Господин консильери

      Имя Кенго Морияма в Америке известно каждой дворовой собаке. На бумаге — руководитель международной торговой компании, а на деле — глава преступной империи. Чем Морияма занимаются на самом деле — наркотики ли, оружие, торговля людьми или всё вместе — не знает никто, кроме входящих в ближний круг. Таких — пересчитать по пальцам одной руки и то, скорее всего, даже останутся лишние. Но, несмотря на скрытность дел, отсутствие шума, имя Кенго Мориямы нагоняло страху. Наверное, всё же скрытность играла роль. Никогда не знаешь, что ждать и за какой прокол вспорят брюхо.       Кенго руководил своей империей много лет. Отец с рождения готовил его вести дела и всю жизнь повторял, что однажды он займёт его место так же, как он сам занял место своего отца. Культ семьи в Японии — дело такое. Никто, кроме семьи, дел не касается, слово женщины вес не имеет, всё для семьи и ради семьи. Кенго рос в этом, но всегда мыслил иначе, чем его отец. Он не спорил, всегда соглашался и ждал. Ждал, когда примет все дела, чтобы повести бизнес иначе.       Ему не нравилось сидеть в Японии, где всё уже давно поделено между кланами. Шаг влево, шаг вправо — потенциальная провокация к войне. Войн Кенго хотел меньше всего. Это его предки убивали за территории, за статус и власть. Он — нет. Считал, что словом можно добиться куда больше, чем бездумным кровопролитием. Морияма смотрел на запад. Туда, где казино, наркотики и тупая полиция, которая на восточном побережье находится под контролем мафии. Кенго видел в этом возможность. Возможность прибрать к рукам большой кусок. Пусть америкашки и итальяшки грызутся между собой, а он построит свою империю на пепелище.       Когда в 1985 году Кенго перевозил бизнес в Штаты, Ичиро было пять лет. Мальчик, как и когда-то Кенго, готовился вести дела вместе с отцом, чтобы однажды возглавить империю. А вот второй сын Кенго, Рико Морияма, был отдан дяде, Тэцудзи, чтобы впоследствии войти в команду «Вороны». Команда первого дивизиона была отличным прикрытием для встреч и приносила неплохой доход. Кенго было плевать на экси. Бегают они там что-то со своими палками ну и ладно. Проблем не доставляют, ну и чёрт с ними.       Обосноваться в Нью-Йорке было сложно. Никто не хотел делиться с какими-то невесть откуда взявшимися японцами. Но Кенго бы не был сыном своего отца, если бы не снёс пару десятков голов. Снёс бы куда больше, если бы не умел говорить так, чтобы действительно слушали. Множество встреч и переговоров, насилие, предатели, наркотики, купленные копы, взятки, убийства… Кенго не чурался ничего, лишь бы установить власть и стать тем, кто он есть сейчас. Порой он оглядывался назад. На всё, что произошло за эти годы. Вспоминал и думал, как сложилась бы жизнь, если бы у него не получилось. Да никак. Да, в Японии всё ещё был какой-то бизнес, дом… Но как он мог вернуться после провала? Не вернулся бы. Тут либо прогрызать себе путь, либо сразу пулю в лоб.       Сейчас имя Кенго Морияма знала каждая дворовая собака. Каждый уличный барыга, так или иначе, принадлежал ему со всеми потрохами. Странно встретить человека, не слышавшего про Морияма. Для одних он — кошмарный сон, для других — один из богатейших людей США.       Любой шпане лучше держаться подальше от до блеска отполированного Мерседеса, особенно, если он припаркован возле самого дорогого ресторана города. Особенно, если рядом курят два здоровенных амбала. Да, городишко не очень, и Мерседес выделялся, как бельмо на глазу, но это и должно было насторожить. Отвадить, отбить всякое желание лезть, но только не у одного белобрысого мальчишки в надетой набекрень шапке. Увидел возможность и полез. Может, оценивал риски, но голод был сильнее здравого смысла.       Здоровяки у машины курили и о чем-то разговаривали. У обоих на руках — поблёскивающие часики, которые смогут обеспечить их с братом едой как минимум на пару месяцев. В карманах, естественно, бумажники. Буквально золотая жила.       