Крупный, рогатый скот

      - Вот ты и попалась, отродье гароны. - спотыкаясь от сильного толчка, Морея с жалобным мычанием вспахала своим телом твердую почву Калимдора, собирая пыль и мелкие травинки. Её обидчик — крупный воин тауренов, крепкосложенный, с отросшей как у старейшин шерстью, и длинной, заплетённой гривой чёрно-смольных волос, грозно нависал над ней, презрительно смеряя взглядом.       В страхе она не смела подыматься, опускаясь падшим телом ниже. Ни возмущений, ни отпора за свою честь — чести у неё-то не было с рождения. Она склонила увесистую голову, прикрывая мокрые, усталые глаза, признавая подчинение — её тело в его власти. - Похоже с тобой мы были слишком мягки и милосердны, раз ты отважилась красть у племени, грязная воровка.       Зажмурившись, она сжимала свежеиспечённую сдобу грязными, трёхпалыми, дрожащими от слабости, руками — запах выпечки сводил пустой желудок, он ныл и постыдно заурчал, прося отведать пищи. До ужаса хотелось есть, откусить хоть ломтик манящей, дымной выпечки, но понимая грядущие последствия, сквозь слёзы и желания Морея подавила страждущий голод.       Со страхом она протянула кражу, ожидая своей участи. Баон хмыкнул, глядя на смятую, грязную сдобу, понимая, что есть её никто, кроме подлой воровки и не станет.       Он может делать с ней всё что пожелает, как любой член клана может сделать с преступным отпрыском позора — сбривать догола итак стриженную шерсть, избить до полусмерти упиваясь криками и мольбами, затащить за хижину за понятным делом, спилить ещё не отросшие рога... оставить как домашний скот, отбирая всё, что она может дать — сцеживать и испивать грудное молоко, истязать грешное тело, заправить тяжёлым трудом по тауренскому хозяйству.       Стараясь не дрожать, Морея ждала в молящей позе. Острые камушки болезненно впивались в плоть филейной части — даже если она была мельче любого сверстника, страдала истощением и часто недоедала из-за скудного рациона, она всё ещё была самкой таурена.       - Одумайся, могучий Баон, прежде чем смешаешь свою кровь с выродком Шалы. - низкий баритон отвлёк их. Они повернулись к древесной хижине, откуда вышел друг Баона, уважаемый советник клана Древощитных.       - Хфмк, оскорбительно, Даэл, что ты допускаешь даже мысль, что мне захочется давать ей радость вкусить мужскую ласку. - фыркая, задира отошёл, поправляя длинную секиру. - Я тебе не похотливый, грязный люд, что совокупляется со всеми расами Азерота, не брезгуя ни гоблинской смерди, ни эльфийской, отчуждённой крови.       - Отрадно слышать, что позорный род закончится на ней — никто из клана Древощитных даже на секунду не увидит в ней самку для соития. - кивал советник, уводя соратника прочь от лежащей Мореи. Баон весело усмехнулся, поддакивая другу.       - В ней увидят и учуют самку только столь же дурные и несчастные ироды-молокососы, не познавшие женской ласки.       - Трудно отрицать, что молодняк бывает слеп во время гона. Они готовы изливать своё кипящее семя хоть в древесные дупла и щели от заборов.       - Ей же будет счастье, если найдётся отчаянный юнец, кому не повезло с размером и вниманием самок.       Они неспешно удалились, обсуждая низменность и похотливость других рас, оставляя лежащую Морею. Тихо радуясь переменчивой удаче в своей жизни, она медленно, охая от боли, встала в полный рост.       Два с половиной метра Мореи были слишком низкими для любого, взрослого таурена, чьи особо крупные воины достигали в два человеческих роста. Белый окрас гладкой шкуры свидетельствовал о цвете недавно выбритой шерсти — её стригли против воли, отмечая как изгоя клана, да и просто потешить злую душу видом голой самки. Изорванные тряпки прикрывали срамные места, колыхаясь от небольшого ветерка. Большие груди с тёмно-алыми сосками теснились за скудной накидкой из найденного в мусоре плаща. Из дырок ткани так и выпирала мягкая плоть огромных сисек.       Рога её спиливали, дабы знал каждый таурен, что совокупление с ней осквернит любого. Они росли медленно из-за недостатка кальция, да и в её теле не хватало многих витаминов из-за скудного рациона.       