку украл, — плаксивым голосом добавляет ребенок, резко меняя тему. — Вы его накажете? — Еще чего. Это тебя надо наказывать — ты его сегодня пультом от телевизора ударил, — Огонек принимает весь удар на себя, пока Дама досадливо садится на койке, обращая слипающиеся глаза к окну и делая вид, что нисколько не вслушивается в чужой диалог. — Он мне мультик смотреть не давал! — оправдывается мальчик. Мужчина морщится от звонкого детского голоса, пытаясь воспроизвести в памяти ситуацию минувшего дня. Все в рекреации спорили, что будут смотреть. Для «Симпсонов» ребята, все-таки, были маловаты, а именно это ночной визитер тогда и просил, причем просил бескомпромисно, нарываясь на хорошую взбучку. Пришлось вмешаться, пока не набежали медсестры и санитары — с детьми они обращались не особо-то ласково. Не то, чтобы Огоньку не было на это плевать, просто смотреть, как детям без зазрения совести раздают подзатыльники и шлепки по мягкому месту, было ужасно неприятно. Сразу же вспоминалось собственное голодное и жестокое детство, когда взрослые не брезговали отодрать его с братом как за дело, так и без видимой на то причины, чтобы «боялись и уважали». Для многих, как оказалось, подобные пережитки прошлого все еще были актуальны. Огонек себе физических наказаний не позволяет. А вот моральных… — Я же говорил, или вы все смотрите «Крутиксы», или ничего не смотрите вообще. И ты, как мне помнится, после этого сломал ножку у стола… — Да это был не я, это Русик! — Конечно, это Русик, он же всегда во всем виноват, один ты тут не при чем, — отзывается Дама с сарказмом, и ребенок, прекрасно научившись распознавать оттенки чужого недоверия и недовольства, начинает дышать часто-часто. То ли он в шаге от ярости, то ли сейчас расплачется, а может, все вместе, но, в любом случае, ситуация складывается неприятная. Женщине хотелось бы, чтобы ребенок как можно скорее их покинул и больше никогда не смел приходить к ним по ночам, но идей помимо убийства и ругани в голову не приходило. — Ах так! Не верите мне! Тогда я пописаю прямо на вас! — Только попробуй, Еня… — угрожающе тянет Дама, хватая наглого мальца за шкирку и отрывая его-таки от Огнепоклонника. А тот со стоном боли и смирения свешивается с койки и на ощупь находит под ней больничную утку. — Да пусть малец писает сюда, пожалуйста, мне не жалко. В туалет он все равно не пойдет — то кровь у него там на полу, то туалетные монстры… Кровь, стоит признать, была настоящая, и появилась она именно из-за Огнепоклонника. Ну, блеванул в первом попавшемся на пути туалете, надеясь, что вовремя заметят и уберут, сам-то никакой был от боли. Даже не подумал, как это на нежной детской психике скажется, так до раковины бы дотянул. Это потом уже узнал, что отец Ени в санузле вскрылся… Туалетные монстры брались оттуда же — туалета Еня после страшного события боялся неимоверно, и его фантазия рисовала в этом месте всяких монстров, которые своими острыми когтями и зубами способны были разорвать вены. Днем еще ничего, шел вместе с кем-то, а вот ночью… Ну и идиот же у него был папаша, а. Не мог убить себя где-нибудь подальше от ребенка? Еня, поняв, что ему протягивают утку, отталкивает ее так, что Огнепоклонник едва ее не роняет. Силы в мальце много, а вот ума пока не достает. — Не хочу утку! — Почему? — Не хочу-у-у! Тоже, наверняка, неприятные воспоминания. Заставляли ходить в утку перед какой-нибудь процедурой, и теперь этот процесс ассоциируется исключительно с негативом. Как же все-таки тяжело быть ребенком. Огнепоклонник не может сказать, что любит этих маленьких зассанцев, но чисто по-человечески ему… да, иногда бывает их жалко. Особенно этого пугливого недотепу, который, ни смотря ни на что, продолжал липнуть к тому, кто пытался казаться к нему равнодушным. Еня даже не пытается вести себя тише, требуя к себе безраздельное внимание, поэтому неизбежно привлекает внимание дежурной медсестры, совершающей обход. Она тут же входит в палату и включает свет, заставляя всех присутствующих зажмуриться, и окидывает нарушителей порядка грозным неумолимым взглядом. — Хохолкова, опять ты здесь? Все по мужским палатам бегаешь, тебе не стыдно? Марш обратно! Тебя, Евгений, тоже касается. Вот запру тебя на всю ночь в чулан, раз не умеешь себя вести — будешь знать, как бродить по ночам! Дама, закатив глаза, демонстративно приваливается спиной к боку Огнепоклонника и показывает медсестре средний палец. Одна дежурная-то уже смирилась и не гонит, а этой все неймется, въедливая. Видимо, боится, что рано или поздно наткнется на сцену секса, хотя ее, поборницу нравов, это вообще не касается. Попробуй месяцами жить в больнице без надежды на свободу — не то что к мужику в постель, на стенку полезешь! Малец от Дамы не отстает и показывает ровно тот же самый жест, чем возмущает медсестру до глубины души. Больно скрутив ребенку палец, она шипит Даме в лицо: — Так вот, кто его этому научил. Разучать замучаешься! Так и знай, Хохолкова, я все передам заведующей. Еще одна такая выходка, и тебя накачают такой дозой лекарств, что сутками с койки не встанешь и под себя ходить будешь! Огнепоклонника медсестра словно не замечает. Впрочем, так и есть: он стирает себя из ее поля зрения, копаясь в ее сознании и готовясь расплавить мозг в случае необходимости. Никто не смеет разговаривать так с его женщиной и с, пусть и не его, ребенком. Он уже думает, как бы лучше ему наказать оборзевшую медсестру, как Еня его опережает: просто-напросто писается посреди палаты, заставляя медсестру от себя отскочить. Когда она поднимает руку, чтобы дать Ене затрещину, ее ладонь радикально меняет курс и со смачным хлопком встречается с ее собственным лицом. А ребенок с довольным и победным видом широко расставляет ноги и упирает руки в бока, стоя в луже собственной мочи. Огнепоклонник и Дама не были мужем и женой, а Еня никогда не был их сыном. Но в этот момент они чувствуют себя одной семьей, одаривая медсестру одинаково насмешливыми улыбками.