Доверенное наследие (Trust Heritage)

       Университет               — Нет, правда, отец. Со мной все будет в порядке.              Джонатан протянул чек и сказал: — Я настаиваю. Давать деньги своему ребенку в школу — прерогатива отца. Кроме того, твоя сестра каждый месяц тратит на одежду меньше этой суммы. Тебе не нужно беспокоиться о том, что я останусь без средств.              Джон вздохнул и взял чек с печальной улыбкой: — Ну, не скажу, что это не помогает, но я подразумевал сказанное, говоря тебе, что хочу содержать себя сам.              — Да, Джон, я знаю и не говорю, что это не достойно восхищения, но... — он оглядел грязную квартиру, и Джон видел, как он старается не морщиться.              — Все в порядке, папа, — убеждал его Джон. — Возможно, это не соответствует твоим стандартам, но это чисто, безопасно, близко к учебе и доступно по цене. На данном этапе игры это все, что имеет значение. Мне повезло, что оно у меня есть.              — Если бы ты только позволил мне...              — Нет, папа. Это испортило бы все намерение делать все самостоятельно. Я не скажу, что не ценю дополнительные деньги, но я не перееду в квартиру, которую не могу себе позволить, только потому, что это делает тебя счастливым.              Лоб Джонатана наморщился: — Я бы компенсировал тебе разницу...              Джон просто посмотрел на отца и покачал головой. Он любил его, но не думал, что они когда-нибудь поймут друг друга. Его отец вырос с определенными ожиданиями, как сын графа — даже младший сын, — и никогда не мог понять желания Джона идти своим путем.              Или, по крайней мере, хотеть попытаться. Он, конечно, не мог жаловаться на то, что вырос в хорошем доме со всеми удобствами, о которых только может мечтать мальчик. Он никогда не отличался расточительностью, так что не тратил время на то, чтобы просить о вещах, которых не мог получить, — даже если с деньгами было туго по стандартам его отца, хотя по меркам обычных людей он был весьма обеспеченным.              Самые большие проблемы у Джона были с одноклассниками. Ему нравилось думать о себе, как о приятном парне, но всегда было клеймо ребенка из Большого Дома на холме. Он не был виноват, что его одежда всегда была новее и дороже, чем у остальных его друзей, но мать хотела, чтобы он ходил в местную школу, а не в частную, как Харроу или Итон. Она думала, что для него важно знать «нормальных» детей.              Теоретически, оглядываясь назад, он мог согласиться, но это не всегда было легко. Все его друзья знали, что его дед был графом, и это влияло на их отношение к нему. Не всегда, но... иногда.              Это была именно та причина, по которой сейчас он поступал так. Он не хотел особого отношения — ни в свою пользу из-за семейных денег, ни в ущерб себе из-за приписываемого ему «высокомерия».              Нет, он учился в школе и делал все это под гораздо более распространенной фамилией своей матери — Уотсон, а не под более редкой Брэндон, которую носили его отец и дед.              Он заработает по-своему, черт возьми. Он заставит свою мать гордиться на небесах (если такое место существует). Он покажет миру, что у него, Джона Хэмиша Уотсона Брэндона, есть все, что нужно для успеха, невзирая на то, кем были его родители.              Сложнее всего было убедить отца.              Со стороны отца, как и в случае с решением о школе, когда Джон был ребенком, он понимал концепцию. Он даже одобрил это, но все еще не мог... отпустить. Он ценил, что его сын хотел быть независимым, но когда он увидел, где он живет... что ж, ему было нелегко.              Не то чтобы все это было ново, и поэтому Джон был тверд и терпелив, как и тогда, когда они спорили о спортивном снаряжении или о том, чтобы у него была новая, безупречная школьная форма. Джон чувствовал, что, пока все работает и находится в хорошем состоянии, нет причин для замены. Его отец не мог этого понять.              Однако ссоры были не более чем пререканиями, и оба в итоге хихикали над иронией того, что родитель настаивал на том, чтобы тратить больше денег, в то время как подросток стремился к экономии. Но отец Джона не ходил в его школу и понятия не имел, как сильно Джон хотел просто вписаться.              