Порок

Кавински устало садится на кровать, проводит рукой по вьющимся волосам и облизывает засохшие губы. Стоит ли взять с собой бальзам? Наверное. Весной у него часто трескаются губы. Огромный чемодан посреди комнаты заставляет усмехнуться. Случилось ж так нарваться… они знали, что придут к этому рано или поздно, но Винс надеялся, что найдёт выход до того, как это произойдёт. Дорогой, качественный линолеум позволяет передвигаться почти бесшумно. Однако когда твои родители приносят тебе слишком много проблем, достаточно просто определить по негромкому шарканью личность желающего войти. Стучаться в этом доме не умеют, не-а. — Ты собран? — Кавински даже не поднимает взгляд, слыша голос отца, молча кивая. Не хотелось смотреть в его озлобленную рожу. Казалось, что он снова не выдержит и сорвётся. Снова набьет ему рожу, и лишь синяки на отцовском лице будут приносить радостное, тёплое удовлетворение внутри себя. Он явно недооценивал силу Кавински до вторника этой недели. На календаре, кстати, уже суббота. И сегодняшний день отвратителен от начала и до конца. Старший мужчина что-то бубнит про машину и «торопись», на что хочется язвительно уточнить насчёт того, оставят ли его дома, если он не поторопится. Усугублять ситуацию не стоило, как бы не было велико желание. Если Винса оставят ещё и без денег, то качество его жизни с сорока процентов упадёт до нуля. Дверь за широкой спиной закрывается, и, поразмыслив ещё немного, Кавински решает последовать за ним. Поправляет по пути воротник белой с голубоватым отливом куртки, взмахом головы заставляет ярко-оранжевые линзы очков сделать мир ярче. Это сейчас ему как воздух необходимо, если быть честным. Пораскинув мозгами, Винс решает свернуть от выхода в другую сторону. Дом, огромный и красивый, был полон элементов декора: расписанные каким-то известным художником в ручную стены, вазы, стоящие целые состояния, огромные люстры и лестницы, разделяющие первый и второй этаж. Все это создавал атмосферу роскоши, отливало цветом золота и рубинов, но Кавински всегда нравились сапфиры и серебро. Вся эта до тошнотворной идеальности выведенная картина не стоила ни гроша. Прожили бы друзья отца здесь хотя бы пару дней и сразу поняли — за красивой оберткой скрывается шоколад с иглами. Полы, в которых Винс видит свое отражение, ещё вчера в очередной раз были испачканы кровью, быстрыми ручейками стекающей по наполированный до блеска лестнице. Она отражала в себе свет хрустальной люстры, и, кажется, даже попала на любимую отцовскую вазу. Забавно получилось. Кавински замирает перед дверью. Смотрит в стену пару мгновений, пристально, стараясь увидеть в вырезанных завитках ответ. Наверное, она будет рада. Мама не стала бы его ненавидеть. Не стала бы же?.. Осторожно приоткрывая дверь, парень мнется на пороге, прежде чем таки поднимает взгляд. На большой кровати, прикрытой розовой ширмой, лежит женщина лет сорока. Её тело — сплошные синяки, её взгляд, уставший и практически стеклянный, разбитый и желающий лишь забвения, доводит Кавински проще любых слов. — Ох. Винс, ты пришёл. — Она улыбается, натянуто, но явно искренне. И кавински не может сдержать улыбку в ответ. — Да…-- Парень делает паузу, присаживаясь на край кровати. — Я уезжаю сейчас. — Помолчав с минуту, решает таки внести ясность Кавински. В комнате повисает тишина. Слышимый стук напуганного сердца, кажется, раздаётся не то что по комнате, а по всему дому. Тоскливое чувство вины царапает сильнее, чем самый острый нож во вселенной. Оставить её здесь одну — бросить на съедение голодному волку, подписать за неё смертный договор. Никто не сможет защитить её, если отцу что-то снова ударит в голову. А сама она защищать себя уже не в состоянии. — Это прекрасно. — Улыбка приобретает оттенки искренности. — Ты не будешь видеть это. Сможешь жить нормально. Почему же ты не счастлив? — Рука женщины касается слегка взъерошенных волос, поглаживает и зарывается в них рукой, заставляя от боли на мгновенье зажмурить глаза. Объяснить подавленность своего состояния будет просто: единственный близкий и значимый Винсу человек умрёт совсем скоро. Они могут отрицать это сколько угодно, но вероятность того, что отец Кавинского успокоится и вылечит свои приступы нечеловеческой ярости равны нулю. А значит и её шанс на выживание — тоже. И блондин будет в это время что? Правильно, учится в ебучем интернате для зажравшихся мажоров на специальность, которая ему нахер не всралась. Это какая-то ирония над ним. Ирония, выбрать для Кавински физико-математический факультет, когда он с детства воротил нос от цифр и формул. Парень будет тратить свое время на бесполезную информацию за кучу денег, пока его мама будет тихо умирать. Ответ на вопрос появляется в голове молниеносно — проносится вихрем, оставляет след из горечи и кома в горле, но Кавински не позволит себе плакать. Не сейчас и не при маме. Не при той, для кого он всегда старался быть сильным. Потому что я не хочу оставлять тебя с ним, мам. Сквозь тихий вздох, Винс улыбается ей в ответ — болезненно, но нежно, прежде чем мягко отстранится. Время прощания было окончено, и если он задержится ещё хоть на мгновенье — сорвет со стены ружье и выстрелит в голову мужчине на улице.

