Портрет

Франция. 1854 год.       Дорога была пыльной, с мелкими камушками, периодически впивающимися в ступни. Обувь пришлось снять, старые башмаки не пережили бы такого пути и лишились бы подошвы уже через несколько дней ходьбы в таких условиях. От кровавых мозолей спасала только трава, на которую можно было иногда сойти. Солнце пекло макушку и рубашки, повязанные на головы совсем не спасали. — Знаешь, я тут подумал, — такие предложения обычно добром не заканчиваются. Например сейчас, они сбежали из приюта и уже несколько дней были в дороге, а ведь всё началось с такого же невинного «Я тут подумал». — Нам нужны новые имена! — И зачем они нам? Тебя твоё не устраивает? — Не в этом дело, — в голубых глазах сверкнула искорка. — У нас началась новая жизнь и идея смены имени в том, что мы оставляем всё в прошлом и начинаем всё с чистого листа. Будто мы только родились, а раз мы только родились, то нам нужны имена. — Хорошо, что ты предлагаешь? Стать какими-нибудь Жаном и Жаком? — Да, мне нравится. — Тогда приятно познакомиться, Жак. — Взаимно, Жан. Добро пожаловать в новый мир. Франция. 1861 год. — Почему тебе не сидится тут? Мы так хорошо устроились в этом городе, у нас есть заработок и небольшие накопления, которых в крайнем случае хватит на несколько месяцев, если вдруг что-то случится. — Жан, да как ты не понимаешь? — Жак всплеснул руками. — Какой смысл оставаться на одном месте? Неужели тебе не хочется двигаться дальше? Неужели тебе не хочется расти? Если мы останемся тут, то какой смысл был сбегать из приюта? Нас бы всё равно потом выпнули и мы так же осели в каком-нибудь мелком городишке, работали бы себе и не знали другой жизни, не знали вкуса свободы! А я жить хочу, я творить хочу! Понимаешь? Жан устало вздыхает. Эта ссора продолжается уже неделю и сил уже что-то выяснять не осталось от слова «совсем». — Я не понимаю почему ты не можешь жить тут? Почему ты так хочешь в Париж? Разве там что-то по-другому? Жак поджимает губы. Он не хочет больше ссорится, не хочет кричать, его убивает вид измученного Жана. Он лишь подходит ближе и приглаживает топорщащуюся кудрявую чёлку, садится на колени перед сидящим на кровати Жаном и берёт его холодные руки в свои. — Прости, пожалуйста, прости. Но ты же знаешь, что я умру без движения. Осесть где-то в маленьком городке, изредка писать картины, которые никогда не увидит свет, просто работать, это всё не моё. — А как же семья? Неужели ты не хочешь завести семью? Жак улыбается уголками рта. От таких слов хочется рвать на себе волосы и кричать. — Ты моя семья, Жан, и мне больше никого не надо. — Я говорю о нормальной семье, — Жан наконец смотрит на собеседника, пробегается взглядом по чёрным волосам, по лицу с маленькими точечками родинок, смотрит в глаза, такие голубые, он всегда сравнивал их с безоблачным небом, хотя и оно кажется блёклым и не таким голубым, как эти глаза. — Я говорю о жене, о детях говорю. Ведь то, что между нами.. Я же не могу тебе дать столько, сколько сможет дать жена. — Ты даёшь мне намного больше, — Жак приподнимается и целует Жана в нос, туда, где россыпь еле заметных веснушек, целует в висок. — Если у меня не будет детей, то пусть, пусть не будет жены и домика где-нибудь на окраине. Зато у меня будешь ты, а больше мне для счастья не нужно. Франция. Париж. 1865 год.       