Джон прекрасно понимал, что он умнее многих своих друзей, и не возражал против того, чтобы его записывали в более продвинутые классы — до тех пор, пока он все еще мог играть в регби или футбол и тусоваться со своими друзьями. Его отец оплакивал тот факт, что Джон не был одним из школьных лидеров: — Ты такой умный, такой популярный, — говорил он, — почему ты — не лучший ученик?              За исключением, конечно, того, что именно этого Джон и не хотел. Было достаточно плохо быть (предположительно) самым богатым ребенком в школе и достаточно умным, чтобы привлечь неправильное внимание со стороны своих менее просвещенных товарищей… он не собирался добровольно рисовать мишень на своей спине, выдвигаясь вперед. Поколения Брэндонов, возможно, и были лидерами, но легче было просто плыть по течению.              Что привело его к его нынешней ситуации. Он был не первым богатым, привилегированным ребенком, который мечтал о самостоятельной жизни, но он действительно работал над этим. Благодаря местной школе он смог избавить свой акцент от изысканных высот, которыми пользовалась его семья. Поскольку он был полон решимости идти своим путем, его гардероб, конечно, не привлекал никакого внимания, и его работа на полставки в закусочной, разумеется, не повредила впечатлению о том, что он был таким же бедным студентом, как и все остальные.              Как и фамилия. Он получал степень под девичьей фамилией своей матери, Уотсон, а не под гораздо более престижной (и узнаваемой) фамилией отца — Брэндон. Его отец, конечно, знал, хотя и не был этому рад. Джон терпеливо объяснил, что он не стыдился ее и не пытался отречься от семьи, просто…  не хотел внимания.              — Ты, конечно, приедешь на Рождество? — спросил отец, бросив последний растерянный взгляд на темную комнату.              — Я этого не пропущу, — ответил Джон, — Кроме того, иначе дедушка отрекся бы от меня. Ты же знаешь, как сильно он любит Рождество.              — Он, конечно, любит, но еще больше ему нравится, когда вся семья собирается в одном месте, — сказал Джонатан с улыбкой. Затем он снова принял серьезный вид. — Он, конечно, знает, что ты учишься под фамилией матери, но твои кузены...              Джон кивнул: — Я понимаю, что это не то, что он хочет транслировать.              Его отец сделал паузу: — Знаешь, я горжусь тобой. Возможно, я не всегда понимаю, но всегда горжусь.              — Я знаю, — сказал ему Джон, чувствуя, как у него защипало глаза. — Я тоже.               Армия               — Ты видел этого нового капитана? Клянусь, если бы его нос был чуть выше в воздухе, он был бы жирафом, — Джексон бросился на свою койку, будучи все еще в медицинской форме, даже не потрудившись снять ботинки.              — Тупоносый ублюдок, — проворчал Мюррей, следуя за ним в палатку. — Вероятно, он получил все, что когда-либо хотел, и ему никогда в жизни не приходилось ни для чего работать, не так, как нам, верно, Уотсон?              Джон настороженно наблюдал за своими друзьями. Он не знал, что им назначили нового офицера: — О ком мы говорим?              — Новый офицер — на административной стороне, конечно. Боже упаси его запачкать свои лилейно-белые руки. Боже, я ненавижу высший класс. У этого идиота такие круглые гласные, что я удивляюсь, как он может выталкивать их изо рта, — Джексон наклонился вперед достаточно, чтобы ударить кулаком по своей подушке. — Господи, я так устал.              Теперь брови Джона были вскинуты. Он снова посмотрел на Мюррея: — Он действительно настолько плох? Как его зовут? — спросил он, все время молясь, чтобы тот оказался незнакомцем.              В армии ему повезло. Из-за униформы и реальной, пробирающей до костей усталости — не говоря уже о фамилии его матери, — несколько армейских офицеров, которые могли знать Джона Брэндона, внука графа Андершоу, не смогли установить связь с доктором Джоном Уотсоном. Однако ему еще не приходилось встречать другого солдата примерно его возраста, и он жил в страхе перед тем днем, когда история его семьи выйдет на первый план.              Потому что подобные разговоры только укрепили его раннюю решимость идти своим путем. Предубеждение было улицей с двусторонним движением, и он боялся возможности того, что его друзья и сослуживцы посмотрят на него по-другому, если узнают о его голубой крови.              — Джеффрис. Капитан Алан Джеффрис, и я клянусь, что он один из самых молодых капитанов, которых я когда-либо видел. Он, должно быть, купил себе место. Такой молодой человек ни за что не смог бы пробиться наверх, как все мы, бедняги.              Джон кивнул и усмехнулся, надеясь, что это не прозвучало горько. Он знал Джеффриса, и хотел бы, чтобы это было не так: — Нет ничего плохого в том, чтобы использовать преимущества, которые у вас есть, верно? Я имею в виду, если он может выполнять свою работу?              — Это ужасно демократично с твоей стороны, Уотсон, — сказал ему Мюррей.              — Да, ну, что я могу сказать? Мама говорила мне, что важно судить о людях по тому, кто они и что они делают, а не по тому, где они родились.              — И ты всегда делаешь то, что говорит твоя мама? — спросил Джексон, кряхтя и пытаясь снять ботинки, не расшнуровывая их.              Джон неопределенно пожал плечами. Однако его друзья, должно быть, что-то заметили, потому что Мюррей бросил в него футболку: — Скучаешь по своей мамочке, Уотсон?              Он просто поймал футболку и бросил ее обратно: — С самых похорон, — вот и все, что он сказал, но друзья замерли. — Не волнуйтесь. Прошло уже больше десяти лет.              — Она болела? — спросил Мюррей.              — Рак, — ответил Джон, не желая говорить об этом. — Но моя точка зрения остается неизменной — если этот Джеффрис компетентен, это все, что меня волнует. (Ну, и еще надежда, что он меня не узнает, хотя в последний раз их семья навещали мою, по крайней мере, десять лет назад.)              — Судя по тому, что мы только что видели, я бы на твоем месте не надеялся, — сказал ему Джексон, растягиваясь на своей койке. — Но, во что бы то ни стало, давайте будем справедливы. Он, вероятно, был бы таким же некомпетентным, будь таким же бедолагой, как мы.              — Так держать! — сказал ему Джон.               Несколько лет спустя               Джон устало закинул спортивную сумку на плечо и стал ждать своей очереди, уже более чем готовый сойти с этого проклятого самолета. Ему не терпелось начать свой отпуск, но, более того, прошло уже восемь часов, и если он в ближайшее время не уберется подальше от некоторых своих товарищей по оружию, он скажет что-нибудь, о чем пожалеет.              Не то, чтобы в данный момент он чувствовал себя особенно хорошо. По случайности он летел в одном самолете с капитаном Джеффрисом, и слишком много его товарищей весь полет шутили об этом человеке. Не называя имени, ничего очевидного, что могло бы навлечь на них неприятности, просто... такое же хихиканье, которое хулиганы в школе всегда издавали с задней парты. Джеффрис в своем кресле становился все более и более напряженным по мере продолжения полета, и Джон ничего не сделал, чтобы это остановить.              Проблема, по его мнению, не имела ничего общего с голубой кровью Джеффриса или его предполагаемым привилегированным происхождением. (Хотя, просто глядя на этого человека или слушая, как он говорит, его личная история была довольно очевидна.) Нет, проблема была в самом Джеффрисе. Он никогда не нравился Джону, когда они встречались в детстве, и теперь, прослужив с ним последние несколько лет, он нравился ему еще меньше. Этот человек шел по жизни так, словно ожидал особого отношения, он действовал так, как будто считал себя лучше среднего солдата.              Джон считал себя особенно компетентным в этом конкретном вопросе и обнаружил, что у него нет терпения к такому отношению, как и у его товарищей. Только по совсем иной причине. Он не воспользовался никакими связями, которые его собственная семья могла бы использовать от его имени, за исключением нескольких действительно хороших подарков на Рождество и день рождения, он сам зарабатывал свою зарплату, а не полагался на семейные деньги. Он чертовски усердно работал, чтобы заслужить свое звание и репутацию, не полагаясь ни на кого другого, и обнаружил, что у него не хватает терпения на человека, который не потрудился сделать то же самое.              Особенно учитывая, что это был Джеффрис. Сейчас Джон любил его не больше, чем когда они были детьми, и был только благодарен, что им не пришлось проводить больше времени вместе, что лагерь был достаточно большим, чтобы его избегать.              