Вдоволь нанюхавшись волшебно-вкусным запахом свежей выпечки, Морея в два укуса поглотила жалкую пищу, на краткое время успокоив страждущий живот.       Ощущая с каждым шагом болезненные спазмы давних ран и побоев, она медленно ковыляла в своё укрытие — скромную лачугу, где можно только укрыться от дождя. И то, если занять нужный угол.       Бредущие рядом таурены, самки и самцы с отвращением фыркали, отходя подальше. Дети с любопытством изучали оборванку с голой шкурой, безрогую, низкую коровку племени, вспоминая рассказы взрослых о ней.       Морея, Молочное Вымя. Дочь предательницы Шалы, Кровожадный Топор. Позор покойной матери сразу перешёл к ней, избирая нелёгкую судьбу в племени Древощитных. Племя, отличающееся особой жестокостью среди остальных племён тауренов, что были известны среди рас не только мощью и силой, но и своей миролюбивостью и мудростью.       Среди народов Азерота, в особенности среди тауренов, издревле существовал обычай одарять соплеменников звучащим нарицанием. Оно избиралось за деяния совершенные воином, за достоинства которыми он прославился — не зря говорят, что верховный вождь объединённых племён, Кэрн, заслужил своё произвище Кровавое Копыто (Рог) во время третьей войны, сокрушая орды свирепых кентавров окровавленными кулаками. Или Хамуул, Рунический Тотем, мудрый вождь из северных земель, обученный шаманами магии рун. Мулн, Гнев Земли, служитель предков, что извергал ярость на каждого посягнувшего в их святые земли. Заслужившие грозные призвания, они вступали в битву как Секира Ярости или Месть Предков, получая славу и известность. Их имена внушали трепет и почтение пред своим народом, и страх у всякого врага, что рискнул бодаться с именитым тауреном.       Даже её мать, белокудрая Шала, до своего клеймо позора, была известна как Кровожадный Топор, заслужив своё кровавое призвание прорубая лица множества врагов.       И вот, она... Морея... Молочное Вымя... Позорная кличка к ней прилипла тяжким грузом после племенного суда, итогом которого единогласно решили сделать Морею молочным скотом к её двадцатой зиме. До её судьбоносного момента повзросления оставались две луны, и после, она потеряет оставшуюся свободу и жалкие привилегии изгоя, навсегда став обычной, дойной коровкой, чьё вымя будут мять и мацать, опустошая трижды в день.       Размышляя о своей горькой судьбе, краем уха слыша тихий смех и говор тех, кто строился к ней в очередь на работу дояра, она дошла до своей покоцанной, изношенной лачуги у края поселения.       Соломенная крыша покосилась, проваливаясь внутрь крайним углом. Местные детишки таурены просверлили в стенах глазки рожками, дабы подглядывать за ней ночами и спускать своё семя, дроча трёхпалыми руками. Бледно-белые разводы спермы износили древесину стен, заставляя гнить и пахнуть кисло-горьким запахом — молодняк иль взрослый, любой самец таурена мог производить галлоны спермы.       Хлипкая дверца скрипнула, так и норовя отвалиться наземь — замка подавно не было. Не потому что красть у неё было нечего, а потому что такое препятствие для рогатой мощи вовсе не препятствие даже.       Заваливаясь на тонкий слой сена у дальней стены, она прикрыла зелёные глаза, стараясь задремать. Живот урчал, мешая спать, она поморщилась, поглаживая впалое брюхо.       Тяжёлая жизнь давно высушила слёзы у молодой безрогой, оставив горькое принятие несправедливости судьбы. Она мало получала ласку матери в юном, беззаботном детстве, играя в одиночестве среди зелени лугов. Она мало получала сострадания и отдачи у своего народа, после становления сиротой предательницы.       Сломленная, ослабевшая, Морея лежала в ожидании — как и большую часть жизни. В ожидании объедков и огрызков чёрствой пищи, в ожидании дождя, чтобы напиться. В ожидании того, что кто-то пожалеет бедную её и протянет руку помощи. Пожалеет, примет и полюбит, подарит ласку и заботу.       В ожидании свободы от земных мук, когда этот кошмар закончится.