Змея подколодная

Чонгук медленно вышагивает по богом забытому складу. Тяжелая поступь отражается эхом не только от металлических стен, но и в черепе. Он не был здесь со дня смерти отца и желал больше не появляться здесь. Но обстоятельства никогда не интересуются, когда тебе будет удобно принять позу раком. Окровавленное лицо и измученный, на грани потери сознания вид Соджуна – доставляет неизмеримое удовольствие. Будь Юнги здесь, Чонгук бы одобрительно похлопал его по плечу за проделанную работу. Он нисколько не жалеет, что оставил это дело именно Мину. Юнги искусно умеет причинять боль не только тату-машинкой, но и всем, что только под руку попадёт. Тяжёлое дыхание со сдавленным болезненным сипом сквозь зубы вызывает блеск в глазах Чонгука и довольный оскал. Уёбок заслужил. Чон подхватывает старый табурет и садится напротив Соджуна. Тот сплёвывает кровь под ноги. Пытается попасть ему на блестящие ботинки. — Здесь мы приняли нашу первую совместную поставку. Помнишь, Чонгук? — Заткнись, — Чон достает телефон и пробегает глазами по входящему сообщению, хмурит брови и натягивает довольную улыбку. Он ждёт этого человека с минуты на минуту. — Всегда было интересно, насколько сильно ты себя не уважаешь, раз постоянно подбираешь за мной использованное, — Соджун одними словами заставляет чужие кулаки чесаться. — Поблагодари Юнги за то, что именно он игрался с тобой в моё отсутствие. Будь на его месте я – тебе бы пришлось выблёвывать собственные органы, — Чонгук достаёт из пачки сигарету и подкуривает под пристальным взглядом заплывших гематомами глаз. — С каких пор ты куришь? Мой мальчик научил? С холодом во взгляде Чонгук глубоко затягивается, опираясь локтями на свои колени и выдыхает густой, крепкий дым в ненавистное лицо. Соджун морщится, но не отводит глаз. Мысли крутятся в голове Чонгука, будто пленка. Тридцать шесть кадров-вариантов изящной, очень кровавой расправы. Но погодите. Надо ведь дать Соджуну возможность выбора. — Он не твой мальчик. — Ах да, прости, совсем забыл, что в тебе нет ни капли гордости. Он теперь твой. Сосёт отменно, согласись? Бам. От пленки отрезан кусочек. Эта мразь, конченная и безнравственная, ни за что не увидит пули в голову. Слишком просто. Оба замолкают, но громко поливают друг друга грязью без слов. Ненависть в их глазах сталкивается, сшибается на максимальной скорости, не оставляя никого живого, ничего целого. Им есть, за что ненавидеть друг друга, есть за что перегрызть друг другу глотки. И скоро как минимум одна точно будет вскрыта. Чонгук всматривается в лицо напротив, испытывает себя. Ему мало крови. — Слишком громко думаешь, друг мой. Почему бы тебе просто не убить меня, как в твоих самых сладких мечтах? — Я не собираюсь из-за тебя снова садиться за решётку. — Научился тормозить? Похвально. — Мне тебя, к сожалению, похвалить не за что. Письмо, которое ты мне передал в тюрьму... — Чонгук достаёт из внутреннего кармана куртки потрёпанный временем лист бумаги, сложенный в несколько раз. — Я долго ждал этого момента… Открой свой блядский рот. — Что.. — Соджун не успевает ничего понять, как вместе со стулом летит назад. Прикладывается затылком о бетонную поверхность. Воспользовавшись дезориентацией Соджуна, Чонгук садится сверху на него, стискивает его щёки с такой силой, что чувствует ряд зубов, рвущих слизистую внутренних стенок, двумя пальцами заталкивает письмо в рот Соджуну и ядовито шипит: — Жри, мразь, — и тут же накрывает чужой рот ладонью, не позволяя выплюнуть. Соджун мычит и давится. Истошно взвывает, когда