Но, все же... наблюдая за тем, как напряженно мужчина держал плечи, сидя на своем месте и ожидая, пока остальные выйдут из самолета, Джон почувствовал себя виноватым. Может быть, Джеффрис ничего не мог с собой поделать? Возможно, он понятия не имел, как его интонация и поза будут истолкованы обычными солдатами. Джон все еще считал его придурком, но тот все же был придурком, готовым внести свою лепту ради королевы и страны.              Итак, пока его приятели суетились и шутили, поднимаясь на ноги позади него, Джон вздохнул, бросил свою сумку на только что освободившееся место рядом с ним и махнул им рукой: — Я пережду толпу, — сказал он им с улыбкой (терпение, терпение, повторял он себе). Не было их виной, что он чувствовал себя нервным. Он предположил, что в возвращении в Англию было что-то такое, что затронуло его родовые струны и заставило почувствовать определенную ностальгическую симпатию к богатенькому придурку, сидящему на два ряда впереди.              Он наблюдал, как самолет опустел, и, наконец, Джеффрис поднялся на ноги, с облегчением расправив плечи, выглядя для всего мира как школьник, который целый день избегал хулиганов. Он не сильно нравился Джону, но он кивнул сам себе: — Все в порядке, Джеффрис? — спросил он, заставив другого мужчину подпрыгнуть.              — Уотсон? Я не знал...              — Я не хотел толкаться в дверях, поэтому задержался, — сказал ему Джон. — Это мое первое возвращение за долгое время. А у вас?              Джеффрис натянуто кивнул. Теперь их ранг сравнялся, но он по-прежнему, казалось, считал компанию Джона ниже себя. Тогда все в порядке. Успокоив совесть, Джон кивнул в ответ и пожелал ему счастливого пути, а затем зашагал вперед. И этот человек удивлялся, почему у него нет друзей? Неужели никто никогда не учил этого парня тому, как обращаться с людьми? Можно было бы подумать, что он усвоил что-то от всего этого совместного проживания в армии, но нет... по-видимому, нет.              Он застрял в длинной очереди на таможне, и к тому времени, когда он прошел, увидел впереди себя Джеффриса. Без сомнения, того ждал лимузин, и на время отпуска он с облегчением облачится в сшитые на заказ костюмы.              Джеффрис остановился, как будто узнал кого-то и... да... потянулся вперед, чтобы пожать руку… отца Джона. Дерьмо. Как он узнал, что это был его рейс? Джон видел, как они разговаривают, но глаза отца оглядывали толпу — искали его.              Было бы неправильно ускользать в другом направлении, напомнил себе Джон и, подняв подбородок, двинулся вперед.              — Джон! Хорошо выглядишь, сынок.              — Отец, — сказал Джон, стараясь не замечать, как у Джеффриса отвисла челюсть. — Не ожидал тебя увидеть. Я вижу, ты знаком с капитаном Джеффрисом?              — Действительно, — отец Джона просиял, глядя на них обоих. — Я только на днях разговаривал с твоим отцом, Алан. Я понятия не имел, что вы с Джоном знакомы.              — Я... это...              Джон постарался не ухмыляться над тем, как трудно мужчине было связать слова: — Мы в совершенно разных отделах, отец. Не похоже, что у нас есть шанс пообщаться. Джеффрис в администрации — поддерживает армию в движении, пока моя команда держит ее на ногах.              Джеффрис пристально смотрел на него, наконец-то, похоже, уловив связь. Джон должен был отдать ему должное. У него были хорошие манеры, и он довольно быстро восстановил самообладание: — Вы были бы удивлены, узнав, сколько времени мне потребовалось, чтобы узнать вашего сына, мистер Брэндон. Его переход на Уотсона сбил меня с толку.              Джон ухмыльнулся ему, на самом деле впечатленный — когда у этого придурка появилось чувство юмора? — когда его отец сказал: — Он сменил фамилию, когда отправился учиться. Я пытался отговорить его от этого, но он настоял.              Теперь Джеффрис снова уставился на него: — Зачем вы это делаете, Уотсон?              — Я хотел посмотреть, смогу ли я сделать это сам, вот и все, — сказал Джон, пытаясь придумать тактичный способ объясниться, не оскорбляя напрямую человека перед ним, который выбрал более легкий (?) путь. — Это сделало некоторые вещи сложнее, но некоторые упростило.              Джонатан улыбнулся им, оглядывая здание аэровокзала: — Тебя подвезти, Алан?              