Корни раздора

      Нисса не испугалась, увидев на простыне алое пятно. Еще бы, о его происхождении ей было известно с девяти лет. Ее мать была не из тех, кто все откладывает до особого случая и ждет подходящего момента для деликатных разговоров. И все же, для деревенской девицы, которой уже полгода как пятнадцать стукнуло, а она еще ни разу не пачкала тряпочку — событие значимое. Такое, что впору самую жирную свинью резать.       Аккуратно задрав подол рубахи, Нисса осмотрела свои бедра в темно-красных разводах. Зрелище не вызвало у нее отталкивающих чувств — кровь она и есть кровь. Ничего пугающего, если не больно.       Нисса слезла с кровати, потянулась и босая прошлепала к распахнутому чердачному окошку. Уже давно рассвело. Дядя снова пожалел ее и не стал будить до восхода. В разгар летнего сезона он работал до глубокой темноты, и Нисса никогда не ложилась спать, не дождавшись его возвращения.       Перед домом соседская ребятня палками гоняла их гусей. Бедные птицы истерически гоготали, хлопая крыльями. Нисса высунулась в окно, громко выругалась самым неподобающим девушке образом и пригрозила хулиганам кулаком. Те ответили ей не менее красноречивыми жестами и неприличными звуками, но демонстрировали это уже трусливо унося ноги. Они знали, как быстро она бегает. Да и с палкой обращается получше некоторых.       — Нисса! — раздался голос дяди снизу и от неожиданности Нисса подскочила на месте. — Ты встала, душа моя? Спускайся на завтрак.       — Да, Ангус! — нервно отозвалась она, — Уже иду!       Почему он все еще дома?       Нисса закусила ноготь, сильно устыдившись за свое ругательство, которое дядя наверняка слышал, раз тут же позвал ее вниз. Завтрак? Что еще за новости? Он никогда не готовил завтрак, ведь работа по кухне целиком лежала на ее плечах с тех пор, как умерла мама. Хоть Серые Боги и не наградили ее кулинарным талантом, но Нисса выполняла этот долг со всей прилежностью и упорством.       Вскоре Нисса рассудила, что стоять тут и гадать о причинах, заставивших Ангуса остаться дома — пустая трата времени и дядиного терпения. Она еще раз выглянула в окно и посмотрела на растянутые по небу рыхлые ленты облаков. Прошептала, улыбнувшись:       — Пресвятые Братья… А я ведь знала! Я говорила, что такая же как все! Ну, пусть теперь кто-то еще попробует заикнуться…       — Ниссавия!       Уловив строгие нотки в голосе Ангуса, Нисса живо метнулась к сундуку. Быстро сменив рубаху, натянула поверх нее затасканное домашнее платье и, преисполненная восторгом, побежала к лестнице.       — Ангус! — позвала Нисса, спускаясь по шатающимся перекладинам, — Ты не поверишь! У меня идет кровь! Я наконец-то стала женщиной!       Она с грохотом спрыгнула с последней ступеньки и повернулась лицом к дяде.       Как оказалось, Ангус был не один.       Потупивший взор и побагровевший до свекольного оттенка, он скрючился за столом, наспех накрытым остатками вчерашнего ужина. Нисса не дыша смотрела на мужчину, сидящего рядом с ним. А точнее, на повязку, закрывающую глаза незнакомца. Ангус неловко кашлянул в кулак и в комнате снова устоялась тишина. Нисса, не в силах прикрыть рот, застыла в ней как муха в киселе. Она мысленно молилась об одном — пусть этот человек окажется не только слеп, но и глух. Позор! Позорище! Как она могла так подвести дядю?! Ну что за идиотка!       Щеки жгло стыдом, от которого у нее судорожно поджался и заныл живот. Нисса почувствовала, как по ноге щекотно стекает теплая струйка. В один миг ее радость сменилась корчащими душу угрызениями, а равнодушие к виду женской крови — отвращением. Как гадко, как грязно! Слава всем Серым, что незнакомец сейчас не видит ее лица.       Или нет… У нее закололо кончики пальцев. Гость сидел к ней вполоборота, повернув и подняв голову так, как если бы смотрел ей точно в глаза. И Нисса не смогла выдержать этого навязчивого «взгляда». Прикрыла ладонью лицо, как всегда поступала, когда кто-то слишком долго и бесцеремонно пялился на ее врожденный изъян.       Мужчина поднялся из-за стола. Одет он был, как путник, прошагавший не одну сотню миль: залатанный плащ с прицепившимися шишками репья, выгоревшая рубаха с тругольником застарелого пятна от пота на груди, вытертые штаны и серые от пыли сапоги. Одна ладонь перевязана засаленной ветошью. Встав, неопрятный гость пошарил рукой по столу и, наткнувшись на стаканчик с медовухой, поднял его перед собой.       — Рад встрече, миледи. — он натянуто улыбнулся тонкими губами, словно гнул ими железо. — Что ж, по такому случаю предлагаю тост за женщин!