Чонгук тушит окурок об его скулу. — Я сказал – жри! Пока я не затолкал его тебе прямо в глотку! Чона накрывает. В его бешеных глазах пляшут черти. Если не убьёт, то от души заставит повыть от боли. Но этого будет недостаточно. Опять мало. Соджун не впервые видит его в таком состоянии. Только раньше он с упоением наблюдал за ним со стороны, а сейчас принимает участие в роли жертвы. Он знает, что будет дальше, если ослушаться Чона, и именно поэтому послушно жует грязный лист бумаги, на котором выписывал свою исповедь пару вечностей тому назад. Именно поэтому он сглатывает – и жёваный кусок бумажки встает ему поперёк горла, вызывая слёзы и тошноту. — Хороший мальчик, — Чонгук пару раз звонко хлопает ладонью по обожжённой щеке. —Можешь выдавить из себя побольше слёз и запить ими. — Чонгук… Оставь, — голос за спиной слабым эхом разносится по складу. Его-то Чонгук и ждал. Напоследок он впивается Соджуну в глаза своими, просверливает до затылка и вздергивает на ноги. — Пап? — Соджун смаргивает влагу и узнаёт уже не только в голосе, но и в силуэте своего отца. — Что за?.. — Пришел воочию убедиться, какого выродка я воспитал, — Донсок в пару широких шагов подлетает к сыну и без какой-либо жалости оставляет звонкую пощёчину на окровавленном лице. — Никогда бы не подумал, что тебе хватит мозгов за моей спиной заниматься такой хернёй, пока я разъезжал по командировкам. Вот куда уходили все деньги, которые ты так слёзно выпрашивал? — Донсок достает небольшой пакетик с порошком и высыпает содержимое на лицо Соджуну. — Почувствовал вкус денег и стало скучно? Захотелось острых ощущений? Подпольем править? В таком случае тебе не повезло, что я твой отец, щенок. Хмурясь от жгучей боли на щеке, Соджун выдавливает усмешку. — Серьезно, Чонгук? Ты решил нажаловаться моему отцу? — он сплёвывает вязкую кровавую слюну. — Знает ли мой папочка, кто все это время кормил мой бордель первоклассной дурью? — Я знаю всё, сынок, — шипит Донсок, грубо хватает Соджуна за челюсть и дергает, заставляя смотреть себе в глаза. — Можешь считать, что твой бордель прогорел к чертям. Я многое прощал тебе, но то, что ты сделал с Тэхеном… — в глазах Донсока бушует яростный огонь. Чонгуку кажется, что ещё одна небольшая провокация и дядя просто разорвёт собственного сына в клочья. — Это ни в какие рамки. Парень не должен был расплачиваться за твою больную голову. Мне плевать, что в тебе течёт моя кровь. Я заставлю тебя страдать. Чонгук остаётся немым зрителем в стороне. И ему до жути нравится это представление. Стало ли ему легче? Нет. Жалеет ли он о том, что рассказал всё Донсоку? Нет. Он мог бы заживо закопать Соджуна, задушить голыми руками или пробить ему череп арматурой. В конце концов, мог нацепить на него строгий ошейник, как провинившуюся псину притащить на коленях к Тэхену и заставить вымаливать прощение до тех пор, пока не услышит искренности в словах. Но нет. Чонгук не станет снова сталкивать их лбами. Он сделает всё, чтобы Тэхен больше никогда в жизни не пересёкся с этой тварью. Именно поэтому он пришел к мысли рассказать обо всём Донсоку – человеку, преданному справедливости. Который, несмотря на родственную связь, накажет ублюдка сполна. Чонгук тоже достаточно позволял Соджуну. Позволил предать себя и засадить за решётку. Позволил воспользоваться собой ради выгоды. Позволил коснуться неприкосновенного. Больше не позволит. Никогда. — Дядя, я на тебя надеюсь, — Чонгук сжимает вздутые от злости мышцы на крепком плече. — Мне пора. — Прости меня, Чонгук, — Донсок выпрямляется