Змея подколодная

— Хан, почему он как овощ? Чем его накачали? — Чонгук сжимает кулаки, его голос дрожит от едва сдерживаемого гнева. Образ Тэхена — его пустой, отстранённый взгляд, вялые движения, будто жизнь вытекла из него — въелся в голову и не даёт покоя. Док вздыхает, оглядывается на суетящихся в коридоре медсестёр и жестом просит Чонгука отойти к окну, подальше от чужих ушей. Он хмурится, скрещивает руки на груди и смотрит на Чонгука, как на упрямого подростка, который натворил дел. — Седативные препараты, антипсихотики, стабилизаторы настроения, — Хан перечисляет, постукивая пальцем по папке с историей болезни, зажатой под локтем. — Дозы высокие, но временные. — Зачем? Его что, ими пичкают вместо еды? Ты видел его? Он… он даже не здесь, — Чонгук проводит рукой по волосам, его брови надламываются в болезненном недоумении. Он бросает взгляд в сторону палаты, где Тэхен лежит, уставившись в потолок, и сглатывает ком в горле. Хан смотрит на него тяжело, почти с укором, поправляя очки на переносице. — А ты видел его до этого? Нет? Пока ты был занят своими делами, он кричал так, будто его режут. Панические атаки, диссоциация, полная неадекватность. Мы вводили высокие дозы, чтобы он не навредил себе или другим. Иначе его бы уже увезли в закрытое отделение с диагнозом "острый психоз". Это не игра, Чонгук. Это протокол, — Хан делает паузу, смягчая тон, и кладёт руку на плечо Чонгука. — Он не спал трое суток. Не ел. Задыхался от приступов. Я не психиатр, но сделал всё, чтобы его не забрали в изолятор. Уговорил коллег дать ему шанс здесь. Чонгук трёт ладонями лицо, впивается зубами в нижнюю губу, раздирая кожу до крови. Он прислоняется лбом к холодному стеклу окна, пытаясь собраться. Слова Хана — как приговор, но он не готов его принять. — Я забираю его, — голос Чонгука звучит глухо, но решительно. — Ты серьёзно? — Хан качает головой, снимает очки и устало потирает глаза. — Ему нужен контроль. Медикаменты, терапия, наблюдение. У него посттравматическое расстройство, Чонгук. Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься? Он не просто "грустный". Он может быть опасен для себя. — Я знаю. Я должен быть рядом. Он должен быть со мной. Даже если это разорвёт меня на части. Хан смотрит на него долго, и в его глазах мелькает жалость. Чонгук ненавидит её. Жалость — как нож в грудь. Он стискивает челюсти, чтобы не сорваться. — Чонгук… настолько? — Настолько. — Это будет ад. Я не хочу потом вытаскивать ещё и тебя из кризиса. — Я справлюсь, — Чонгук отрезает, будто ставит точку. — Упрямый, — Хан качает головой, но в его голосе проскальзывает уважение. — Ладно, но послушай. Ты берёшь домой не щенка. Его нельзя оставлять одного. Здесь он под наблюдением, в безопасности. Дома — вся ответственность на тебе. Если он сорвётся, если сделает что-то с собой… к этому ты готов? — Я сделаю всё, чтобы ничего не случилось, — Чонгук смотрит прямо в глаза Хану, сжимая кулаки. — Я устал спорить. Он едет со мной. Под мою ответственность. Он станет для Тэхена лекарством. Залечит раны, склеит осколки. Согреет, когда холодно, и поддержит, когда ноги подкосятся. Будет рядом, даже если Тэхен будет кричать, отталкивать, ненавидеть. Чонгук будет охранять его сон, пока кошмары не отступят. *** Чонгук тушит сигарету о пепельницу, сминая фильтр пальцами. Седьмая за день. Он ненавидит запах табака, но дым глушит мысли, которые жрут его изнутри. Тэхен — его личная болезнь, и лекарства от неё нет. На балконе холодно. Ветер треплет волосы, забирается под куртку. Чонгук смотрит вниз, на суетливую мешанину огней города, и сжимает перила так, что костяшки белеют. Две недели. Чёртовы две недели взаперти, в четырёх стенах, где каждый день — как минное поле. Магазин, аптека, дом. Иногда прогулки, которые заканчиваются раньше, чем начинаются, потому что Тэхен срывается на полпути. Он достаёт телефон, проверяет время. 