***

      Вишенка изо всех сил старалась не морщиться от полоски падающего на лицо света. Чувствовала — он смотрит и вряд ли продолжит это делать, если она будет кривиться как старуха. Наперебой кричали чайки, будто морские глашатаи. В прогнившем сарае нестерпимо воняло рыбой. Да и лодка, в которую они забрались, оказалась не такой удобной, как он обещал. Все тело затекло, хотелось вскочить и утянуть его за собой наружу на горячий песок, а потом в безмятежное, ласкающее море и любить друг друга и там, и там, снова и снова, день за днем…       Однако она не шевелилась, потому как знала — он уйдет. Стоит ей только открыть глаза.       Что-то щекотно коснулось ее губ. Она вздрогнула и выдала себя.       — Ты такая красивая, когда спишь. Я уже думал, что придется ехать, не попрощавшись.       Поцеловав ее в висок, он отодвинулся, насколько позволяло пространство внутри лодки. Их распаренные жарой и минувшей страстью тела неохотно отлипли друг от друга.       — Опять пялишься? — Вишенка якобы сонно причмокнула, и потянулась так грациозно и ловко, что снова оказалась в его объятиях и горячие ладони сами собой легли на нужные места, — А разбудить не пробовал, думальщик?       Он неровно вздохнул, когда она провела пальцами по его животу, но продолжить не позволил, перехватил руку и положил себе на грудь.       — Мне уже пора, Вишенка.       — Ну еще разочек, всего один, — она поцеловала его в соленое плечо и повернула лицом к себе, — Ты обещал, что до обеда ты мой.       — И обещание я сдержал. — он вывернулся и, ухватившись за края лодки, поднялся и перемахнул через борт, — Прости. Ты же знаешь, что будет, если я опоздаю.       Вишенка, обидчиво закусив губу, молча смотрела на его спину, где красными полосками отпечатались узоры от сетей, валявшихся на дне лодки. Шрамов среди них было почти не разглядеть.       И что, он вот так просто соберется и уйдет? Никаких слез, прощальных клятв, метаний и прочей чуши, которую она воображала всю минувшую ночь? Неужели наш плакса наконец-то научился держать себя в руках?       Томно вздохнув, Вишенка снова потянулась и повернулась на бок, подперев голову рукой. Ей хотелось выглядеть соблазнительно, но телу никак не удавалось расслабиться, от чего она чувствовала себя деревянной куклой.       — Даже и не спросишь? — с загадочной улыбкой поинтересовалась она, пока он одевался.       — О чем?       Вишенка фыркнула, закатив глаза.       — Ой, да перестань. Ты все понял. И можешь расслабиться и не делать вид, что тебе все равно.       — А для чего мне делать вид? — спросил он, завязывая рубаху.       — Для того, чтобы меня позлить, дурачок. — она бросила в него мелкую ракушку, попавшуюся под руку, — Не старайся, все равно ничего не выйдет.       Он усмехнулся.       — Хорошо. Тогда тебе тоже стоит последовать своему же совету.       Вишенка со вздохом перекатилась на спину.       — Ох, и зачем только я начала это?       — Не знаю. — пожал он плечами, — Наверное хотела, чтобы я тебя отговорил.       Его голос звучал спокойно и даже деловито, чем заставил ее уязвленно отвернуться. Похоже, что он не воспринимает всерьез ее намерения, да к тому же уверен, что она передумает, стоит ему только пальцами щелкнуть. Это Вишенку уже начинало здорово злить.       — Отговорил? — рассмеялась она напоказ, — Откуда тебе знать, может я и не согласилась?       — Так ты не согласилась?       Что-то изменилось в его интонации. Кажется, в самом конце мелькнула надежда. Для Вишенки этого было достаточно, чтобы взять себя в руки.       Она долго молчала, самодовольно задрав нос и глядя, как его мучает эта затянувшаяся пауза. Дыхание участилось, вспотевшие ладони суетливо трутся о штаны.       — Я еще не решила. — зевнув, сказала Винешка, — К чему спешка? Разве не лучше сначала поближе узнать друг друга? — и, помолчав, добавила, — Все-таки это на всю жизнь…       Отвернувшись, он молча сцепил пальцы, наверное, думая, что она не заметит их дрожи и не видя его лица — не прочтет на нем ревность. Наивный мальчишка. Вишенка отвернулась и беззвучно захихикала.       Он обулся и встал. Сделал несколько шагов по крохотному сараю, опустив голову и глядя в скрипучие половицы, занесенные мелким белым песком. В песке ярко поблескивали рыбьи чешуйки.       — Ты права. — произнес он наконец, — Только я считаю, что тебе лучше не раздумывать долго. Сомневаюсь, что в твои сети попадется рыбка покрупнее.       Вишенка упивалась его отчаянием, как дорогим вином. Даже их последняя близость не принесла ей столько удовольствия.       — Ах, милый, — промурлыкала она, сев и грациозно поведя плечами, — Напомнить тебе сколько ты увивался за мной? И уж если мы заговорили о рыбках, Натаниэль син-Тир — всего лишь блестящая лупоглазая селедка, а я достойна акулы.       