Урок благонравия

      Миша всегда будет говорить, что волосы он отращивал исключительно ради образа и панк-души, которая требует бунта против всего устоявшегося. Но пиздеть он умел даже лучше, чем задвигать про анархию. В лаке, без укладки, сальные, что можно открывать завод по производству масла, кристально чистые, что ещё чуть-чуть и над головой нимб засияет, абсолютно любые волосы Горшка Андрей трогал, трогал, трогал. Миха нежности не особо воспринимал, для него они были, как очень долгие прелюдии, но торопить права не имел, и поэтому вечно злобно пыхтел, когда Княже запускал пальцы в волосы, массировал затылок и ехидно спрашивал, мол, приятно ли тебе молодец, приятно ли тебе миленький. Горшок рыкал: «Отвали, сказочник хуев», но не поднимался и продолжал сидеть на полу, грязном, как сотня грешников, прижимаясь виском к Андрееву колену. Вид у него был одновременно злобный, взбешённый шутками Князя, и потрёпанный, как у нашкодившего щенка. И если с первым все было очевидно, то второе было вызвано внутренним диссонансом бессмысленных понтов и желания поскорее продолжить. Андрей не торопил, и сам наслаждался, впрочем, выглядел даже слегка отстранённым, витающим в собственных мыслях. Где-то между затылком и макушкой копошился мерзкий шут, радостно хихикающий, как девочка подросток, и нисколько не стесняющийся этого. Горшку хотелось тряхнуть шевелюрой, отгоняя морок зуда, он почти дернулся, если бы не остановившая его рука. Рука его князейшества, бессовестно прекрасно натянувшая пряди волос назад, ровно к тому месту, где пару секунд назад сидел Миха. У Горшка перед глазами на секунду поплыло, захотелось даже улыбнуться, но желание было задавлено бескомпромиссно и беспощадно. В конце концов, он не педик жеманный, чтобы радоваться да плясать от того, что его за волосы дёргают всякие. Всякие вполне конкретные личности, которые, к слову, очевидно, закончили прелюдии и перешли к действиям. Миха даже «блять» сказать не успел, как рука потянула вверх. Вслед за ней ему пришлось привстать, шурша голыми пятками по полу. Еле удерживая равновесие и шипение сквозь зубы, Горшок опёрся на чужие колени, но все ещё смотрел на Андрея снизу вверх. Даже почти неудобно, но он смотрел в глаза с вызовом, будто Жанна д’Арк перед костром. Князь бессовестно смеялся, наклоняясь к самому лицу и дунув мужчине в глаза, улыбнулся, как настоящая блядь. — И чо тебе не зашло в очередной раз? Миха хмурится и кривит губы, почти неосознанно облизывая их почти в уголках. Не зашла вписка, не зашло то, что Андрей ушел куда-то из душной комнаты, не зашло то, что кроме него на этом тухлом сборище его, Горшка, никто и не слушал, не зашла девушка, как приклеенная хвостиком за ним ходившая, совсем тонкая, брюнетка, ещё и писклявым голосом лившая кисель в уши. Князь другой, его обнять можно и сразу становится жарко, будто его нормальная температура тела не меньше сорока, почти самое то, чтобы в гроб лечь, а ещё он плотный и твердый, и на его бедра приятно класть руки, сжимать и подниматься вверх, словно никто не видит. И голос у Андрея приятный, шелковистый, ложится, как басня, и сразу хочется отдать ключи от квартиры, все деньги и паспорт. В принципе это все, что у Горшка было, прокуренное и пропитое сердце все равно давно уж у Княже хранилось. — Ничо не зашло, ё-мае, Дюш, ну отвали нахуй, а. Звучит как-то почти даже уверенно, а Андрей уже наклонился всем корпусом, запустил вторую руку в волосы и ласково поглаживал, все ещё стягивая кожу другой рукой. Горшок плавился, и почувствовал, что его колени начали разъезжаться. В отместку пальцы царапнули кожу ног, даже через джинсы. Князь поморщился, но почти в щеку выдыхнул смешок. — Тогда, почему драться полез? А драться полез с Андреем, потому что он сука. Потому что оставил одного в душной комнате, потому что не помог отвязаться от бабы. А ещё, потому что перепил и пошел задвигать какую-то хуйню толпе ребят, из лиц которых Горшок знал только, разве что, Балу, да и тот кимарил скорее. И вот этим, а не ему, самому, понимаешь, понимающему, вот так вот ушел ничо не сказал, тварюга. Все