23:47. Хосок звонил час назад, спрашивал, как дела. Чонгук соврал, сказал, что всё под контролем. Хосок как всегда выручает — подменяет на работе, привозит фрукты, хлопает по плечу и уезжает. Но даже он не знает, насколько всё хреново. flashback Чонгук выскальзывает из дома глубокой ночью. Тэхен только уснул после очередной истерики, и, скорее всего, не проснётся до утра. Чонгук сидит на пассажирском сиденье в машине Хосока, глядя на тёмные окна своей квартиры. Брат гоняет во рту жвачку, пытаясь отвлечься от желания закурить. В салоне пахнет мятой и тишиной. — Я в жопе, Хосок, — говорит Чонгук хрипло, проводя ладонью по лицу. Он откидывается на спинку кресла, закрывая глаза. Синяки под глазами и бледность кожи кричат о его состоянии громче слов. — В последнее время ты часто так говоришь, — Хосок внимательно смотрит на дорогу, но голос мягкий. Он постукивает пальцами по рулю, давая брату время собраться с мыслями. — Со мной будто другой человек живёт, — Чонгук сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. — Я боюсь, что он снова… — он замолкает, не в силах произнести это вслух. Боится, что Тэхен снова канет в бездну. Боится его больше не вытащить. Хосок молчит, давая словам осесть на дно машины. Он знает, что Чонгук не из тех, кто легко признаётся в слабости. Если он признается в ней – значит, уже на грани. — Не мне тебя учить, Чонгук, — Хосок наконец говорит, кусая подушечку большого пальца. — Тэхену нужно время. Может – месяц. Может – больше. Но если ты сдашься, ты никогда себе этого не простишь. Ты нужен ему. Даже если он сам этого не понимает. Чонгук кивает, впитывая слова. Он кладёт руку на плечо Хосока, сжимает — молча, но с благодарностью. Когда он падает – Хосок всегда ловит. — Спасибо, — Чонгук открывает дверь, выходит в холодную ночь. Он идёт к дому, зная, что ответы закопаны где-то там, в спальне. За плотными шторами и хрупкой грудной клеткой. Он сделает всё, чтобы вытащить их, ничего не поломав. end of flashback Чонгук возвращается в квартиру, тихо прикрыв балконную дверь. В гостиной темно, только свет от уличного фонаря пробивается через щелку в шторах. Тэхен сидит на диване, подтянув колени к груди. Его пальцы нервно теребят край свитера, а взгляд упирается в пол. На столе перед ним — пустая бутылка воды и россыпь таблеток, которые он не выпил сегодня. Тремор в руках заметен даже в полумраке — мелкая дрожь, начавшаяся после того, как Хан начал снижать дозы седативных препаратов. — Тэ, — Чонгук делает шаг вперёд, но останавливается, когда Тэхен вздрагивает от звука его голоса. — Ты чего не спишь? Тэхен молчит. Его дыхание неровное, пальцы сжимают ткань свитера сильнее, будто пытаются унять дрожь. Тэхен не надевает ничего с коротким рукавом, стыдится уродливого шрама. Он щурится, когда свет от проезжающей машины бьёт в окно, и отворачивается, прикрывая глаза ладонью. Чонгук замечает, как Тэхен кусает внутреннюю сторону щеки — привычка, которая появилась недавно, когда он начал жаловаться на шум в ушах и головные боли. — Ты принял таблетки? — Чонгук подходит ближе, стараясь говорить тихо, но его голос всё равно звучит напряжённо. Он садится на корточки