Он едко усмехнулся в ответ, продолжая мерять шагами сарай. Вишенка наблюдала за ним, расчесывая пальцами длинные каштановые волосы.       Вид его худобы, ссутулившихся плеч, каких-то чрезмерно изящных, почти женских рук вдруг вызвал у нее натуральное отвращение. Неряшливая копна черных волос на голове, унылые серые глаза, тонкие бледные губы, вечно искусанные в кровь и напряженные, искривленные, будто в гримасе боли. Что толкнуло ее, тогда еще в далеком детстве, связаться с этим неудачником? Какие чувства одержали верх над разумом, когда она впервые отдалась ему? И что больше всего тревожило Вишенку в этот момент — почему вчера она готова была сама бросить его и не явится на место встречи, а сейчас любыми средствами оттягивает момент прощания?       Нельзя допустить, чтобы он ушел первым. Пусть страдает глядя, как уходит она. Уходит в новую роскошную жизнь, в которой нет места таким сопливым и бесхребетным дуракам.       — Ну что ж, — сказала Вишенка, поднимаясь, — Разговор, кажется, опять не задался. Если тебе уже пора, то поехали. Ни к чему больше тянуть.       — Да, только ты останешься здесь.       Перелезая через борт, она вдруг запнулась, словно пьяная.       Он успел подхватить ее.       — Осторожно.       — Ты разве не подвезешь меня до города? — удивление не удалось, голос дрогнул, — Я сейчас, только платье надену…       — Нет, — он непривычно сильно, до боли сдавил ей запястья, не дав даже дернуться в сторону сваленной на полу одежды, — Мы же говорили об этом. Я не могу. Нельзя.       — Перестань, меня никто не увидит!       Он резко встряхнул ее за руки.       — Да причем тут это?! Уговор был, здесь и сейчас. Ты поклялась мне!       — Еще чего! — взорвалась она, старась вырвать руки из его леденеющих пальцев, — Да кто ты мне такой, чтобы я тебе клялась?! Я без недели как замужем! Только мужу своему и буду клясться! Проваливай! Пусти меня, урод! Ты такой же изверг, как твой убийца-папаша! Отстань от меня! Убирайся!       Он разжал пальцы и застыл, глядя куда-то сквозь ее лицо, словно эти слова его ослепили. Вишенка прошмыгнула мимо него и схватила валявшееся на полу платье, дрожащими руками натянула юбку через голову. Долго путалась ища выход рукам и голове, а когда нашла — поняла, что осталась в сарае одна.       Снаружи на берег накатила шумная волна. У Вишенки вдруг потемнело в глазах, к горлу подступил тяжелый ком.       — Кари… — прошептала она, оглянувшись, — Нет, нет, нет… — внутренности сжались в тугой ноющий клубок, — Кари, постой…       Проклятый зыбкий песок не давал бежать, крики чаек обратились в похоронный плач колоколов.       Она догнала его за несколько шагов до лошади, схватила за локоть, развернула и кинулась на шею.       — Прости… — ткнулась в его губы, сжатые, словно чужие, — Прости меня, Кари. Не уезжай. Пожалуйста. Он молчал, безвольно опустив руки. Вишенка чуть отстранилась и заглянула ему в лицо. В серых глазах дрожала кристальная пелена слез, играя бликами на ярком солнце.       — Ты же любишь меня… — она взяла его руку, поцеловала длинные ледяные пальцы, пахнущие морем. — Любишь?       Одна слеза прочертила тонкую дорожку, и Вишенка потянулась, чтобы стереть ее. Он вскинул руку.       — Хватит. Одумайся уже. Ты с самого начала знала, кто я такой и что я не смогу дать тебе того, что ты хочешь.       — Кари, постой… Просто ответь…       — Нет. У меня — своя дорога, и ты иди своей. Натаниэль прекрасная партия, ты будешь счастлива.       — Я даже не люблю его! — выкрикнула она.       — А это совсем не обязательно. Ты уже взрослая девочка, Вишенка, и должна понимать, как устроен этот сраный мир.       Она завертела головой, снова вцепившись в его руки.       — Нет. Я сама буду решать, как испортить себе жизнь! И ты тоже, Кари. Я не верю, что ты хочешь этого. Это все ведь не всерьез, да? Ты же понимаешь, что никогда не сможешь угодить ему? Ни-ког-да! Ты другой, Кари. Ну посмотри на себя. Ты же слишком слабый для этого, тебя же там…       Вишенка осеклась. В его лице ничего не изменилось, но она слишком хорошо знала, что ему ничего не стоит спрятать внутри эту боль.       — Не уезжай. — прижалась щекой к его груди, — Давай просто сбежим от них, а?       — Прекрати. Возьми уже себя в руки. — он оттолкнул ее и вскочил в седло.       — Кари! Стой!       — Лучше забудь меня.       Из-под копыт сизым столбом поднялся легкий песок и ветер швырнул его Вишенке в лицо. Она заслонилась рукой и побежала вслед за удаляющейся фигурой всадника, выкрикивая его имя до тех пор, пока тот не скрылся за скалистым выступом утеса.