Закат - свидетель

      Стопка тетрадей звонко шлёпнулась на учительский стол и медленно накренилась в бок, грозясь совсем развалиться и упасть на пол. Громкий звук заставил находящихся в классе поголовно вздрогнуть и нервно сглотнуть. — Это, дорогие мои, не контрольная! Это — издевательство! Кажется, что у обычно спокойного преподавателя сейчас лопнет пульсирующая на виске венка. Тамара Витальевна замолчала так же резко, как и начала, видимо, чтобы обошлось без пострадавших. Устало вздохнув и поправив на переносице очки, женщина вновь вспыхнула, подобно спичке. — Три урока перед вами распиналась, и всё мимо ушей! — жестикуляция разгневанной учительницы перешла все границы. — И ладно некоторые, но от отличников я просто в ужасе!       Антон с силой ударился лбом об парту, но никто не обратил внимания, ведь каждый был подавлен и порабощён гневом учителя химии. Судьба его работы была заведомо ясна. Отличником он не был, а раз у них с решениями беда, то ему даже на хилую хромую тройку можно не расчитывать. А это значило, что в ближайшее время дома из него душу вытрясут.       Тетрадь открывать было страшно. Вопреки всему надежда внутри него умерла одной из первых, и полагаться было не на что. Даже холодная рука Саши на плече ни капли не приободряла. Но всё же, пересилив себя и страх внутри, он неспеша откинул зелёную обложку и ещё пару страничек… Так много красного он видел лишь на сезонном сборе клубники в деревне у бабушки. К сожалению, кроме даты и записи «Контрольная работа» не было в сорока пяти минутных трудах Антона боле ни одной строчки, не поражённой безжалостно красными чернилами. А в нижнем углу расплылся неживой алый «лебедь», что был неумолимым и непреклонным предвестником осуждения и домашних разборок.

***

      — А я ему: «На хуй» это в любую удобную сторону!» — Саша с довольным лицом громко хлопнул в ладоши и от души пнул лежащий на тротуаре камушек. — Это было так мощно! Тош? Антон! — он хватает за плечо и оттаскивает с проезжей части, на которую тот в раздумьях вышел не глядя по сторонам. С запоздалым бибиканьем мимо промчался ярко-красный старый раздолбаный жигуль. Ошарашенный Саша даже забыл про свою традицию показывать ненавистным людям средний палец. Он лишь тряс Антона за плечи, а тот с пустым взглядом болтался в его руках, как тряпичная кукла. — Ты головой, что ли, уебался, Тошка?! В ответ Тяночкин лишь стыдливо вымученно вздохнул. — Прости, я… Задумался… Саша вообще, наверное, должен был смотреть недовольно и осуждающе, но в серых глазах читались жалость и сожаление. — Я, конечно, понимаю, что двояк по химии это не айс, но под машину лезть не вариант, — Он перестал трясти Антона, но руки с худых плеч так и не убрал. — Может, всё не так плохо, можно будет исправить, или закрыть как-нибудь, — поддерживать Саша не умел, но отчаянно старался. — Ага, исправишь тут… — Антон невольно мысленно переместился вновь в начало дня, в момент, когда он и ещё несколько учеников неуверенно поднял руку, чем обрушил на себя праведный гнев Тамары Витальевны. — Руки опустите, позорники! Знаю я, чего вам надо! Переписать нельзя, это контрольная!       От крика в голове Антон поёжился. Саша безнадёжно вздохнул и потянул его на себя, крепко обнимая. Мимо прошла компания пацанов из параллели, начиная как-то странно шептаться, но как же было плевать. Ласково поглаживая чужую спину, Саша готов был стоять так где угодно и сколько угодно, лишь бы Антону стало хоть на грамм легче. Правда, в романтику у него получается не всегда. — Ну не реви, Тоша. Хочешь, я на неё порчу нашлю? Самую страшную — на долговременный понос. Смех Антона раздаётся где-то почти над ухом. Собакин чувствует, как тот облегчённо выдыхает, и самому становится легче. — Пошли, колдун ебучий. Что-нибудь решим, а порчу оставим на заметку.