перед диваном, чтобы быть на уровне глаз Тэхена, но тот отводит взгляд. — Не хочу, — Тэхен наконец отвечает, его голос хриплый, почти шёпот. Он дёргает плечом, будто отмахиваясь, и тянет рукава свитера на ладони, пряча дрожащие пальцы. — От них тошно. И… всё равно не помогает. Чонгук сжимает челюсть, сдерживая желание надавить. Хан предупреждал: после отмены транквилизаторов Тэхен будет как оголённый провод — раздражительный, тревожный, с перепадами настроения. И это не просто слова. Тэхен теперь вздрагивает от громких звуков, не спит больше трёх часов за ночь, а иногда замирает, глядя в пустоту, будто проваливается в свои мысли. Или в воспоминания, о которых Чонгук боится спрашивать. — Пойдём спать, — Чонгук протягивает руку, но Тэхен отшатывается, словно от удара. Его глаза на секунду расширяются, и Чонгук замирает, чувствуя, как сердце сжимается. — Отпусти меня, — Тэхен говорит резко, но его голос дрожит. Он подтягивает колени ближе к груди, будто защищаясь. — Я не хочу тут быть. — Куда пойдёшь? — Чонгук старается говорить спокойно, но усталость просачивается в голос. Он опускает руку, упираясь ладонями в колени. — Хоть куда, лишь бы не оставаться здесь, — Тэхен отворачивается, его пальцы снова теребят свитер, а ногти царапают петли, — Ты… ты ведь всё равно хочешь избавиться от меня, да? Чонгук выдыхает через нос, сжимая кулаки. Эта фраза — как нож, который Тэхен вынимает и вонзает поглубже каждый день. Раньше она била под дых, теперь — просто оставляет тупую боль. Он знает, что Тэхен не в себе. Знает, что это отмена препараов, ПТСР, страх. Но больно – всё равно. — Тебе нужно отдохнуть, — Чонгук встаёт, протягивает руку, но не касается Тэхена, боясь спровоцировать. — Пойдём. Тэхен качает головой, его дыхание учащается. Он вдруг вскакивает с дивана, но тут же пошатывается, хватается за спинку, чтобы не упасть. Чонгук инстинктивно делает шаг вперёд, но Тэхен выставляет руку, тормозя его. — Не трогай! — его голос срывается, глаза блестят от панических слёз. Он отступает, спотыкается о край ковра и едва удерживает равновесие. — Я… я не могу так. Не могу! Чонгук замирает, чувствуя, как внутри всё холодеет. Он видит, как Тэхен дрожит — не от холода, а от чего-то, что больше не сидит внутри, а рвётся наружу, травмируя органы. Его руки трясутся, лицо бледное, а губы искусаны до крови. Чонгук знает этот взгляд — смесь страха и отчаяния. Он видел его в больнице, когда Тэхен кричал, заходился воплем на руках у санитаров, пока ему не вкололи успокоительное. — Тэ, дыши, — Чонгук говорит тихо, медленно поднимая руки, показывая, что не приблизится. — Просто дыши. Я здесь. Тэхен зажимает уши, качая головой, будто пытается заглушить что-то внутри. Его дыхание становится хриплым, он оглядывается, как загнанный зверь, и вдруг смахивает бутылку со стола. Пластик с грохотом падает на пол, и Тэхен замирает, глядя на неё, будто не понимает, что сделал. Его руки дрожат сильнее, он сжимает их в кулаки, ногти впиваются в ладони. — Прости… — Тэхен шепчет, опускаясь на колени. Он прячет лицо в ладонях, плечи дрожат. Будто сделал что-то непозволительное. — Я не хотел… я не знаю, что со мной… Чонгук медленно подходит, садится на пол рядом, но не касается. Он знает, что любое резкое движение может всё усугубить. Его собственные руки дрожат от бессилия, но он держится. — Собирайся, — говорит он, глядя на Тэхена. — Пойдём на прогулку. Тэхен поднимает голову, его глаза красные, взгляд растерянный. Он хмурится, вытирает щёки рукавом. — Куда…? — Просто