Никто

Предупредждения: Насилие. Насилие. Насилие. На случай, если я забыла сказать: насилие. Эмоциональное, сексуальное, физическое. Изнасилование. Принуждение к насилию. Романтизация насилия. Оправдание насилия. С вниманием к своей менталочке и принципам плз читайте. Я все. AU. По таймингу скорее s1 Дарк!Двурукий! Шанкс/Никто NC-17       01 лодыжка или коленка       — Лодыжка или коленка?       Бекман подкрутил ей руку, и ей пришлось подняться на носочки, чтобы ей плечо не вывернули. Ясопп крутил пистолет на пальце. Шанкс показался на лестнице и растирал небритую щеку. Она сглотнула и покачала головой. Это безумие. Они не могут всерьез.       — Лодыжка, — заключил Ясопп. Она затрясла головой, но он продолжил: — Или коленка?       Напоминал вопрос. Пистолет лег ему в руку, он взвел курок. Очень хотелось дать заднюю, отойти дальше, но она упиралась спиной Бекману в грудь и он намертво держал ее предплечье. Хотелось, чтобы Шанкс остановил этот цирк. Какая лодыжка? Какая коленка?       Дозорным такое предъявляли за попытку сбежать от драки. Ясопп выдавал многозначительно: за дезертирство вешают, но они не судьи и не военный сыск, у них методы другие, а потом начиналось: лодыжка или колено?       Лодыжка или коленка, адаптированное специально для нее.       Ей же не будут стрелять ногу? За что? За то, что она вышла из капитанской каюты до позволения ее владельца? За побег? Это безумие, она никуда не денется с Ред Форса в открытом море, дьяволы.       Она чувствует, как напрягается челюсть, она невольно сжала зубы, потому что прострелить любой сустав — больно, и выбирать один или другой, это все равно что выбирать правое или левое. Больно, неизлечимо, увечье на сто лет. Хонго нет на палубе — он наверное занят своей химией. А что если этот вопрос, ответ на него и его последствия не предполагают врачебной помощи?       Она поднимает взгляд на Шанкса: пусть он скажет, что достаточно. Но Шанкс медленно качает головой. Почти незаметно, так, что видно только ей. Он не остановит это, потому что она дала ему оплеуху. Дала ему пощечину — звонкую и неприятную, унизительную, рванула из каюты и непременно сбежала бы от него, если бы не была на чертовом корабле посреди моря. Стоило выскочить на палубу, пальнули под ноги — Ясопп стрелял точно перед ней. Шарахнулась в сторону, попыталась сбежать с лестницы, но уперлась двумя руками Бекману в грудь, он тут же остановил за запястья, скрутил руки и представил лицом к капитану, шагнувшему из каюты следом, и стрелку, спрыгнувшему с рея на борт. Один на один с вопросом.       — Лодыжка или коленка? — повторил Ясопп. Сверкал белыми зубами.       Может поклясться Шанксу больше никогда не бежать от него? Нет. Нет.       Нет, она не поведется, она видела эти казни в открытом море, у этого вопроса не было правильного ответа: все равно потом стреляли и в лодыжку, и в колено, и обращалось все тем, чтобы дозорный смерти просил.       — Лодыжка.       — Хороший выбор.       Ясопп легко вскидывает пистолет, она успевает заметить нескрываемую лыбу Шанкса, и Бекман крепче перехватывает ее плечо. Она запрокидывает голову и готовится потерять сознание от боли, начинает колотить от страха. Может, вырваться. Вывихнуть плечо, вырваться, отсрочить это еще на несколько секунд, хотя Ясопп не промахнется даже по бегущей цели. Но Бекман держит мертвой хваткой. Раздается выстрел, она слышит собственный крик, зажмурившись. Ее никогда не стреляли до сих пор, она знать не знает, чего ждать, и ждет просто кромешного ада, красной вспышки, помутнения сознания, но ничего.       Просто ничего.       Это больше всего смешит Ясоппа, и его смешки она слышит через гул паники в ушах, напоминающий звук остановившегося сердца на кардиомониторе. Бекман постепенно отпускает ее заломанную руку, чтобы не повредить ее из неловкого положения, но не отпускает ее локтя, чтобы она сама не свалилась ему в ноги. Она открывает глаза. Шанксу смешно — он улыбается. Немного погано.       Ясопп стрелял холостым.       И это, по их мнению, смешно.       — Сукины вы дети, — произносит она, и Шанкс все еще улыбается, несмотря на брань, потом кивает на нее Бекману.       — Снимай с нее все это нахер и на рей. На пару дней.       У нее даже слов не остается, и она только мотает головой, когда Бекман с усмешкой тащит в сторону. На рей — это как они капитанов дозора весят на порванный такелаж, чтобы дрейфовали, как елочные игрушки на мачтах?       — Только давай без слез, солнце.       Болтаться живой хуже, чем мертвой.       Бекман накидывает на лебедку узлом, почти не прилагая усилий, она уже даже не плачет. Тупо уставившись в доски под ногами, думает, что мертвой было бы быть нахер лучше, чем едва стоять на ногах, подвешенной под руки. Обнаженная кожа обгорит, руки затекут и будут неметь и болеть чудовищно, начиная с пятнадцатой минуты, и хуже всего — остаться раздетой перед пиратской командой, и Шанкс после этого считал, что держал свои обещания, что она в безопасности. Бекман ее злую от безнадежности усмешку заметил. Бросил конец троса на пол. Он сложился змеей в кольца, и Бекман закурил.       Она давно за Бекманом заметила, ее формы его не соблазняли. Она стояла подвешенная и обнаженная догола, а Бекман смотрел, выдыхая дым первой затяжки сквозь зубы, ей в лицо.       — Ну говори, что думаешь.       Она бы ничего не хотела говорить Бекману, потому что Бекман непрозрачно и многократно показывал, что ее язык ему не по вкусу, а нее ничего нет, кроме ругани и слез. Ее молчанию Бекман усмехнулся.       — Гляди-ка, можешь, когда хочешь, — сказал он, и она поджала губы. Начинало тянуть руки и плечи, плотно скрученные толстым грубым тросом предплечья начинали заполнять большую часть ее сознания, и она даже не спросила, про что речь. Бекман покачал головой. — Молись, чтобы шли по тихой воде. Будешь так болтаться в шторме, — он указал на трос, — руки раздерет в кровь, — сказал он. И потом он поднялся на ют и там они с Шанксом перекинулись парой слов, и Шанкс свистнул Снейку, неопределенно указав на какую-то из сторон света, и на корабле началась суета отплытия незадолго до рассвета, наблюдателем которой ей придется быть будучи подвешенной под рей раздетой, после блядской игры с лодыжкой или коленкой, гадая, попадут ли они в шторм в этом треклятом океане или нет.       02 Теперь это твоя проблема       Рыжий подал клинок женщине.       Но прежде.       Но прежде Рыжий напал первый. Все дозорные уставы учили обходить йонко по большому радиусу, и все инструктора школ дозора и переподготовок втемяшивали в голову: не нападать на йонко, и им по большей части не будет до тебя дела, если ты не разоряешь их землю.       Земля йонко? По мнению сержанта — позорище. Но это одно. Другое, что они обходили Юкирю по большому радиусу. И третье: Рыжий напал первый.       Рыжий напал первый, едва рассвело.       Все дозорные уставы учили начинать бой не с рукопашной. Начинать с артогня, и в академиях учили в первую очередь стрелять из пушки, только потом — из личного оружия, и рукопашному бою учили постольку поскольку и только последние фанатики, которые по какой-то причине занимали должность руководителя академии по какой-то большой кадровой ошибке.       Не говоря о том, что каждый второй офицер — фруктовик.       От стрельбы в море личный состав всегда вскакивал хоть в самую глубокую ночь и был в состоянии за сорок секунд встать за пушки, таковы были нормативы, но стрельба не раздалась до самого последнего момента, и несколько человек оказались на палубе корабля еще до того, как вперед смотрящий успел свистнуть, что видит корабль йонко.       Тогда вперед смотрящего и застрелили. Состав четырех кораблей подняли встать за пушки, а корабль Рыжего был не в досягаемости стрельбы. Сержант тоже подскочил к пушке, но у него из рук выхватила зажигалку мартышка, потом попыталась ухватиться за ядро, которое держал помощник артиллериста. Тот испугался, отскочил, ядро выронил — мартышка, ясное дело, ядро не удержала, покатилась кубарем по полу с визгом, прыгнула помощнику на лицо, а потом бросилась вон с артиллерийской палубы в окошко. А меж тем лейтенант велел рвать когти на палубу.       Дозорные уставы учили не покидать корабля, пока он не пойдет ко дну. Допустимо было и утопить корабль в случае проигрыша, и это считалось достойной смертью для дозорного, и тогда Штаб брал на себя заботу о семье и детях погибшего.       Но едва сержант, кое-как нашерудивший свою (или не свою) зажигалку через полчаса, после того как на палубе его трижды чуть не пришили и он не помнил, в какой момент его ранили и почему мокла от крови рубаха, был намерен бросить ее в пороховой склад, ему ударили тупым предметом по затылку. Сержант слышал, как человек подошел к нему сзади мерным шагом, перехватил оружие — оно определенно засвистело при взмахе — и не очень сильным, но очень точным движением дал четкий и конкретный удар, который вырубил его из сознания.       