they are nothing but a deceived moth.

замёрзшие цветные стёклышки искрятся на солнце; узоры на них приобретают воистину чудесный вид : спирали, иноязычные буквы, цветы и звёзды. утопая в хрустящем, словно сотканным из снега в этом ледяном царстве, одеяле, Альва переводит внимательный взгляд с окна на синие стены комнаты. холодно. вместо белоснежных снежинок в углу комнаты сейчас больше всего хотелось бы увидеть траву.. Лоренц даже не знал, как она выглядит — вычитал только в книжках не по направлению, что должно быть, зелёная. хотелось бы взглянуть на неё хоть одним глазком, на цветы в ней, стало быть, ромашки. нет. они белые, как снег. но у них жёлтая серединка; значит, они как солнце в облачном северном небе — только чего он не видел в этом? оно ослепляет его серое лицо прямо сейчас, заставляя пробуждаться из одного кошмара в другой. его тюрьма требует надзирателя с каждым восходом до самого заката, порой и до поздней ночи, когда страшно завывает ветер и во все щели забиваются льдинки. поэтому Альва, поглощённый давно забытыми воспоминаниями, встаёт со своей постели и накидывает на плечи меховую накидку, такую же промёрзлую, как ковры под ногами. он проверяет ключи на своём поясе. это ключи от всех камер — мужчина интерпретирует их как жизни, которые подчинил себе, жизни, которые теперь от него всецело зависимы. они не хотят свободы — он не хочет их выпускать. холодно, но всяко лучше, чем холод снаружи этой каменной обледенелой крепости, где ещё остались глупцы, так и не подчинившие Лоренцу свою волю полностью. они тоже моли, как и те, которых он держит в клетке — Альва стучит по ней пару раз, заставляя усталых насекомых махнуть крылышками; убедиться, что они ещё живы — просто ещё не осознали этого. просто они пока лишь кружат около света — тюрьмы-колыбели — и не летят на него. но однажды они все прилетят к нему, продрогшие калеки, за источником тепла. и он поделится с ними, щедрый, попросив взамен только свою жалкую жизнь. надзиратель поднимает со стола тонкую книгу : самодельный свод правил, инструктаж, написанный скорее для него самого. он несёт в себе лишь пару пунктов, касающихся заключённых; всё остальное же — принципы работы с теплом и светом, с механизмом, который Альва однажды успел создать. — Хорошая работа, Лоренц! голос в ушах заставляет с рыком быстро оглянуться по сторонам; тяжёлое дыхание, ещё горячее, образовывает облачка пара. они струятся из-под чужой маски, и учёный сам себе напоминает дымящийся паровоз. — Я не знаю.. никакого Лоренца.. подхватывая посох, оставленный вечером у подголовья кровати, мужчина ударяет им о каменный пол. лампочка внутри коробки зажигается, на её свет слетается бледный мотылёк. Лоренц наблюдает за его полётом со скукой в глазах : это существо ещё не знает, во что ввязалось из-за своего желания жить. он хватает того за крыло и смотрит, как мотылёк барахтается в попытках выбраться, однако всё, что его ждёт дальше — вечное заключение.