одевайся. Нам надо выйти, — Чонгук встаёт, направляясь к прихожей, и достаёт куртку Тэхена с вешалки. Его голос твёрд, но внутри — буря. Тэхен медлит, но всё же встаёт, опираясь на диван. Он идёт к комоду, спотыкается о провод от зарядки. Его движения дёрганые, будто он борется с собственным телом. Он натягивает толстовку, но рукав цепляется за руку, и Тэхен раздражённо дёргает ткань, чуть не разрывая её. Чонгук стоит в дверях, скрестив руки, и наблюдает, готовый подхватить, если понадобится. — Прости за это… — Тэхен шепчет, глядя в пол, когда проходит мимо Чонгука. Он касается пальцами стены, будто ловя равновесие, и отводит взгляд, избегая зрительного контакта. Чонгук ничего не отвечает. Он просто открывает дверь, пропуская Тэхена вперёд. *** Машина останавливается у берега моря. Чонгук выключает двигатель, но не спешит выйти. Его пальцы стучат по рулю, взгляд упирается в тёмную воду, подсвеченную луной. Тэхен сидит рядом, сгорбившись, теребя молнию на куртке. Его дыхание неровное, он щурится, когда фары встречной машины бьют в глаза. — Зачем ты привёз меня сюда? — его голос тихий, но в нём слышится напряжение. Он сжимает замочек так сильно, что металл жалобно скрипит. Чонгук не отвечает сразу. Он достаёт сигарету, подкуривает, но делает только одну затяжку, прежде чем выбросить её в окно. Он выходит и хлопает дверью, оставляя Тэхена в салоне. Он знает, что Тэхен ненавидит море после того, что произошло. Но именно здесь всё началось. И здесь же начнётся снова. Тэхен медлит, но дверь с его стороны всё же открывается. Он не выходит, цепляясь пальцами за ремень безопасности. — Я хочу домой, — говорит он, глядя куда-то в бардачок машины. — Пешком пойдёшь? — Чонгук опирается на капот, скрестив руки. Его голос усталый, но в нём нет злобы. — Утопить меня хочешь? — Тэхен резко выходит, хлопнув дверью. Его движения резкие, почти судорожные. Он идёт по песку, спотыкается, но продолжает, сбрасывая кроссовки. Один из них падает в сторону, и Тэхен пинает его, будто вымещая злость. — Давай, Чонгук, топи! Чонгук докуривает, бросает окурок в урну и следует за ним. Его шаги тяжёлые, подошвы ботинок оставляют глубокие следы на песке. Он смотрит, как Тэхен останавливается у воды, сжимая кулаки. Его плечи дрожат, то ли от холода, то ли от эмоций. Тэхен резко поворачивается, его глаза блестят в темноте. Он хмурится, губы поджаты, но в его взгляде — не только злость. Страх. Чонгук знает этот взгляд. Он медленно подходит, стараясь не спровоцировать. — Тэхен, — Чонгук говорит тихо, протягивая руку. — Идём на пирс. Тэхен смотрит на него, его дыхание учащается. Он делает шаг назад, но потом останавливается. Чонгук берёт его за руку — осторожно, будто боится сломать, — и ведёт к пирсу. Он садится на край, свешивая ноги, и хлопает по месту рядом. Тэхен медлит, но садится, глядя в сторону. Его пальцы теребят рукав, дыхание неровное. Он щурится, когда ветер бьёт в лицо, и отворачивается. — Тэхен. Я люблю тебя, — Чонгук говорит, глядя на него. Его голос твёрдый, но усталый. — Ты говоришь это каждый день, — Тэхен отвечает резко, но его голос дрожит. Он сжимает кулаки, ногти снова впиваются в ладони, поверх подживших кровавых лунок. — Ты привёз меня сюда, чтобы сказать это? — Не только, — Чонгук смотрит на воду, слушая шум волн. Его пальцы стискивают склизкий холодный край пирса. — Я отпускаю тебя. Тэхен замирает. Его дыхание сбивается, он поворачивается к Чонгуку, широко распахнув глаза. — Что…? — Ты ведь хотел. Я больше не буду за тобой бегать. Хочешь