Джеффрис кивнул: — Благодарю вас, сэр. Да. Пожалуйста, не позволяйте мне задерживать вас. Удачного визита, Уотсон.              — Вам тоже, Джеффрис, — сказал Джон, снова чувствуя себя неловко. — Увидимся там по возвращению?              — Нет, после отпуска меня направят в другое место.              — А, — сказал Джон, затем потянулся, чтобы пожать ему руку. — Удачи.              — Вам тоже, — сказал Джеффрис с проблеском уважения и... сожаления?.. в глазах, а затем он повернулся и сказал: — Рад был снова видеть вас, мистер Брэндон.              Еще несколько любезностей, и он ушел.              Несколько лет спустя, но слишком скоро               Это было похоже на плавание сквозь темный ил, но Джон медленно поднимался на поверхность. Он вздрогнул, узнав знакомые гудки машин, запах дезинфицирующего средства в носу. Неужели он снова заснул в свою смену?              Он удивился тяжелому грузу на своем левом плече, попытавшись вспомнить. Почему было так трудно проснуться? Он не помнил, чтобы больница была настолько загружена для подобной измотанности. На самом деле, он вообще не помнил, как был в больнице. Последнее, что он помнил... Он нахмурился, пытаясь сопоставить шум и хаос в своей памяти с тем, что он задремал на дежурстве. И почему, черт возьми, у него так болит плечо?              — Джон?              Джон с трудом открыл глаза, судорожно вздохнув, и, затуманено моргая, посмотрел на мужчину, сидящего рядом с его кроватью.              — Джон? Не пытайся встать, сынок, — сказал его отец, проводя ладонью по руке Джона.              — Отец? — он оглядел палату и увидел, что это была, по сути, знакомая больница, в которой он работал. Но почему его отец оказался в Афганистане? Только потому, что он проспал?              — Да, Джон. Все в порядке. С тобой все будет хорошо. Ты помнишь, что случилось? — он потянулся за чашкой с водой рядом с кроватью Джона и протянул соломинку, чтобы тот сделал глоток.              И... внезапно он это сделал. В полноцветном формате памяти с объемным звуком: — В меня стреляли, — сказал он, затаив дыхание, когда сцена повторилась перед его глазами. О боже, его отец, должно быть, ужаснулся, когда услышал. — Мне очень жаль.              — Что? За что?              — Не хотел тебя беспокоить, — сказал Джон, потрясенный тем, что его отец проделал весь этот путь, представляя, сколько бюрократии, должно быть, потребовалось, чтобы получить разрешение.              — Ты беспокоишь меня уже более тридцати лет, Джон. В этом нет ничего нового, — сказал ему отец как раз в тот момент, когда суетливо подошли Мюррей и доктор Филлипс.              — Доктор Уотсон, вы проснулись. Это превосходно. Что вы помните?              — Перестрелка там, где ее не должно было быть, — сказал Джон, пытаясь собрать воедино образы в своей голове. — Джексон позвал меня, и я работал над Сингхом... потом… Я не знаю.              Мюррей поймал его взгляд, полный сочувствия: — В тебя выстрелили сзади, когда ты работал, — и нет, Сингх не выжил, мне очень жаль. Однако ты ничего не смог бы сделать, даже если бы не был ранен. Выстрел попал прямо ему в сердце, в отличие от твоего. Нам удалось вернуть тебя сюда и...              Джон кивнул: — Прогноз?              — Слишком рано говорить, — сказал Филлипс. — Вы потеряли много крови — пуля прошла чертовски близко к артерии, — но пока мы это останавливали, у вас поднялась температура из-за заражения. Вы должны восстановить большую часть своей подвижности, но пока слишком рано говорить о том, какую именно.              Джон просто уставился на него. Менее чем полная мобильность в его доминирующей руке? Вот и конец всей его карьере, подумал он. Он облизал губы, во рту снова пересохло: — Ясно. Мюррей?              — Да, Уотсон?              — Спасибо, что вытащил меня.              Мюррей коротко кивнул, затем его взгляд скользнул мимо Джона к его отцу, а затем он ушел. Подошла другая медсестра и начала тыкать и колоть, а Джон просто... дрейфовал, онемевший не только от наркотиков. Он видел профессиональное сочувствие в своих коллегах-медиках и знал, что его отец наблюдает за всем, но почему-то в тот момент все это не имело значения. Как только медсестра сделала последнюю пометку в его карте, он закрыл глаза и погрузился в сон.