У них была маленькая комнатушка на двоих, похожая больше на коробку или же каморку для шабер. Но этого вполне хватало. Хватало одной кровати на двоих, пусть та и была узкой, а Жан любил во сне разбросать свои длинные конечности, занимая большую её часть. Хватало двух стульев, маленького косого столика и одного небольшого шкафа. Им хватало всего. — Слушай, Жан. — Что? — Хочешь стать бессмертным? — В смысле? — Жан отрывается от книги и видит улыбающегося Жака. — Я напишу твой портрет, он сохранится и через века будет висеть в какой-нибудь галерее. Мы встретимся там и снова будем вместе, ведь родные души притягивает друг к другу. — Жак улыбается, снова всматривается в изумрудные глаза и хлопает ресницами невинно так, он знает, что Жан устоять не сможет, не сможет отказать такой маленькой и может немного глупой просьбе. — Но это же бред, — Жан улыбается в ответ. Он никогда не понимал, как в этой голове могли возникать такие странные идеи. Словно у Жака там был отдельный мир, мир, в котором Жан никогда побывать не сможет. — Да ладно тебе. Ты так же говорил про Париж, но смотри, мы здесь. Жан наигранно закатывает глаза. — Хорошо, уговорил, я сдаюсь. Напиши мой портрет, буду жить вечно. Франция. Париж. 1869 год.       Жан никогда не напивался, никогда не устраивал истерик, не ставил условий. Никогда не пытался выкинуть собственный портрет, стоявший у стены. Он никогда не позволял себе оскорблять Жака, он слишком сильно его любил, поэтому и позволил такое себе. Но только сегодня, только сейчас, чтобы он понял, чтобы был счастлив. — Оставь меня, найди себе девушку, заведи семью. Ты меня слышишь? Со мной у тебя нет будущего. — Да что ты такое говоришь, я.. — Заткнись, просто заткнись. Пообещай, пожалуйста, пообещай, что найдёшь себе жену, воспитаешь хотя бы одного ребёнка. Я хочу, чтобы у тебя был наследник, было то, чего никогда не будет, если ты останешься со мной. — Жан..— Жак тянется, но его отталкивают. Мутный взгляд зелёных глаз не даёт покоя, он не принял, не понял. — Пообещай. — Твёрдо, уверенно. Сейчас его не переубедить. — Обещаю. — Жак сдаётся, но только сейчас. Утром они обязательно поговорят, утром всё будет хорошо.       Утром Жана нет. Лишь бумажка с парой слов, написанных чуть корявым почерком. Лишь бумажка с короткими «Будь счастлив. Ты обещал. Люблю. Твой Жан.» Франция. Париж. 2019 год.       Антон по всяким выставкам ходить не любит, ну не понимает он ничего в этом искусстве. У него всё одно и делится только на две части: красиво и не особо красиво. Но Иру одну не оставишь, поэтому и таскается по всяким музеям, галереям и прочему всякому. В этот раз Ира потащила его на выставку, организованную каким-то Арсением Поповым. Шастуну это показалось немного странным, но ничего спрашивать он не стал. Попов так Попов.       Первые минут десять или пятнадцать Антон таскался за Ирой, но в один момент она просто исчезла в толпе, пока Шастун рассматривал одну из картин. Вернулась Кузнецова так же неожиданно, как и пропала. Только теперь она тянула Антона за рукав в другой зал и попутно что-то тараторила. — Вот, смотри. Вылитый ты. — Наконец заключила Ира, когда они остановились у одной из картин. С картины на него и правда смотрел двойник, только родинки на кончике носа не хватало для полного сходства. Зелёные глаза, кудрявая чёлка. Шастун как в зеркало смотрел, хотел по привычке поправить чёлку, но вспомнил, что свою то он состриг несколько месяцев назад. — Я случайно познакомилась с владельцем выставки, когда рассматривала картину, — она кому-то рукой и улыбнулась. — Он сказал, что эта картина у него в семье уже около века или чуть больше. У них вся семья художники, представляешь? Антон мотнул головой. К ним подошёл мужчина, ростом чуть меньше, чем сам Шастун. — Вот, я вам говорила о нём, ну один в один же, правда? — Да, вы правы, Ирина. Антон смотрел на нового Ириного знакомого и на лице у Шастуна отображалось полнейшее непонимание ситуации. — Арсений, — вдруг сказал мужчина. — Антон, — Шастун пожал протянутую ему руку. — Когда Ирина сказала, что вы чуть ли не отражение, то честно говоря, я не поверил, но теперь вижу, что она была права, — Попов улыбнулся, — только кудрей не хватает. — Дайте пару месяцев и будут кудри. У Антона странное чувство, будто он этого Арсения не только что встретил, а знает его всю жизнь или даже больше. Странно, очень странно...