Дозорные уставы еще учили, что делать, если оказаться в заложниках. Не идти на торг. Не выдавать штабных тайн, которые включали диспозицию кораблей, исполнительные приказы старших и младших товарищей, источники коммуникации, точки расположения баз, перемещения конвоев, и далее, и далее, и далее.       И далее, пока сержант не очнулся на палубе и забыл, что там следовало по списку дальше, но увидел: из четырех кораблей один был разрезан напополам, второй шел ко дну по неясным причинам, но видно пробоина была чудовищная, третий стоял лысый — без единой мачты, одна из которых завалилась так, что ее можно было использовать как трап между тем кораблем и этим. А на этом корабле сержант лежал на палубе, хотя не помнил, как выбрался с нижнего дека.       Сержант очнулся, поднялся на четвереньки, уперевшись руками в палубу. Тяжелая после удара по затылку голова гудела, но крови на затылке не было — поразительно. Качало и тянуло к земле, и сержанту казалось, что он отжимается, потому что так тянуть вниз могло только на полусогнутых. Но это травма головы, не больше. Заставив себя оторвать взгляд от палубной доски, в которую он упирался, он оглядел палубу: размытые фигуры на борту стояли вразброс. Двое прямо у мачты. Сам Рыжий, качавший головой, стоял спиной. Из их команды снайпер сидел на борту, заряжая пистолет. Стоял мужик с бамбуковым шестом — им-то сержанту и прилетело. Из-под палубы доставали конфискованное золото двое подростков. Один из них, выскочив на палубу, что второй едва не уронил сундук обратно вниз, налетел на дозорного, попытавшегося взяться за оружие. Уложил на лопатки, резанул коротким клинком по шее, и парень мелко дернулся весь и тут же прекратил. На это обернулись Рыжий и его старпом, и Рыжий что-то спросил у мальца, и тот ответил, потом вприпрыжку убежал к своему малолетке товарищу.       Вот оно — в академиях не учат рукопашному бою, и солдат дозора проигрывает пацану без роду и племени.       Сержант оскалился. Поднялся на ноги. Сфокусировал взгляд на Рыжем. С ними стояла еще одна фигура. Он ее сначала не заметил, потому что рядом с двумя пиратами в плащах она была почти неприметная. Женщина. Она, в отличие от Рыжего, стояла к палубе лицом и из-за фигур капитана и старпома могла видеть палубу. И его увидела. Сержант плохо видел, но взгляд на ее лице различил — испугалась.       Да, он такой. Сержант такой, он когда возьмется за оружие — страшный человек.       Рыжий тоже взгляд женщины заметил, обернулся. Бекман потянулся к ружью, но Рыжий поднял ладонь, чтобы не брал в голову. Женщина почти закатила глаза и с усилием отвернулась в сторону — туда, где начинало светать, сложив руки на груди и плотно обхватив себя.       Сержант потянулся к поясу, чтобы выставить оружие впереди себя. Рыжий вытащил Грифон крутым движением. Зазвенело в ушах.       — Шанкс, я прошу тебя, — этих ее слов должно было быть не слышно, потому что у сержанта в ушах звенело, и вообще сказала она вполголоса, но море часто играет злые шутки. А женщина была бы самой простой целью. Даже проще малолеток. Испугалась за себя. Ну что с нее взять.       Рыжий усмехнулся. Покачал головой, кивнув ему, сержанту, в знак того, что драке быть, но с ним. Но сержант никак не мог нащупать сабли.       — Шанкс, — снова позвала женщина йонко, и Шанкс, проследив за тем, как сержант шарит по поясу, обернулся на нее. Сукин сын. — Может достаточно?       — Достаточно что?       — Ты всерьез? Убьешь безоружного?       — А что тебя смущает?       — Безоружного, раненого. Того, кому уже драться не за что.       — И что?       — Я думала, ты выше этого.       Сержант так и не нашел сабли, и слова этой женщины до него медленно доходили. Безоружен. Ранен. И драться ему не за что.       До Рыжего тоже доходили. Он выше этого. Шанкс неопределенно покачал головой.       — Ты права, пожалуй. Я выше этого, я его не убью. Том, — он позвал юнгу, и тот обернулся, отдав честь. Достаточно вяло. За такое в академии дозора парня бы драить полы выставили, если бы не выпороли за неуважение к чинам. Шанкс указал двумя пальцами неопределенно, и юнга потянулся к поясу, снял с него кинжал и бросил капитану в руки. Рыжий вынул клинок из ножен, осмотрел лезвие.       И подал клинок женщине.       — Я не убью — ты убьешь.       Закурил его старший помощник, с мачты прыгнуло на палубу еще двое красноволосых.       — Шанкс, нет, — она не взяла.       