Мальчишка аккуратно, чтобы не заметили, на полусогнутых, подкрался к здоровякам. Вот балбесы. Ничего не видят и не слышат. Ещё одни обчищенные его руками. Колотилось ли от волнения сердце? Ни разу. Страшно? Ничуть. Может, стыдно? О нет… Воровство ради наживы — плохо и низко. Как единственный способ выжить — не так грязно.       Как будто его не было видно. Как будто здоровяки так увлечены разговором между собой, что не замечают, как ручка тянется к карману пиджака. Кто-то другой, может, и не заметил бы. Но не люди Кенго Мориямы.       — Мелкий крысеныш, — с ухмылкой протянул мужик, из кармана которого всего секунду назад мальчишка вытянул кожаный бумажник. Протянул, поднимая его за эту самую руку, всё ещё сжимающую добычу. — И что, по-твоему, ты делаешь?       — Пусти, сука! — грозно ответил мальчишка, чем вызвал хохот у здоровяков.       — А крысеныш-то с зубками, — рассмеялся второй, прикуривая сигарету. — Пусти его, Бо.       Бо поставил его на землю, но руку не отпустил. Мальчишка дёрнулся, пытаясь вырваться, но держали его крепко.       — Это я, пожалуй, заберу, — сказал Бо выхватив бумажник. — А ты, — он чуть тряхнул мальчика, заставляя посмотреть на него, — только попадись ещё раз нам на глаза. Знаешь, что…       — Знаешь, что обычно бывает с ворами?       От голоса, раздавшегося за их спинами, здоровяки вздрогнули.       — Господин Морияма, — проговорили они, вытянувшись по струнке. Мальчишку дёрнуло вверх. Рука больно хрустнула.       — Так ты знаешь, что обычно бывает с ворами?— повторил свой вопрос мужчина.       Мальчик смотрел на него сквозь выбившиеся из под шапки волосы, насупившись. Мужчина — Господин Морияма — стоял в паре метрах от них. В длинном чёрном пальто, отделанном мехом. На руках, покоящихся на набалдашнике трости, сделанном в форме головы змеи, чёрные кожаные перчатки. Тёмные волосы, зачёсанные назад, поблёскивали сединой, в ушах — серьги с большими камнями. От него исходила уверенность. Сила, которую мальчик чувствовал каждой фиброй. Именно от него, а не от ещё двух здоровяков, стоявших за спиной. Но он не боялся. Хотя, наверное, стоило. После всего, что с ним произошло, гнев этого человека — не так страшен.       — Им отрубали руки, — ответил он, шмыгнув носом.       Ответ вызвал у Господина Мориямы ухмылку.       Смело. Не ответ — тон. Его пытались обокрасть много раз. Но никогда — ребёнок. Он видел многих. Но никто из них не держался так смело, как этот мальчишка.       Трость по асфальту — стук, стук. Звонко. Кенго осмотрел маленького вора. Тот не отвёл взгляда ни разу. Смотрел на него тёмными глазами, будто бросая вызов. Всему миру в его — Кенго — лице. Ухмыльнулся, опустился на корточки, всмотрелся в лицо мальчика. В ссадинах, вымазанное грязью. Но от него не пахло отчаянием.       — Как твоё имя?       — Эндрю, — шмыгнул он носом. — Эндрю Миньярд.       Понял — лучше не врать. Да и не хотелось. Вот копам — да, за милую душу. Они суки ещё те. А вот этот — нет. И пусть с охраной, пусть на дорогой тачке… Но он, как будто, был куда лучше всех копов, которых Эндрю встречал.       — И зачем тебе, Эндрю Миньярд — деньги? — мягко так, не осуждающе. Просто с любопытством.       — Надо. На еду. Чтобы жить как-то. — И снова — шмыг носом.       — Родители?       — Умерли.       Ну ясно. Бродяжка, который не хочет в детский дом. Либо слишком боится, что там будет хуже. Либо дело в другом. Кенго склонялся ко второму, ибо, как будто бы, страх совсем не про Эндрю Миньярда.       — Умерли, — повторил Кенго.       По-хорошему, сдать бы мальчишку копам. Ну или хотя бы отпустить, чтобы и дальше пытался выгрызть себе ещё один день. Но что-то в нём зацепило Кенго. То, как держался, как смотрел. Он напомнил Кенго его самого. Тот тоже замахнулся на то, где были мизерные шансы одержать победу. Морияма зубами вырывал то, что ему было нужно. И Эндрю — тоже.       — Я хочу, чтобы ты поехал со мной, Эндрю.       — Куда это? —нахмурился он. — Копам сдадите?       — Нет, — улыбнулся Кенго. — Я хочу, чтобы ты жил со мной. Очень уж ты мне напоминаешь кое-кого.       — Не поеду, — дёрнул Эндрю рукой, пытаясь освободиться. — Пусти!       — Это ещё почему? У тебя же никого нет.       — Есть, — процедил Миньярд, предприняв ещё одну попытку вырваться. — Брат. Я его не оставлю, ясно?       Губы Кенго дрогнули. Он кивнул каким-то своим мыслям.       — Садись в машину, Эндрю Миньярд. Поедем за твоим братом.       Он оказался на заднем сиденье с Господином Морияма. Двое — на передних сиденьях. Двое других — в автомобиле позади. Эндрю надеялся, что, услыхав про брата, Господин Морияма его отпустит. Плевать, он бы поехал с ним, лишь бы не попасть в службу опеки. Хуже чем то, как жил он и детского дома, быть не могло. Но у него брат, за которого он, Эндрю, несёт ответственность. Аарон точно без него пропадёт.       У них так всегда было. Эндрю всегда был старшим в семье. Даже, когда была жива их мать. Отца братья не знали. Возможно, это был кто-то из десятков наркош и пьянчуг, бывавших в их доме. А, может, и нет. Наверное, Тильда и сама не знала, кто их отец. Она никогда не была трезвой дольше пары недель. Всегда — решение взяться за свою жизнь, быть ответственным родителем. Через неделю-две — очередной срыв. И так все десять лет.       Эндрю быстро усвоил, что на мать не стоит надеяться. Что у них с Аароном всегда будут лишь они сами. Эндрю-то понимал и не верил песням Тильды о том, что она устроит им лучшую жизнь. А Аарон — верил. Он оттаскивал её на диван, когда обдолбанная Тильда падала, не дойдя до дома. Он всегда смеялся над её тупыми шутками. Всегда верил в то, что она взялась за голову. И всегда плакал, когда в очередной раз понимал, что ту выгнали с работы. Аарон ей верил, и Эндрю его не винил. Каждый раз успокаивал, а сам таскал из кармана Тильды наличку, пока её снова не погнали с работы.       Тильда всегда на чём-то сидела. Последние месяцы особенно. Она давно не работала, а Эндрю покупал еду и прочие вещи на те деньги, что таскал у матери. Она всё чаще злилась и орала. Била и крушила всё, что попадётся под руку. Доза нужна, а денег на неё — нет. А виноваты кто? Конечно, они. Орала, колотила. Эндрю старался утащить Аарона подальше от неё, но он не всегда был дома. А пару месяцев назад Тильда умерла. От передоза. Эндрю не было дома. Он выгуливал собаку женщины, что жила в паре кварталов от них. Она работала в продуктовом магазинчике и таким образом помогала мальчикам, ибо Эндрю наотрез отказался брать продукты просто так. Вернувшись, он обнаружил Аарона, обнимающего труп матери. Он орал так, что странно, как на крики ещё не вызвали копов. Эндрю еле его оттащил. Еле впихнул в глотку снотворное. Без него Аарон бы точно не успокоился.       Когда он уснул, Эндрю вернулся на кухню. Тильда валялась в луже собственной блевоты. Нос — в порошке. На столе — ещё пара дорог и зиплок с таблетками. Его самого чуть не стошнило. От омерзения. От ненависти к той, что сдохла в собственной кухне. Возможно, даже на глазах у собственного сына. Жаль её? Ничуть.       Чтобы выволочь Тильду на задний двор, Эндрю понадобилось около двух часов. Чтобы выкопать могилу — около шести. Он уже падал от усталости, из мозолей текла кровь, а злость не давала сил работать лопатой и дальше. Аарон проснулся глубокой ночью. Вышел на улицу и увидел брата, сидевшего на земле. Он был с ног до головы вымазан грязью. Найдя вторую лопату, Аарон тоже начал копать. Копал и плакал.       