Only time will tell

Земля методично сыпется сверху. Взмах. Лопата хватает горсть. Взмах. Содержимое падает на лакированное дерево. Взмах. Цикл неразрывен.       Леон отстраненно стоит рядом с новообразовавшейся могилой, центр внимания сводятся к дыре с гробом внутри. Новым, дорогим и точно по размеру покойника.       Его здесь быть не должно. Леона или того, кто лежит под крышкой, он не решил. Обоих. Или похоронен должен быть не тот, но жизнь обрывается всегда резко. В этом суть старухи с косой, от которой тяжело убежать.       Леон может сосчитать с десяток шрамов, которые могли стать последними в его жизни: на плече, спине, под рёбрами. От ножей, осколков, пуль. Но всё же похоронен сейчас не он, и рубашка, в которой Леон видимо родился, всё ещё служит верой и правдой.       Взмах. Горсть земли опускается на гроб. Взмах. Цикл продолжает повторяться.       — Вы его хорошо знали? — Голос женщины за спиной надломлен. Так не говорят случайные знакомые, поэтому Леон поворачивает голову, кивая. Никому не нужны философские рассуждения, кто кому друг. Человека больше нет.       Женщина роняет взгляд обратно на могилу. Земля почти достигает верха, и теперь не видно лакированной крышки, на которую так внимательно смотрел Леон. Опора теряется, а с ней расплываются мысли.       — Томми так редко говорил о службе и о своих друзьях, — женщина проглатывает слова, они теряются в тишине и методичном стуке лопаты, — оберегал нас от всего, что происходит, — утирает слёзы платком на всхлипе и зажимает им рот, чтобы заглушить рвущуюся боль.       И правильно Томми делал.       Едкая мысль пронзает остриём, но Леон тактично молчит. Разъедающее чувство внутри грызет и пробивает дыру.       В этой могиле точно должен быть Леон, не кто-то другой. Но у него лишь побитые рёбра и синяки по всему телу. Осколок, прилетевший от взрыва в Томми, на самом деле был предназначен другому.       В памяти наконец-то всплывает имя: Оливия Рейн. Картотека обновляется, будто пополняясь новой информацией в несуществующем досье. Положив ладонь на плечо, Леон негромко шепчет:       — Примите мои соболезнования. Он был хорошим человеком.       Героем. Но это вслух уже никто не произносит.       Земля хлопает последний раз, и люди расходятся. Леон слышит тихие рыдания на фоне, и разговоры сливаются в белый шум. Выбивается лишь один: рябь из детского голоса.       Девочка лет семи сидит на руках у дедушки, пока рядом, старательно улыбаясь, стоит та самая миссис Рейн.       — А где папа?       Леон успевает отвернуться до того, как услышит ответ, хотя именно он должен был дать его. Гул в голове становится громче, но что сказать он всё равно не нашёл бы.       Машина отдаёт приятным рычанием, когда заводится двигатель. В отражении зеркал ребёнок уже испуганно плачет. Ленточка с её волос слетает с порывом горячего ветра в жаркий день.       Гулкая мысль кусает: это похоже на день рождения, только всё наоборот.