***

      Антон в десятом классе, но дневник у него проверяли систематически. Антон в десятом классе, но он как огня боялся просьбы принести его. Антон в десятом классе, но его легко довести до слёз множеством способов. Обо всём этом никто не знал. Никто, кроме его родителей, которые иногда походили больше на исполнителей смертного приговора, самых ужасных палачей. В этот раз они ещё изначально были чем-то недовольны, отчего становилось только страшнее.       Анна долго смотрела в одну точку в дневнике сына. Как бы Антон ни пытался, он не мог прочесть в её глазах ни одной эмоции. Захлестнул ли её гнев или поглотило разочарование — неизвестно. Ну, пока. — Скажи, тебе не стыдно самому, а? — Дневник ударился о стол так же резко и громко, как утром стопка тетрадей. Сергей от неожиданности аж поперхнулся чаем и удивлённо уставился на супругу. — Ну чего ты, Нюр? — Я чего?! Это он пусть расскажет! Стыд какой, позор! Грозным взором отец уставился на сына, но Антон молча буравил взглядом свои ноги в смешных полосатых носках. Как жаль, что они сейчас ни капли его не веселили.       Молчал он ровно до тех пор, пока Сергей лично не ознакомился с причиной недовольства Анны. Взгляд, обращённый на юношу, стал ещё более грозным, только теперь он был и до остервенения недовольным и разочарованным. — Антон, ну ты же пацан не тупой. — Пап… — Не тупой. Ленивый просто! Вместо уроков с Сашей своим носится. У которого, между прочим, оценки получше твоих! — Мам… — отчаянно взмолился Антон. Было до невозможности обидно. Саша ни при чём, Саша не виноват… не виноват, что он не понимает эту глупую химию. Не виноват, что, сколько бы ни вглядывался, формулы в голове не откладывались, задания не решались. — Что «мам»?! Что?! — женщина с яростным взглядом подскочила со стула, готовая не моргнув и глазом разорвать сына. — Я терпела твои тройки, а ты, видимо, совсем обнаглел! Ну ты хоть немного головой думаешь?! — Думаю. Я старюсь, правда. — Не видно! Антон обиженно шмыгнул носом и посмотрел на отца. Часто случалось, что он переводил ситуацию на другую тему, и юноше несильно влетало. Но удача, видимо, совсем покинула его. Остались лишь боль, обида и гнев. — Ты на меня так не смотри, — рыча буркнул Сергей, недовольно сёрбая чаем. — Хоть чуть-чуть прилагать усилий надо, а не бездельничать.       — Но ведь… Это всего лишь химия… Тупая, бесполезная химия… — Что ты сказал? Антон едва ли не закрыл рот руками. Слишком поздно он понял, что сказал это вслух. Но, раз терять уже нечего, можно идти до конца. — Это всего лишь химия. Подумаешь, не понимаю, — юноша пытался выглядеть как можно увереннее, хотя внтури всё испуганно сжималось, ведь во взглядах старших засверкали молнии. Ничего хорошего это не сулило. — А в аттестате с двойкой то делать будещь?! Куда поступать, где работать?! Или думаешь, что деньги к бездарям, вроде тебя, сами приходят?! — Ты сама с тройками оканчивала, мне бабушка показывала… — все и без того малочисленные силы Антона покидали его, и даже стоять на ногах было тяжело. — Ну не с двойкой ведь! Я же не настолько позорище! — А мне до аттестата, как до луны! — вдруг воскликнул Антон, пока по щекам скатывались слёзы обиды. — И я не позорище! Вы просто ничего хорошего во мне не видите!       Воздуха в груди отчаянно не хватало, и потому пришлось сделать внушительную паузу, чтобы вдохнуть полной грудью. Все накопленные чувства остервенело рвались наружу. — Вы только об оценках спрашиваете! Вам больше ничего не нужно! Вам я не нужен! И это я позорище?! Да я…       Антон ничего не видит. Возможно, обида буквально ослепила его, а возможно, мать слишком сильно ударила его по лицу. А ведь он даже не заметил, как она подошла. Щеку яростно жгло, а слёзы, что градом катились по щекам, лишь усиливали это и без того яростное жжение.       