Закончили они под утро. Оба устали так сильно, что сил держаться на ногах не было никаких. Они сидели на траве перед земляным холмиком. Эндрю чувствовал лишь пустоту. А Аарон — плакал. Тихо так, беззвучно. Слёзы просто лились. Да, возможно, Аарон был привязан к Тильде больше. За какие такие заслуги не ясно, но факт оставался фактом. Какой бы ужасной матерью она не была, Аарон всё равно будет скучать. Хотя оба они понимали, что без неё будет лучше.       Эндрю заботился об Аароне, как мог. Воровал, выгуливал собак, помогал той женщине в магазине. Делал всё, чтобы они не померли с голоду. Он смертельно уставал. Постоянные мысли о том, где бы достать денег, и школа, куда они продолжали ходить, чтобы не вызвать вопросы службы опеки, отнимали все силы Эндрю. Но он не мог подвести брата. Они сами — всё, что есть друг у друга.       Эндрю всегда нёс за него ответственность. Как-то так сложилось само собой. И все его мысли, пока он ехал до дома, были лишь о том, что он скажет Аарону и как убедит его поехать.       — Нет, — сказал Эндрю, — когда люди Кенго хотели первыми войти в дом. — Я сам. Подождите тут.       Морияма поражённо выгнул брови. Чем дальше, тем интереснее. Ну, раз хочет сам, пусть. Кенго чуть подвинулся на пороге, махнул рукой в сторону двери, позволяя мальчику войти в дом. Дверь за ним закрылась, Кенго закурил.       Дверь открылась вновь через несколько минут, а на порог вышли два абсолютно одинаковых мальчишки. В одном из них Кенго без труда узнал Эндрю. Не по одежде. По взгляду. Взгляду взрослого человека, пережившего столько, что многим и не снилось. Эндрю крепко держал брата за руку. А тот — сжимал потёртую сумку, набитую чем-то.       — Мы только попрощаемся, — сказал Эндрю и повёл брата на задний двор.       Остановились они у пустого глиняного горшка. На нём Кенго разглядел надпись: мама. Ну, это кое-что объясняло. И поражало.       “А им всего десять”, — промелькнуло в голове Мориямы. Всего десять, а будто несколько жизней за плечами, годы борьбы и боли. У Эндрю. У Эндрю, что сжимал руку брата, пока тот что-то бормотал. У Эндрю, что потянул близнеца за собой прямо к Кенго. К неизвестности, но чему-то, несомненно, лучшему чем то, что было сейчас. Что угодно лучше, чем ничего. Что бы не ждало их там, куда катил дорогущий автомобиль, они есть — и всегда будут — друг у друга.       У них есть только они сами.       Как истина.       Клятва.       Кенго ждал вопросов. Всю дорогу до Нью-Йорка, все три часа, что они ехали. Он ждал, что Эндрю будет спрашивать о работе, доме… О чём угодно. Но тот молчал, лишь изредка шмыгая носом. А ещё он что-то иногда шептал брату, Аарону, который, вцепившись в сумку, смотрел в темноту за окном. Аарону было страшно, а Эндрю просто не привык бояться. За себя — нет. Но Аарону ничего не будет угрожать, пока он рядом. Кенго и его люди не пугали Эндрю. От Кенго исходила сила и мощь. Уверенность. Негласная и ясная. Что бы их не ждало там, куда катил автомобиль, Эндрю знал, что хуже не будет.       Ему даже удалось задремать. Открыл глаза — а автомобили остановились на освещённом фонарями дворике.       — Приехали, — обозначил Кенго.       Здоровяки с передних сидений уже вышли и открыли им двери — со стороны Аарона и Кенго. Дёрнув уголком губ, Морияма вышел из автомобиля. Эндрю подтолкнул брата, который, высунув голову на улицу, осматривал место, куда они приехали. В воздухе пахло цветами. Тихо. Эндрю понял, что они за городом. В городе таких домов — с фонтаном во дворе, с фонарями, торчащими из газона, с большими окнами, откуда лился мягкий желтый свет — не бывает. Только не в таких, в каком жили братья.       Эндрю потащил брата за Кенго к лестнице, на которой уже ждали те, кто ехал в другой машине. Один из них открыл дверь.       — Господин Морияма.       Мужчина в чёрном костюме, чуть поклонившись, подошёл к Кенго, чтобы забрать трость и пальто. Взгляд его глаз скользнул по близнецам, но мужчина ничего не сказал.       — Желаете ужинать? Может, чай?       — Я — нет, а вот мальчишек нужно накормить, — он кивнул на братьев, стоящих на пороге. — Накройте в столовой через пять минут. Ичиро спит?       В руке Кенго появилась сигарета. Дворецкий достал из кармана зажигалку и прикурил мужчине.       — Молодой господин в библиотеке. Отказывается ложиться до вашего возвращения.       Кенго качает головой. Неодобрительно.       — Ладно. Скажите ему, что я жду в столовой. И подготовьте комнату для мальчиков.       — Слушаюсь.       И он, поклонившись, ушёл на второй этаж. По широкой лестнице с перилами из темного дерева. Всё здесь из такого дерева. Тёмное, контрастирующее со светлым полом и стенами, на которых выделялись чёрные широкие балки. С потолка холла свисала хрустальная люстра. Такая огромная, что Эндрю и Аарон с лёгкостью могли бы поместиться на ней вдвоём и ещё бы место осталось. Люстра горела десятками лампочек в форме свечей, отбрасывая причудливые тени.       Близнецы не вписывались. Ни в этот холл, где поместился бы весь их дом, ни в столовую с длинным столом, накрытым тёмно-красной, почти бордовой тканью. Они — в поношенной одежде, с грязью под ногтями — словно проказа. Не подходят. Выбиваются. Что-то не то. А Кенго будто и не видел. Не обращал внимания на то, как неловко братья ковыряли стейки и как несуразно в их руках выглядели хрустальные бокалы. Кенго курил и пил кофе. Этот день его вымотал. Переговоры, в которых одна сторона никак не хотела идти на компромисс и пыталась урвать побольше, дорога, ноющая нога — рана, полученная почти сразу, как только они прибыли в Штаты. Он очень хотел лечь спать, чтобы хоть немного отдохнуть перед новым днём. Ещё одним днём борьбы за право просто быть тут. Но он должен проследить, что близнецы легли спать, и познакомить их с Ичиро.       Теперь они — его ответственность.       Сегодняшняя ночь — проверка для них всех. Самое сложное. Бумажная волокита, оформление документом — проще простого. Но это — завтра. Сегодня — Ичиро с недоумением на лице и вопросами в глазах.       Кенго говорил коротко. По сути. Ставя перед фактом. Не позволяя сыну задать роящиеся у него в голове вопросы. Возможно, когда-нибудь, но не сейчас. Главе клана не задают вопросов. Даже — семья. Решения главы клана не подвергаются сомнению и не оспариваются. Так было при его отце и при отце его отца. Так было всегда. Но Кенго, став главой, внёс поправку. Клан = семья. А семья — не только кровь. Семья делает общее дело, где каждый имеет право слова и голоса.       Ичиро семьёй ещё не был.       Пусть Кенго и вырос в мире, где кровь и родство — всё. Выше, чем что-либо. Но он не хотел с этим строить свою империю. Сейчас все, кто его окружали, новый клан, — люди, не связанные с ним родством. Будь его отец жив… Даже страшно представить, что бы он сделал.       Ичиро уже пятнадцать. Новость он принял покорно. Пусть и с сотней вопросов в голове и со страхом где-то внутри. Страхом того, что отец однажды вышвырнет его так же, как Рико. Страхом того, что ему нашли замену.       Ичиро пятнадцать, и он прекрасно знал, в каком мире родился. Прекрасно осознавал, что Кенго, отправившись на переговоры или куда-то еще, мог запросто не вернуться. Они никогда не были — и уж точно не будут — отцом и сыном в том самом смысле, но Ичиро всё равно боялся. Больше не за Кенго, а одиночества. Он рос, окружённый охраной, кланом. Учителями, что приходили домой. Семья лишь на бумаге и словах. Лишь подобие. Друзья — книги и оружие, которым его обучали владеть с пелёнок. Ему твердили, что он станет следующим. Что когда-нибудь всё — бизнес, земли, клан — перейдёт к нему. Хотел ли он? Его не спросили. Долг, предназначение. Семья, чёрт тебя дери. В семью не прийти и из неё не уйти. Так почему он сейчас видел другое?       В доме всегда были люди, но в то же время он всегда был пуст. Но с появлением в нём близнецов всё изменилось. Семья не начинается и не заканчивается на крови. Клан = семья. А семья — не только кровь.