***

Шторы плотно закрыты, отчего лунный свет с улицы никак не проникал в небольшую комнатку. Тот самый момент, когда и вправду два на два. В уютном пространстве помещалась одноместная кровать, столик, тумбочка и шкаф. Большое зеркало, две плиты, да туалет с душевой. Жаловаться, конечно, не на что, однако относительно комнат платников это — помойка. Не удивительно, конечно, что на бюджетнике будут экономить, но даже обидно немного. По крайней мере, было. Пока все не началось. Сейчас у Ло слишком много проблем, чтобы думать о маленькости комнаты. И основная из них — деньги. Именно поэтому его язык плавно скользит по члену парня, чьё имя он не знает. Проходит по венам и головке, аккуратно берет глубже, позволяя чужой руке зарыться в волосы и управлять его головой. Мысли Лололошки сейчас в любом случае далеки от происходящего. Когда парень встаёт с колен, слегка побаливающих от частоты подобных действий, он слушает какую-то очередную не смешную шутку и с не поддельным безразличием смотрит в глаза человеку напротив. Тот понимает этот взгляд без слов, поспешно вставая и оставляя на столе стопку купюр. Ло остаётся один, подходит ближе ко столу, чувствуя стойкое желание пойти почистить зубы. И заниматься этим ещё часа два, по возможности. Пересчитывая деньги, он снова ловит себя на мысли о том, что стоит найти другой способ заработка. Его тело не справляется с этим. Постоянная усталость и злость, отчаяние и разочарование. Он — грязь. Тот, кто позволил другим людям оставить на себе все это, и чьи-то руки вжились куда-то под кожу, касания растворились в крови. Лололошка не помнит такого, чтобы спал с кем-то из собственного желания, а не из потребности в деньгах. Про удовольствие во время процесса стоит помолчать. Физическое, может, и да, но ментально его выворачивает наизнанку каждый раз, когда кто-то желает подмять его под себя. С другой стороны. Он может обеспечить себя. Слетев с бюджета полгода назад, Ло чуть не оказался на улице. Его мать умерла во время несчастного случая, а отца он и не знал. Потрясение сказалось на учебе, его перевели на коммерцию. А денег, чтобы платить у него отродясь таких не было. Скорее всего, будь он в такой ситуации и не имей сестру: свалил бы отсюда и снимал на эти деньги квартиру. Но соседский женский корпус, куда парней, к счастью или сожалению, пускали только по документам о родстве, был домом для неё. И вот чего Лололошка точно не хочет: чтобы и она докатилась до его уровня. Именно поэтому парень исправно даёт ей необходимое количество денег, даже если это значит, что ему придётся переспать с кем-то банально за еду. Девочка не знает об этом, свято уверенная, что Ло просто работает каким-нибудь официантом или бариста, продавцом или консультантом. Будучи на два года младше и никогда не видя цену на обучение здесь, она наивно полагала, что этого более чем хватает. Ага. Годовой зарплаты на месяц-другой может и хватило бы, конечно, но… Тихий вздох слетает с губ, а рука с тонкими, длинными пальцами негромко настукивает какой-то ритм на столе. В самом деле, единственное, что могло радовать: его любили. Никто не относился к нему плохо из-за… Происходящего. Потому что каждый рано или поздно пришёл бы к нему хотя бы раз. Девушек-то здесь нет. А у примитивных подростков гормоны бушуют так, что страшно становится. Телефон негромко вибрирует, и сквозь экран с парой трещин на него смотрит фотография. Двое детей. Почти одинаковых внешне, но разного пола. Счастливые, они радуются просто тому, что на улице солнце и мама выпустила их погулять на час дольше, чем обычно. И нет никаких интернатов и правил, секса и смерти. Лололошка отвечает на звонок, протягивая кроткое «привет», параллельно рассматривая себя в зеркало и орудуя щёткой во рту. Они разговаривают где-то с час. Сестра рассказывает о своих друзьях, о какой-то там очень классной девочке, тупой преподше…а Ло слушает, хмыкает, угукает и не знает, что ответить. В его жизни ничего такого нет. Его жизнь — порочный круг, из которого выбраться будет весьма сложно. Оставшись, наконец, в одиночестве, парень потягивается. Домашняя толстовка, растрепанные, каштановые волосы и долговязое телосложение — то, что всегда обеспечивало ему популярность. Странно это. Обычно ему нравятся низкие парни. И ведь кому-то нравится длинный он… Какой кошмар. Ло усмехается, подходит ко столу и включает музыку, негромким эхом разлетающуюся по комнате. Вот теперь жизнь стала, казалось бы, немного лучше.