Сержант видел, Рыжий подал клинок женщине, освободившиеся руки опустил, и левая его ладонь легла на рукоять его оружия.       Рыжий левша. Почему в Штабе не говорили, что Рыжий левша?       — Он или ты? — спросил Рыжий буднично.       — Я. — Он усмехнулся, покачал головой, мол, не сомневался, что на это она не купится.       — Убьешь его, и остальных выживших не трогаем, — сказал Шанкс, посмотрев на нее. Она бросила на сержанта короткий взгляд. Рыжий кивнул на сержанта Бекману. Потому что женщина его к этому моменту, видимо, сдалась.       — Шанкс, я не могу.       — Конечно, можешь.       Сержант не услышал, как к нему подошли сзади. Ударили под колено, он круто завалился вперед — снова в упор на руки, и его потащили за воротник, чтобы встал на колени.       Юнга пытался махом сбросить со своего клинка кровь, но она уже подсохла и не хотела сходить, и он мало внимания оказывал экзекуции, которой сержант стал объектом.       — Пистолет? — спросил снайпер, когда закончил заряжать свое оружие. Как будто женщина удержит в руках пушку, которой стрелок палил. Предлагал, как мороженое на завтрак, но она не успела ответить.       — Клинком, — сказал он. И она тяжело и глубоко выдохнула. Подняла глаза к небу, и Рыжий усмехнулся. Эта сцена притянула внимание. Кто-то на носу корабля спустился по лестнице, чтобы посмотреть. Человек позади него, который поставил его на колени, произнес.       — Советую брать в артерию. Ну ты знаешь. Быстрее всего.       Сержант сплюнул кровь на пол и поднял глаза на женщину. Она держала клинок одной рукой за рукоять, другой касалась лезвия, как будто сомневалась, какой оно длины.       Шанкс, опустив ладонь ей на плечо, наклонился над ее ухом. Произнес едва слышно:       — Советую не дать руке дрогнуть. С ножом в горле умирать мучительно. Но это теперь твоя проблема.       Он ее почти целовал, но ее остекленевший замерший вид и то, как она руками перебирала клинок, давало понять: рука ее дрогнет. Сержант попытался дернуться. Может, напасть на того, что позади него — он его убьет, и женщине не придется марать руки. Но Шанкс поднял на него взгляд, и у сержанта остыла кровь и онемело тело и он только шатнулся вперед и на большее его не хватило. Перехватило дыхание.       Во всех академиях учили, нельзя верить пиратскому слову. Оно скользкое, обманчивое, пираты водят за нос и ищут лазейки, и их кодексы и принципы строятся на лжи. Сержант ставил на то, что живых больше нет. Кому Шанкс был намерен сохранить жизнь — вопрос. Но женщина ступила вперед. Бросила короткий взгляд на пирата позади сержанта, как будто в нем искала поддержки. Но он ни слова не сказал. Юнги притихли. Стрелок уперся о пистолет подбородком, чтобы посмотреть. Рыжий стоял с видом, будто изучает поведение птиц, и над морем за несколько секунд до рассвета стало так тихо, что, казалось, солнце всходит громко.       А потом все сразу — клинок в горле, и крики женщины, испугавшейся брызнувшей крови, и хрипы, когда было невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть, и судороги по телу. И лужа крови сержанта растекалась по палубе, когда он исходил в тяжелой конвульсии из-за того, что клинок задел связки и не полностью вскрыл артерию, и женщина плакала в истерике, когда Хонго потянул ее под локоть, чтобы поднялась, и небо проливало в море кроваво алый рассвет, и Рыжий, когда она без поддержки под руку свалилась с ног на палубу, перед капитаном, произнес:       — Теперь выживших нет.       03 силой или угрозой силы       — Не заставляй брать силой, солнце.       Шанкс давно говорил, что ей место в казино. Ей было без разницы, она отвечала только, что не Шанксу решать, где ее место. Это вызывало тишину, такую, в которой его команда ждет, проглотит он это или нет. Или она искупается в море, или сама под дулом пистолета стрелять беззащитного, или Шанкс уже решится просто сам отвесить ей по лицу.       