Когда Антон снова смог видеть, взглядом он наткнулся на разъярённого отца. Раньше, в моменты когда Тяночкин-старший был в ярости, сын его боялся смотреть ему в глаза, но сейчас страх словно вовсе перестал существовать для него. Антон пустыми глазами смотрел в глаза отца и молчал, пока внутри него всё кричало, истерично вопило и ломалось. Была бы возможность, он бы позвал на помощь. Был бы кто-то, он бы позвал. Саша. Саша спасёт, Саша поможет, он ведь всегда так делал, значит и сейчас благородно защитит. Нужно лишь… добраться до него. Антон впервые обрывает ссору побегом. Впервые он больше не запирается в комнате с одиночеством, а бежит к двери. Бежит на свободу, на улицу. Он не слышит, пытаются ли его остановить, да и не важно. Наспех накинув ветровку и впрыгнув в кроссовки, наплевав на развязанные шнурки, Антон выскочил из квартиры на лестничную клетку и шумно помчался по лестнице, всё же спотыкаясь о шнурки. Слёзы всё катились по лицу, сильно раздражая кожу, сердце бешено колотилось, а дрожащие руки спешно шарились по карманам, ища телефон. Пальцы гнулись плохо, но на единственный контакт в избранных нажать получилось.       Гудки резанули по ушам вместе с пробирающим до костей холодным уличным воздухом. Когда удалось дозвониться, Антон был уже за соседним домом, убегая всё дальше и дальше от дома, даже не глядя куда именно. — Алло? — один только голос Саши обычно казался синонимов к слову «облегчение», но, увы, сейчас свои чудо-свойства он утерял. — Саша… Сашка, Сашенька… — с заплетающимся языком и шумными рыданиями мямлил Антон, которому казалось, что он умирает, или гниёт изнутри. Сильно тошнило, горели от бега лёгкие, а попытки нормально дышать словно были чреваты переломом рёбер. — Тоша? Что случилось?! — шокированное беспокойство наполняло голос Собакина. — Они… я… я же ведь стараюсь, — увы, на цельный монолог Тяночкин сейчас не был способен. — Тише, тише, Тоша. Скажи мне, где ты, — Саша слышал шум ветра и потому был уверен, что Антон не дома. Тот всё ещё что-то хрипел про старания, и у Саши противно сворачивалось нутро, от того что он слышал. — Скажи мне, где ты. Я приду, Тош, слышишь? Понадобилась неловкая длительная пауза, прежде чем звонивший сам понял, где находится. Как оказалось, он успел добежать до ларька, где работала добрая тётя Света, и, получив, координаты, Саша явно поспешил туда. Трубку бросать запретил, велел слушать его голос. А говорил он много хорошего, шептал свои стихи, тяжело дыша. Антон приземлился на лавочку и смотрел на серый грязный асфальт, пока не услышал уже вживую звонкое: — Антон!       Саша мчался по тротуару, прямо по лужам оставшихся после вчерашнего дождя. Длинная его кофта развевалась за спиной, как плащ супергероя, подхваченная холодным ветром ранней весны. Только когда он плюхнулся на лавку рядом с Антоном и крепко прижал его к себе, тот решился сбросить вызов.       Говорить всё ещё было тяжело, но Саша и не заставлял. Лишь поднялся вдруг и заботливо протянул руки, готовый терпеливо вести за собой. Антон вопросительно выгнул бровь, но руку протянул, поднимаясь на ноги. Собакин коротко смахивает большими пальцами крупные слёзы с чужих обветрившихся щёк и тянется к куртке Антона, застегивая молнию до упора. Он хорошо помнил слабость его организма к весенним хитрым морозам. — Я знаю место, где мы сможет побыть только вдвоём. Где нас никто не найдёт, — завораживающе рассказывает Саша, и Антон хватает его за руку снова, безмолвно подтверждая, что готов идти с ним хоть на край света.       