и нервно поправляет воротник. На его запястье переливается подарок от Чонгука и Хосока на крайний день рождения. — Если бы я только знал… Мне стыдно перед тобой и твоим… отцом. Я обещал ему оберегать вас с Хосоком… — Я надеюсь ты сделаешь все, что необходимо. Это твой сын и тебе решать, как его наказать. Но он в самом деле легко отделался, — Чонгук небрежно бросает мимолетный взгляд с примесью отвращения на Соджуна. — Бывай. Тяжёлым шагом Чон направляется в сторону выхода со склада с небольшим облегчением. Соджун больше не его забота. Его забота сейчас лежит в больнице и ждёт его. Но прежде чем вернуться, он выполнит своё обещание. *** Больницы ненавистны ему. Внутри никогда не происходит ничего хорошего. Стены каждой палаты были свидетелями потерь, смерти, слёз, обмороков, истерик и невыносимой боли. Они пропитаны смертью в той же мере, как и жизнью. Если остаться с ними наедине и прислушаться, они будут выть и истошно просить о помощи. Эхо криков и мольб навсегда въелось в бетон и уже не утихнет. Чонгук раньше часто бывал в больницах. Из-за Чимина. Навещал, когда у того были проблемы с сердцем, с желудком, почками.. но в основном – с головой. И Чон искренне не понимал, почему Чимин так сильно себя не любил и издевался над собой, наказывал себя беспощадными голодовками и испытывал свой организм на прочность. Он словно игрался и смотрел, на сколько его хватит. Как одержимый шептал «я хочу быть лучше». Сжимал руку Чонгука и смотрел с какой-то мутной надеждой, которая была понятна только ему. А у Чонгука при виде Чимина всегда загорались глаза, огонь в которых тот не замечал. По голове будто били кувалдой, когда Чимин жаловался Чонгуку на свой внешний вид. Тот считал его самым красивым во вселенной. Даже когда Пак обрёл больной бледно-серый цвет кожи, с тёмными кругами под глазами, из которых смотрел космос. Даже когда кожа плотно натянулась на ребрах, а ключицы начали упираться Чону в горло во время объятий и едва не резать глотку. Он всё равно оставался самым желанным, прекрасным и недосягаемым. Чимин никого не слушал и не слышал. Он добровольно, медленно умирал. Всё, чем он питался – терпением Чонгука. Пак обязательно бы поправился и быстро пришёл в норму, если бы все откушенные куски попадали ему в желудок. Пак мог бы взять смычок – и в момент стать скрипачом, проведя по чужим нервам, натянутым до предела. Но это не прошло даром, Чонгук многое отдал не просто так. Чимин начал есть. Крошечными порциями, заставляя себя глотать горькую слюну и суп. Чонгук кормил его, помогал восстать из мёртвых. И будто возрождался вместе с ним. Поэтому теперь запах больницы режет по мозгам, но уже не по сердцу. Хочется развернуться на девяносто градусов и уйти прочь, но Чонгук уверенно шагает к нужной палате, выгоняя из головы нахлынувшее уже ненужное воспоминание. Его там никто не ждёт. Что уж там, прежде всего его там никто не знает. Он дважды стучит в дверь, выжидает пару секунд, за которые ему никто не даёт ответа, и заглядывает внутрь палаты. Убедившись, что внутри кроме больного никого нет, входит. Чонгука никто об этом не просил, его задачей было пройти к стойке регистратуры, внести оплату за месяц и уйти прочь. Но ему стало до безумия любопытно увидеть отца причины его неспокойного сердца. — Здравствуйте, — с Чонгуком сталкиваются глаза Тэхена, только гораздо старше. Более хмурые и больные. Он садится на стул напротив механической койки, продолжая пялиться на умирающего отца Тэхена. Не протягивает руку, ведь тому стоит огромных усилий даже держать