разошлись только к полуночи, потому что убирать свинарник в доме Горшка сам он отказался, заснув на подоконнике, а один Андрей этим заниматься не хотел, достаточно того, что он работает горничной с зарплатой из веточек у Михи каждые выходные. На утро, ожидаемо, Михаил Юрьевич отказался комментировать ситуацию. Возможно Князь поступил не особо честно и надавил на больное, а возможно Миха просто переигрывал. И всё-таки ответ Андрею не нужен был, впрочем, как и фонарь под глазом, но что есть того не исправить, и потому он почти кусал в поцелуй, ещё чуть-чуть и смог бы выбить зубами оставшиеся у Горшка. Тот промычал что-то нечленораздельно возмущенное, но царапать бедра перестал. Андрей притянул к себе Мишу ближе за волосы, затем дёрнул назад, и вновь почти выдернул, уводя в сторону, чтобы прижаться губами к щеке, пьяно без капли водки. Миша рычал, хлопал Князя по ноге, плевал в чужое лицо: «Да ты в край ахуел», но коленями стоял неровно. Горшка шатало из стороны в сторону. Руками залезая под края футболки, он сам себя распалил, не имея возможности даже взглянуть. А Князь ещё и лыбился так мерзотно в его шею, что было даже тошно и хотелось целоваться. Наконец пальцы принялись оглаживать живот и ребра, стало жарко, как в аду. Миша дышал прерывисто, тяжело, Князь от него не отставал, но держался всем телом стойко, даже почти не дёргается от холодных рук Горшенёва. Миха лечь на пол был готов вот прямо сейчас, здесь и чтобы побыстрее, без всех этих долгих метаний, это было видно по глазам и нервным движениям рук. Андрей короткими ногтями уже царапал кожу головы, мычал куда-то вновь в щеку, целовал, рвано и жадно, проезжался своими губами по носу Миши, впитывал запах сигарет за тридцать рублей и перегара, радовался этому, как аромату самого дорогого парфюма. В штанах стало тесно, Горшок присел на пол полностью и потянул за собой Князя, готовый пожертвовать своими портками, дабы разорвать порочный круг и наконец потрахаться на плоской поверхности. Возможно в следующий раз они перейдут на кровать, но точно не сейчас. Андрей был на удивление сговорчивым, пластично отлип от кресла и упал на пол следом, коленями ударившись об ламинат, пока седлал горшенёвские бедра ловко и непринужденно. Миша бессвязно простонал, ложась на пол спиной и стянув с себя футболку, откинув её куда-то в сторону. Княже улыбнулся лукаво, выглядел как настоящая блядь, даже сильнее, чем когда сверху вниз прожигал взглядом. Руками поглаживал ребра, целовал подбородок, шею, цеплял зубами кадык, языком собирал соленый пот с ключиц и дышал тяжело в живот, утыкаясь в него носом. Волосы у Миши уже прилипли к лицу, он давно махнул рукой и плыл по течению княжева желания, даже не держал в себе стоны, хрипел на всю квартиру, так что соседи, кажется, начали бить по трубам. Андрей улыбнулся все шире, дурной такой, будто дунул уже, начал вылизывать Мише живот, приспустил джинсы, совсем немного, чтобы пощекотать себе нос чужими волосами. Горшок был готов начать бить ногами и руками о пол, потому что медлить сейчас — это уже ни в какие ворота, и Князь вот совсем точно ахуел. От смазки уже в трусах было мокро и жарко, кровь даже с щек стекла вниз, и осталась единственная мысль — давай уже ебаться. Это читалось в глазах, и, казалось, даже по губам можно было бы, если бы Князь умел. — Знаешь, будет тебе уроком. Захочешь продолжения — приходи с цветами. Горшок сначала не понял, что ему сказали. А потом понял, когда ощутил, что столь необходимый сейчас жар тела пропал, а рядом с головой послышались шаги. И вот сейчас Горшок вообще нихуя не понял. Он открыл глаза, посмотрел на свой обслюнявленный живот, яркие следы поцелуев на груди, поднял голову и, наконец, встретился с бесами во взгляде Андрея. Тот несколько секунд наблюдал за картиной Рембрандта «Осознание», а когда осознание сменилось яростным гневом, с гоготом выбежал в коридор. Вслед ему полетела бутылка из-под пива, валявшаяся до этого под диваном. К сожалению, даже осколки не задели этого абсолютного, по мнению Миши, гондона. Через неделю на концерте он всё-таки подарил Князю цветы.