Говоря, что ей место в казино, Шанкс имел в виду этот город мечты в море, и Гилдо конечно очаровал ее и объял заботой, и опекой, и покровительством. Она и Рыжим показалась — просто чтобы знали, что ее кислое лицо всегда с ними. Уничтожила в карты эту проститутку, которая стелилась перед ними по указу своего босса, хотя Бекман просил не играть. Шанкс сказал, что ей место в казино, не потому что ей идет золото. А потому что она карты считает. И вот пожалуйста. Банк сорван, Шанкс просит Бекмана не воспаляться по поводу того, что она нарушила запреты, а она тасовала карты нога на ногу и не то что бы не замечала, что команда поголовно с ее рук глаз не сводит. Как тяжесть золота на браслетах замедляет движения, как туфли на тонкой лодыжке кажется вообще не должны держаться, и как она сидит в тряпочке из шелка, будто бы несколько месяцев не видела в кошмарах ничего кошмарнее изнасилования. Нет, этого с ней не произойдет. Шанкс может сколько угодно пытаться объяснить ей на пальцах пиратские принципы всеми способами воспитания, которые ему известны, но их же принципы не дают — по какой-то причине — и пальцем тронуть ее голую кожу.       И в тот же вечер она покинула игровой зал, и Гилдо поставил как всегда безупречный ужин, а вечером в ее комнате оказался Шанкс. Один. Она увидела его в кресле и ожидала, например, официальную благодарность за сотни миллионов выигрыша в счет долгов его снайпера, или на худой конец предостережения не провоцировать Баккарат, особенно не компрометировать ее перед лицом Гилдо, но получила другое.       Шанкс кивнул на дверь, чтобы она закрыла ее плотно, и когда она уперлась о нее спиной и щелкнул замок, поставил ее перед фактом: она окажется в его постели.       Переждав долгие несколько секунд, чтобы не вспылить и не сказать ему все, что она думает сразу, она долго смотрела ему в лицо. Похоже, все-таки методы Шанкса научили ее держать язык за зубами. Не сломали окончательно, может быть, но вот она уже не говорит ему с лыбой во все лицо, что он шут ебаный и его поганые предложения она в гробу видала или в его случае на эшафоте, куда им всем поголовно дорога, кроме, может быть, Джерри.       Его ладонь легла на талию, и хотя она очень хотела отступить, отступать стало некуда. Шанкс опустил глаза — чтобы рассмотреть детали декольте и как его ладонь скользит по шелку платья к груди.       Не говорила. Нет, стояла, поджимала губы, и Шанкс наслаждался каждой секундой, когда может слушать ее молчание и смотреть на ее голые плечи. А потом вспомнила золотую мысль из коллекции: хуже уже не будет, так что почему бы и нет. И вот и произошел диалог века:       — Шанкс, — как же тянет в улыбки сладкие и беспечные, как жизнь, когда она говорит то, что требует гордость. — Все твои предложения поганые я в гробу видала. — Ему смешно, он улыбается. Потому что он не ждал другого. — Или в твоем случае на эшафоте, куда вам всем поголовно дорога, кроме, может быть, Джерри.       — Не заставляй брать силой, солнце.       Брать силой. Она давно знает, что ему сопротивляться без толку. На Ред Форсе было бы некуда бежать. А здесь, даже если броситься в город, то как далеко? Шанкс даст бежать ровно столько, сколько его это будет забавлять, потом скрутит руки, вернет на место, и там наизнанку вывернет.       Но до «брать силой» еще не доходило. До «брать» вообще. И она остановила его руки за запястье, когда Шанкс был намерен обвести ладонями ее грудь. Как ни странно, он ладони остановил и посмотрел на нее.       Он остановился только из любопытства.       — Что это значит?       — Это значит, — он посмотрел на ее руки, остановившие его запястья. — Что если ты будешь сопротивляться, это ничего не изменит. Так стоит ли сопротивляться? Сдайся по своей воле, я тебе обещаю, тебе сразу станет легче жить.       Она попробовала осторожно надавить на его руки, чтобы он опустил их ниже. Так он держал их на ребрах и почти касался груди. Но она могла на его руках повиснуть, как на перекладине. Без толку.       — Шанкс, силой или угрозой силы — это одно и то же, ты понимаешь?       Он поднял на нее взгляд. Удивленный. Как будто искренне открытый объяснить ей то, чего не понимает она.       — Это не одно и то же, — сказал он. Сорвалась насмешливая ухмылка, и Шанкс потянул руку к ее лицу. Провел пальцами по подбородку, и ей пришлось прекратить отрицательно качать головой.       — Это одно и то же Шанкс, и то и другое — это не «по своей воле». — Она едва сдержалась, чтобы не отстраниться, но пришлось снова брать его руку. Она убрала ее от лица, и Шанкс позволил. Снова нашел место на талии. Улыбался. Ее почти трясло. Как она говорила ровно — большой вопрос. — Под угрозой — это не по своей воле.       — Да, — согласился он. И улыбался, дьявол.       — Это одно и то же, — повторила она осторожно. Это прямо следовало из предыдущего, вытекало самым логичным образом, а она вместо того, чтобы это утверждать, спросила. Спросила пропавшим голосом, опустившимся до шепота, и Шанкс слышал все ее интонации и за ними и охотился, и их и впитывал, как солнечный свет или воду. Они определенно составляли его жизненную энергию или доставляли ему удовлетворение самого грязного толка.       — Это не одно и то же, солнце, — произнес он. — Ты бы не хотела, чтобы я взял силой, по двум причинам. — Он посмотрел на ее руки, и она инстинктивно их одернула. Шанкс, усмехнувшись, развел руками. Наконец-то перестал ее касаться. — Первая — тебе будут не к лицу последствия. Вторая — если пираты берут силой, то достается каждому. Кроме, может быть, Джерри.       Она смотрела на него и, кажется, пошатывалась. Остолбенела, замерла. Забыла дышать. Шанкс смотрел на нее, дожидаясь. Могло бы сойти за чуткость, не считая того, что он наслаждался каждым моментом, он чувствовал тахикардию в ее запястьях, видел ком в ее горле, он знал, что она не плачет только потому что на ресницах тушь.       — Так подумай, ты хочешь заставлять меня брать силой? — спросил он.       — А ты хочешь, чтобы я дала позволение? — спросила она. Шанксу не нравилось слово позволение в этом контексте. — Ты хочешь, чтобы я согласилась быть твоей персональной шлюхой ради безопасности от тебя же и от людей, которым ты приходишься капитаном?       — Ни одна шлюха не ходила на Ред Форсе, — сообщил между делом Шанкс. — Твое позволение мне не нужно.       — Да, мне Бекман говорил, — она его почти перебила.       — Поэтому то, что я об этом говорю, это жест доброй воли, солнце.       Она отступила. Номера огромные, отступать можно. Это без толку с точки зрения практического смысла, но это очень важно с точки зрения символа. Если будет стоять выбор между бегством и ролью шлюхи безродного подонка с пиратского корабля, она будет выбирать первое. Она бы сказала вслух, но прикусила язык. Шанкс поднял брови.       — О чем думаешь?       — Ты сукин сын, — сказала она. Шанкс неопределенно повел плечами, улыбка на его лице стала немного слабее. А ей другие слова не шли в голову, пусть хоть рот ей с мылом прополощет, это уже пройденный этап. — Ты сукин сын плавать ради свободы воли и теперь не оставлять мне выбора.       — Но я оставляю тебе выбор. То, что есть лучший и худший исход — и есть выбор, солнце.       Ее почти охватил гнев, и она бы потянулась разбить вон ту бутылку шампанского, но Шанкс смотрел на нее неотрывно, и ее силы воли хватило только на еще один короткий шаг назад. Его спокойный, почти ласковый голос внушал чувство тревоги, непроглядной паники. Это хуже, чем терять сознание от королевской воли. Тогда просто больно.       — Я оставляю тебе выбор, больше того, солнце, я не призываю дать ответ сейчас. Мы будем на Гран Тесоро еще девять дней. У тебя время — до отплытия.       Все ее слова ничего не значили.       Все ее слова ничего не значили без ее молчания, без ее скривленных губ, без ее метких взглядов. Она выигрывала в покер, и она ничего не говорила — вот это значило все. Она вонзала нож человеку в сердце и не произносила ни слова. Ничего красноречивее ее молчания не было. А слова ничего не значили. Шанкс давно ловил себя на мысли, что ему нравится, как она говорит, и содержание идет мимо его ушей. Как музыка без слов. Слова ничерта не значили. Она заламывала пальцы, втирала мыло в руки до крови, ходила с воспаленными глазами, качала ногой, закрывала шею и плечи рубахой, пила кофе чернее их флага, морщилась от рома, кусала губы от вина. Шанкс давно замечал в ней не слова.       А на Гран Тесоро оставались сутки, когда он выигрывал в карты за общим игральным столом. Могли бы играть в ложе, куда их тащила Баккарат, и в Баккарат было много соблазнительного, но она не понимала слишком многих вещей.       Какого дьявола им играть в ложе, если тут целый город людей?       Бекман поднимал ставки, вынуждая пирата из новичков выложить еще сотню — а где еще он сыграет с йонко за одним столом и выиграет, а пасовать в таких случаях просто некрасиво. Бекман чертила играет хорошо и Шанкс проигрывал ему время от времени, но не теперь. Шанкс не поднимал карт, не проверял ставок, не участвовал в маховике блефа, который крутился за столом, и остался со всеми деньгами в центре стола, когда чуть не вздрогнул.       Женские руки. Тонкие женские руки. Опустились ему на плечо. Шанкс должен был знать, что к нему подходят со спины, потому что он четыре десятка лет в море и он чувствует птицу за сто миль, но эта женщина — она могла просто отплыть с Гран Тесоро, и он бы не заметил. И не заметил, как она подошла к нему со спины. Только когда ее локти опустились ему на плечо, заглянув из-за его спины на стол, он обернулся и увидел ее.       