Пришли они вглубь соседнего спального райончика, к одной из серых однотипных девятиэтажек. Саша ввёл в домофон код, который обычно для чужих был вечной тайной, завел Антона в подъезд и шустренько затащил в лифт, видимо не желая сталкиваться с местными жильцами.       Стоило створкам лифта захлопнуться, как Саша вновь прижал к себе Антона, ласково запуская руку в русые, слегка вьющиеся волосы. Тяночкин, словно решив наплакаться на несколько лет вперёд, стыдливо хлюпал носом в его кофту, что пахла почему-то как старые пыльные книги в такой же старой библиотеке. — Я с тобой, — Саша говорит такое очевидное, но такое нужное. Он всегда знал, что в данный момент Антону нужно. Всегда знал, чем ему помочь, как заставить улыбнуться, знал, что нужно сказать. Если начать благодарить его за это, не хватит и жизни. Оказавшись на самом верхнем этаже, Саша вскарабкался на лестницу, ведущую на крышу и, приложив некоторые усилия, смог открыть тяжёлую дверь. — Пообещай мне, что, как заберёшься, закроешь глаза. — Обещаю…- грустно и заворожённо сказал Антон, покорно поднимаясь по довольно шаткой лестнице. Возможно, в любой другой время он, как минимум, засомневался в предложении Саши. Но только не сейчас. Не когда он нужен как воздух. Стоило попасть на крышу, и Антон доверчиво закрыл глаза, позволяя Саше исполнить задуманное. Он чувствовал, как холодные, почти ледяные, руки осторожно хватают его за ладони и направляют, как собака-поводырь своего хозяина. Иронично. Когда Антон слышит разрешение открыть глаза и делает это, он думает, что сейчас ослепнет. Яркий, огненно-оранжевый закат с высоты девятого этажа выглядел куда более покоряюще. Раньше Антон часто думал, что всё за пределами земли недосягаемо, а теперь казалось, что, лишь протянув руку, можно будет дотянуться до дневного светила и безвозмездно сжать его в руке, а при желании, спрятать в карман. — Я подумал, что тебе понравится, и ты немного отвлечёшься, — прерывает немое восхищение Саша. Становится вдруг стыдно. Где он был до этого? Откуда он сорвался к нему? Может, дела были… Обиды, крик родителей, удар по щеке вновь напомнили о себе. Захотелось вновь громко рыдать в голос, проклинать весь мир и желать всем всего самого паршивого. Но только не Саше. Только не Саше, что ласково гладил обе щеки, даже не подозревая, что лаской этой залечивает огромные душевные раны и лишь недавно сошедший с кожи красный след материнской ладони. Он скажет об этом, но чуть позже. Пока что хочется лишь податливо подставлять лицо под лёгкие, короткие поцелуи сухих потрескавшихся губ, сжимать в руках чужую старенькую кофту, пропахшую книгами, которых Саша ни разу в руках то и не держал; смотреть в чистые светлые серые глаза и стоять на крыше высотки, когда лишь закат является свидетелем их любви и чувств, что пылали так же ярко, как заходящееся солнце. Антон успокаивается тогда, когда последние лучи света прощально блеснули за десятком крыш и исчезли, молчаливо обещая вернуться завтра утром. Сидеть на холодной пыльной крыше было не очень удобно, но с Сашей он готов на всё. Что случилось дома он так и не рассказал. Оно забылось, сгорело, рассыпалось, растворилось и исчезло из памяти, став чем-то лишним, ненужным и незначительным. Сейчас были только они и крыша. Саша не умолкал. Нелепо сбиваясь, он читал стихи, рассказывал всё, что приходило в его лохматую, давно не мытую голову, и, как сказал сам, показывал лучшие мемы, оставленные «для важных моментов». Антон смеялся искренне, и неважно, что на телефоне шестнадцать пропущенных от матери. Она всё равно лишь хотела извиниться.