глаза открытыми. «Ему осталось недолго». Делает вывод Чонгук. Он сомневается в том, что Тэхен вообще успеет попрощаться с отцом. Мужчина смотрит перед собой устало и отчуждённо. Чертовски знакомый взгляд. Помедлив пару мгновений, Чонгук прочищает горло и продолжает: — Меня зовут Чон Чонгук. Я.. — не знает какое слово правильно подобрать, — Я близкий друг Тэхена. У него не получилось навестить вас. И я… Чонгук не успевает договорить, как в запястье вцепляется костлявая рука. Лицо мужчины искривляется в гримасе глубокого отчаяния и сожаления, в уголках глаз бликуют больничным светом выступившие слезы. Чон не понимает, что происходит. — Тэ… Где он? — хватка усиливается, и Чонгука тянут на себя. — С Тэхеном все в порядке, — наглая ложь. «Вы едва не пережили собственного сына», – вот что вертится на языке на самом деле. — Вам плохо? Я позову врача. — Прошу тебя, Чон Чонгук, — страшная отдышка не позволяет мужчине произносить предложения целиком. — Пусть Тэхен придёт, мне нужно его увидеть. В этих тёмных глазах – страх и слабость. — Успокойтесь, я передам Тэхену, что вы его ждёте. Трясущиеся немощные пальцы отпускают запястье Чонгука и вытирают слёзы с заострившихся скул. Каково Тэхену будет увидеть своего родителя в таком состоянии? Когда его жизнь может оборваться в любую минуту.. Приходится сделать глубокий вдох, чтобы избавиться от ощущения стискивающих грудную клетку режущих цепей. — Присмотри за ним, пожалуйста… — кашель. — Я не смог.. Вы же близки? — на этот вопрос Чонгук поджимает губы и сдержанно кивает. — Я был так глуп… Их тихий и очень сложный диалог прерывает распахивающаяся со скрипом дверь. Мужчина в белом халате хмурится и поправляет очки. — Мистер Ким, может объясните, как к вам уже на постоянной основе кто-то врывается, когда это запрещено? — слова на самом деле адресованы не больному. — Покиньте палату, пожалуйста, — в сторону Чонгука. Он и вправду не должен был здесь появляться. Пошел на свой страх и риск, никого не предупредив, что собирается наведаться. Чонгук встает со стула, кланяется и выходит из палаты с лишними тоннами в голове – и в грудной клетке. Кровоточащий груз. ____________ ___________ Трещины на потолке напоминают молнии. Витиеватые, грозные, только не сверкающие. Ненастоящие. Потолок в целом похож на затянутое густыми облаками небесное полотно. Вкупе с молниями это смотрится несуразно и глупо. Когда лежишь прикованным к кровати, воображение и не такие выкрутасы начнет выдавать. Только так Тэхен может занять себя чем-то. Спать – уже тошно. Сейчас сны особенно яркие, но не запоминающиеся. Поэтому даже когда Тэхен только просыпается, он уже чувствует себя ужасно уставшим. Хочется сорвать с себя эти катетеры, выйти из душащих четырех стен и почувствовать песок под ногами. Почувствовать запах морской пены, услышать, как волны бьются о камни и попытаться понять их шепот. Позволить морю выговориться о том, что его тяготит. Тэхен уверен, что он поймет. А затем он сам сможет сесть на корточки на какой-нибудь камень и тоже рассказать морю о наболевшем. И быть уверенным в том, что оно никому не разболтает и что хоть кто-то.. что-то наконец поймет его боль. Таблетки, которыми кормят Тэхена, странно на него действуют и вызывают физическую деградацию. У него толком не получается сконцентрироваться на чём-то конкретном. Как только он хватается за какую-то мысль, она тут же просачивается сквозь пальцы. Хочется перевернуться на другой бок, но сил нет. Самое время бросить себе вызов. Ким приподнимается на локтях и постанывает, подаётся