Она ничего не сказала. Выпрямилась позади него. Шанкс посмотрел на нее. Стояла с совершенно спокойным видом, как когда размазывала Баккарат, не имея никакой удачи, по столу, как малолетку. Она посмотрела на него.       Ее молчание говорило все. Она здесь, она стоит от него по правую руку, она не садится за стол и не смотрит на Баккарат, она здесь за ним. Пришла за тем, чтобы по своей воле пойти у него на поводу. Сдалась. Сдалась окончательно. Молча. И не удостоила его ни одним словом. Так, как будто между ними это понимание сто лет, как будто она всегда так делала и Шанкс всегда так делал, и ни у кого за столом не должно было возникнуть идиотской мысли, что им двоим нужны слова.       Шанкс почувствовал, как ему стало глубоко плевать, что он выигрывает, что он оставит кучу денег, если уйдет. Стало глубоко плевать, и его потянуло в улыбку, потому что ему сдавалась женщина, клявшаяся ему в лицо, что она никогда.       Потому что ее слова ничего не значили.       — Пас, — сказал он и поднялся из-за стола. Смерил ее взглядом. Она должна бросаться в слезы при его виде, она должна его ненавидеть, она должна молить о пощаде, а когда он отворачивается просить всех богов, чтобы его забрала смерть, но она молчала. Она не отступила, не шагнула прочь, не отвела взгляда, не выдала страха, не показала злобы.       Шанкс провел ей ладонью по талии, и тогда она поддалась, шагнув туда, куда он ее направил. И тонкий шелк давал почувствовать весь соблазн мягкости ее кожи и изысканности ее форм, и Шанкс на секунду подумал, может, это не она ему сдалась, а он ей? Это не она ляжет в его постель, потому что он ее вынудил, это она позволит ему лечь в ее постель, потому что она отступила. Шанкс будет должен ей по гроб жизни за это позволение. Это Шанкс будет должен просить у нее пощады. Когда они вошли в комнату и Шанкс заставил ее обернуться к себе и отступать спиной назад, пока он ведет ее двумя руками за талию, она смотрела на него, и ничто не выдавало то, в каком она положении. Кроме может быть одного.       Она сглотнула. В этом движении у нее на шее — весь ее страх, в этом — дрожь ее коленок и холод ее рук. Шанкс усмехнулся. Она просто хорошо играет в покер.       — Ну не бойся, — произнес он. Да, определенно. Она не юнга, который привык подчиняться приказам, она не часть команды, ее воля ему не подчиняется, хотя она стоит здесь и не сопротивляется тому, как он наклонился к ее шее, где заметил единственный до сих пор след ее страха. От нее пахнет духами. От ее шеи пахнет духами, и Шанкс знал в своей голове, что она должна пахнуть как-то так — не сладко, не фруктами, и не цветами. Чем-то терпким, как вино, чем-то горьким, как дым, чем-то, что он не может назвать словами, но о чем давно фантазирует. Шанкс закрывает глаза, касаясь кожи губами. Целует сантиметр за сантиметром, пока она медленно задирает подбородок.       Она ему не подчиняется. Она не следует приказам. У Шанкса нет права ей распоряжаться. Все, что он может, — это просить.       Он усмехнулся ей в шею. Да, где-то здесь, где бьется жилка под кожей на шее, где-то здесь. Он отстраняется, на губах останется ее запах, он заполняет голову и мысли, и он и раньше замечал за собой, что не может не думать о ней, а теперь он достал до этой шеи губами и все стало неважно.       Он провел пальцами по ее подбородку. Она медленно выдохнула. Смотрела на него. Он хотел эту женщину каждый божий день. Касаться ее кожи с ее позволения. Чувствовать ее дыхание, слышать биение ее сердца. Он хотел ее вопреки собственным обещаниям, как запретный плод, как самое большое сокровище, он хотел ее как хотел в море, как хотел пить, как клинок хотел крови. Ему спирает дыхание, как если стоять малолеткой на бушприте и в первый раз понимать, что все море тебе предоставлено, но оно убьет тебя как котенка. Ты изобрел паруса и корабли, ты придумал навигацию, выучил звезды, запомнил течения и рифы, и ты можешь покорить океан, но все это ничтожно перед тем, что море затопит тебя с головой и похоронит под песками дна, если захочет. Море позволяло ему быть живым до сих пор.       — Я прошу тебя, — сказал Шанкс негромко. Усмехнулся этим словам из своих уст. Ни одна женщина этого не слышала. Ни один человек этого не слышал. Это были ужасные слова, и их можно было произносить только перед чем-то всесильным и непозволительным. Она клялась ему, что никогда, а он клялся ей, что ее позволение ему не нужно. И что теперь?       