уйти — уходи. Хочешь навредить себе — я не остановлю, — Чонгук говорит, но его голос ломается. Это страшная, тяжёлая, необходимая ложь. Шоковая терапия. Тэхен дрожит, руки тянет судорогой – ему ни за что не разжать кулаки. Боль в ладонях совсем не трезвит. Он смотрит на Чонгука, и в его глазах — паника. Чистая, неподдельная, процарапавшая себе путь из сердца наружу. — Не ожидал? — Чонгук продолжает, и его голос становится тише. Он смотрит на Тэхена, невольно любуясь тем, как ветер треплет его волосы. — Я люблю тебя, Тэ. Поэтому я спрятал ножи. Поэтому ключи у меня. Поэтому я сижу здесь и не дам тебе утонуть, если ты вдруг попробуешь. Я жду, когда ты вернёшься. И буду ждать, сколько потребуется. — Чёртов придурок! — Тэхен всхлипывает, бьёт Чонгука в плечо. Слабо, без злобы, несколько раз подряд. Его руки наконец разжимаются – и жутко дрожат, слёзы текут по щекам. Чонгук не сопротивляется, позволяя ему выпустить всё, что сидело в груди. Тэхен, надорванный, как рукав его куртки, утыкается лицом в плечо Чонгука, трясется всем телом от рыданий. Чонгук обнимает его, зарывая пальцы в выцветшие волосы. Больше не сверкающий жемчуг – блеклый пепел. Такой же любимый. Он гладит, успокаивает, прижимается губами к макушке. — Здесь я признался тебе в любви тогда, — Чонгук шепчет, его голос дрожит. — И сейчас признаюсь. И буду, пока ты не перестанешь отталкивать меня. Тэхен всхлипывает, цепляясь за куртку Чонгука. Он не отвечает, но его молчание говорит больше слов. Он напуган, но наконец слушает. Тэхен чувствует себя идиотом. Он не старался понять Чонгука. Зациклился на себе, на своих страхах, на боли, которая раздирает изнутри. Его тело предаёт его — дрожь, головные боли, шум в ушах, паника, которая накатывает без предупреждения. Он ненавидит себя за это. За то, что не может быть нормальным. За то, что ломает Чонгука. Он держал его на расстоянии, но не отпускал. Боялся сломаться сам, боялся сломать Чонгука. Но тот — чёртова скала. Тэхен знает: без него он бы не выжил. Чонгук сбросил его в пропасть, но поймал в последний момент. И теперь Тэхен понимает, что ни за что не переживет такое – потерять его. — Я тоже тебя люблю, — шепчет он, голос дрожит. Это не озарение. Это признание, которое он держал в себе слишком долго. Оно лезло наружу, упорно, долго, вместе с паникой, тошнотой и криками, со скулежом и таблетками, идущими обратно после проглатывания – и наконец оказалось на свободе. Глухое, окровавленное – повисло в воздухе. И впиталось в сверкнувшие глаза Чонгука. Будто в бездну. Тэхен изувечен. Он давно не верит, что его можно полюбить. Его унижали, предавали, ломали. Соджун был последней каплей, заставившей его потерять собственную ценность. Он закрылся, утонул в омуте, кишащем его же чертями. Но Чонгук не сдаётся. И это пугает. И спасает. Тащит из болота, глодающего уже кости. — Помоги мне, — Тэхен отстраняется, смотрит в глаза Чонгука. Его взгляд мутный и нервный, но в нём наконец проблескивает искра. — Я не знаю, как быть собой, как быть тем, кого ты полюбил.. но я не хочу тебя терять. Чонгук улыбается — устало, но искренне. Он обнимает Тэхена. Сильнее, чем раньше. В этом объятии — больше правды, чем во всех их ссорах. Они сидят на пирсе ещё долго. Тэхен дрожит, но не от холода. Чонгук держит его за руку, перебирая пальцы, изучая каждый шрам, запоминая каждый след от ногтей. Шум волн заглушает тишину между ними. Чайки молчат, словно боясь нарушить момент. Это не конец. Не исцеление. Это первый шаг. И они делают его вместе.