корпусом вперёд и принимает сидячее положение. Успех. Садится на край кровати и свешивает ноги, еле удерживается за матрас, чтобы не кануть следом за весом своих собственных ног. А зачем он вставал? Мысль потеряна. Он сидит, пялится в пол и пытается понять, что ему делать дальше. Может, разорвать зубами эти трубки, чёртов бинт и то, что под этим чёртовым бинтом так чешется? Что это вообще? Что за швы выглядывают? Где он так поранился? И почему так хочется их расцарапать? Вонзить ногти поглубже и экстатически драть, пока не разойдутся.. Он не пугается – но пока пытается вспомнить, напрягаясь, закрывая глаза и пытаясь сконцентрироваться, все равно кроме шума ничего не видит и не слышит. Кажется, он что-то разглядывает сквозь густой снегопад, оседающий белыми комками на ресницах. Обрывками, очень смятыми и рваными кусочками вспоминает, как ему зашивали руку. Как наблюдал за ловкими пальцами, орудующими тонкой изогнутой иглой и нитями. Как аккуратные хирургические узлы стягивали разползшуюся располосованную ткань, из которой сочилась кровь. Чонгук… Сквозь череп вылезает ещё фрагмент: Тэхен переживал, что он кого-то замарал в своей крови, пока этот кто-то нес его на руках. Киму было тепло и не хотелось, чтобы эти руки его отпускали. Его память снова и снова вытекает наружу: чья-то рука, сжимающая его ладонь. Визжащая на фоне сирена. Успокаивающий голос. Теплый, приятный. Кому он принадлежит? Чонгук… Чонгук. Взгляд. Легкие и невесомые поцелуи на кончиках пальцев. Шёпот в эти самые пальцы, обдающий теплом, согревающий. Тэхен отталкивается руками от края койки и приземляется босыми ногами на ледяной кафель. Ноги трясутся от тяжести собственного тела и подкашиваются. Почему он не падает безвольной куклой, распластавшись на холодной поверхности? Он словно зависает в воздухе. Его что-то держит. Кто-то. До него слишком поздно доходит, что это не сбой закона гравитации. Он ощущает большую ладонь на своей талии. А у самого уха: — Змейка… Что за глупость? Какая еще змейка? Абсурд. Тэхена снова садят на край кровати. Лбом находит опору в виде чужого плеча, так и не подняв взгляд, чтобы разобраться, что происходит. Он точно сошел с ума. Всё это неправда. Что, если это сон или галлюцинация, и Чонгук на самом деле плод его разыгравшегося воображения? Все эти прикосновения, голос, запах... Тогда таблеток в рационе станет ещё больше. Ким отстраняется от крепкого плеча и медленно переводит взгляд. Шея. Линия челюсти. Губы. Трясущиеся пальчики тянутся к губам и прикасаются. Теплые. Искусаны. Настоящие. Нос. Скулы. Нарочно пропускает глаза. Надломленные брови. Шрам. Легкое касание к шраму. Откуда он у него? Было больно? Тэхен обязательно спросит, хотя и уверен в том, что знает ответ на этот вопрос, просто забыл. Он возвращается к глазам. И медленно тонет без возможности спастись. Не успев набрать в легкие воздуха, чтобы продержаться дольше. И правда, просто дышать становится невозможно. Тэхен обречено выдыхает режущий легкие воздух, и он бы, честное слово, сейчас разрыдался от ужаса, облегчения, от своей зависимости от этого человека. Славно, что его эмоции сейчас задушены чёртовыми таблетками. Ким вспоминает всё, память перестается сочиться капельками сквозь пробоину в черепе – и проламывает. И единственное, чего он сейчас хочет – чтобы Чонгук сейчас остался с ним и больше никогда не оставлял. — Хочу.. домой, — голос приходится вымучивать, силой доставать из горла. — Я заберу тебя сейчас же. И Чонгук горит темной решимостью. Он защитит то, что уже считает своим.