Эти слова ее не удивили и не насторожили. Ему нужно ее позволение. Она отступила еще на шаг — не в бегстве, к постели. Ее слова ничего не стоили.       — Я прошу тебя. — Он провел ей вдоль живота, обвел грудь руками, не поддавшись на ее соблазнительность — мог бы смять плоть в руках, как то, что ему уже принадлежит, но он здесь просит позволения. — Пожалуйста, — он спустил бретели ее платья с плеч, и она повела ими так, что платье само освободило ее грудь и руки, свисло с живота и требовало быть расстегнутым. Шанкс усмехнулся, следующее слово едва смог заставить себя произнести, и голос провалился в полушепот: — Пожалуйста. Пожалуйста.       Склонился целовать ее ключицы, и, когда она подалась на него, следуя за его мольбой, иначе не скажешь, он смог освободить ее от платья, расстегнув молнию до низу. Оно обвалилось ей под ноги, ее тело коснулось его, обнаженное. Но не это было важно. Ее руки обвили его шею. Когда он произнес:       — Пожалуйста, — едва заставив себя оторваться от ее кожи для этого, она запустила пальцы ему в волосы. Шанкс потянул ее на себя, она легко оказалась в его руках. Легкая. Проще, чем держать в руках клинок.       — Скажи еще раз, — сказала она. Негромко. Может быть, Шанксу вообще померещилось. Но ее ладони обвели его щеки, и, оказавшись у него на руках и выше него, она требовала. У нее было право. У Шанкса — нет.       — Пожалуйста, — она наклонилась его целовать. Наклонилась его целовать как скромное поощрение его смирения перед ее величием, а не как потакание его велению и капитанским приказам.       Шанкс не понял, где просчитался. Где он сломался как капитан, как он нарушил собственные правила, когда он оказался в ситуации сидеть перед постелью на коленях и целовать ей лодыжки, пока она не позволит подняться выше. Шанкс помнил, как она заставила его считать, пока он не пройдет поцелуями всю вереницу от косточки на лодыжке, где остался след ремешка ее туфель, до самого низа лобка, где она не позволила целовать, пока он снова не повторил. Возможно, многократно:       — Пожалуйста.       Шанкс тянулся к ее рукам, когда она его останавливала, потому что что у него еще оставалось? Следовать любому ее указанию, пока она не позволит взять то, чего он хочет. И даже когда позволит, когда Шанкс не оставит ей выхода, кроме как тянуться к нему и прогибаться под ним и, шипя сквозь зубы, сминать простыни в кулачках, пока Шанкс сжимает ее запястья, — даже тогда она не остановит его, что ей больно, она не попросит остановиться, когда ее ноги задрожат от изнеможения.       Она позволит ему взять все, что он хотел, но это все будет ничтожно, потому что она заставит его взять столько, сколько она хотела. Она заставит его желать еще больше. Она позволит ему вылизать на ее ляжках все следы ее изнеможения, она вынудит его долго целовать все следы у нее на бедрах, оставшиеся от того, что он забывался, что держит хрупкое женское тело, а не клинок, не шлюху, привыкшую к амбалам в порту.       И у нее после этого будут силы подняться с постели и ходить в его плаще, пока он просит ее вернуться, и она будет курить сигареты Бекмана, сидя на стуле обнаженная и в плаще, а Шанкс будет лежать в постели, смотреть в потолок, и думать о том, что он идиот.       Он думал, что он хотел ее как достижение, как месть или как веселье. Чтобы один раз сорвать плод и с тех пор иметь его как трофей и больше не возвращаться, исполнить перед ним свои обещания и забыть. А теперь выходило, что он хотел ее как море, как свет и как жизнь. Он будет хотеть ее постоянно, и она будет иметь над ним неограниченную здравым смыслом и законами природы власть. Его власть как капитана ограничена пиратскими принципами и кодексами, традициями и личным уважением. А ее власть как власть жизни, света и моря ничем не ограничена. Она растет соразмерно его желаниям, она поглощает соразмерно его беспомощности, и она безнадежна и бездонна, как его вожделение.       Она им владеет и распоряжается, потому что она владеет всем, чего он может желать. А его капитанские звания, его идиотские титулы, его бесполезная физическая сила и всемирная слава — также ничтожны и проходящи, как синяки у нее на бедрах.       Шанкс, глядя в потолок, рассмеялся безнадежности его положения. Она тушила сигарету в стакан и, кажется, не видела в ситуации ничего смешного.