Я тебе ни сестра, ни жена

　　　Девушка в спешке поднималась на третий этаж. Неровная мелодия её каблуков эхом резонирует от стен прокуренного подъезда, воедино сливаясь с приглушёнными женскими криками, долетающих до неё из глубины одной из квартир. Соня уверенно свернула с лестницы налево, останавливаясь перед дверью. Возмущённые возгласы стали отчётливее; кажется, разбилась тарелка и на мгновение воцарилась гробовая тишина. За ней следом послышался протяжный детский плач, который больно ударил по ушам. Остро кольнуло в сердце. 　　　Соня с лёгкостью дёрнула ручку на себя – входную дверь никто не удосужился прикрыть даже приличия ради. Твёрдой походкой она, не разуваясь, прошла в узенький коридор душной однушки, пропитанной сигаретной вонью и непередаваемым ощущением полнейшей безнадёжности. С кухни за поворотом надрывным женским голосом продолжали одно за другим сыпаться обвинения и ругательства. 　　　– Ты посмотри, до чего детей довёл, скотина! – послышался хлёсткий шлепок – кому-то отвесили тяжёлую пощёчину. – И как тебе не стыдно в таком виде заявляться домой спустя сутки?! Тьфу ты, пьянь, побойся Бога! 　　　Девушка прошла вглубь квартиры, окидывая отклеивающиеся уголки старых обоев взглядом, в котором презрение смешалось с тоской. Соня встала прямиком в дверном проёме; стекло, некогда стоявшее в кухонной двери, отсутствовало в ней, наверное, уже несколько лет. К ней спиной, посреди разлетевшихся по полу осколков белоснежной посуды, стояла мачеха, грозно нависшая своей несуразной и тощей фигуркой над сидящим на шатком стуле тучным отцом, вперившим свои пьяные глаза в пол. Вот-вот локоть, поддерживающий его опухшее и раскрасневшееся то ли от накатившего стыда, то ли от духоты в комнате лицо, соскользнёт с краешка стола, и это еле понимающее происходящее вокруг тело рухнет на пол. Соне от лицезрения этой картины тотчас захотелось развернуться и по-тихому уйти, но затем взор её упал на сидящих в углу крошечной кухоньки детишек, которые, съёжившись и поочерёдно шмыгая носами, крепко вцепились друг в друга и напуганными, точно оленьими, глазками смотрели на разъярённую Катерину Ивановну. Мокрые дорожки от слёз на их щеках заставили сердце Сони жалостливо сжаться. 　　　Девушка толкнула дверь. Та в ответ предательски громко скрипнула. 　　　– Соня! 　　　Болезненно худощавая и явно пошедшая этим в свою мать Поленька вскочила с места, но не поспешила с него сдвинуться дальше, чем на шаг – дорогу ей преградило минное поле из кусочков разбитой тарелки. К Соне повернулась и Катерина, и выражение её лица претерпело множественные изменения за долю секунды, пока не застыло в удивленно-страдальческой гримасе. Женщина протянула свои руки к падчерице. 　　　– Соня, доченька, ну наконец-то! – в её голосе теперь играли напускные мученические нотки. – Ты очень вовремя, Сонечка. Посмотри на эту свинью, совсем страх потерял! Ушёл вчера вечером и... 　　　Соня отмахнулась от мачехи рукой, парируя её объятия. Меньше всего ей сейчас хотелось притворных нежностей и ласк от Катерины. Под девичьими каблуками заскрежетали разбросанные по полу осколки – она целенаправленно шла к детям в углу. К ним-то она и протянула свои тонкие ручки. 　　　– Соня! – вновь вскрикнула Поля, на этот раз восторженно. 　　　Все трое любовно кинулись на Соню, заключая её в нежный плен своих объятий. Девушка на мгновение позволила себе забыть о родителях в метре от неё, по очереди целуя в лоб Полю, Колю и Ленечку. Дети засветились от счастья, прижимаясь к Соне ещё ближе; самая младшенькая, Лёня, обхватила сестринскую талию и мокрым лицом уткнулась ей в бок, а Поленька своими худющими ручонками обвила Сонину шею. 　　　Соня любила этих детишек всем своим разбитым, заново наспех склеенным клеем «Минуткой» и небрежно замотанным бинтами сердцем. Любила их ласковые пальчики, которые цеплялись за подол её откровенно короткого платья. Любила их большие глазки и радостные улыбки, озаряющие их личики всякий раз, когда девушка без предупреждений появлялась на пороге квартиры. 　　　Потому вдвойне больнее было уходить, оставляя их наедине с истеричной мачехой и непросыхающим отцом. 　　　– Коленька, что это? – глаза Сони встревожено округлились, когда она заметила грязно-желтые пятна на ручках брата. Тут же взгляд её упёрся в стоящую посреди кухни мачеху. – Ваших рук дело, маменька? – последнее слово девушка произнесла с издёвкой. 　　　Катерина Ивановна заметно опешила. Она несколько раз беззвучно открыла рот, будто выброшенная на берег рыба, но так и не смогла ничего ответить. Однако Соне эта немая реакция рассказала достаточно. Она точно знала, что отец, будучи даже совершенно пьяный, никогда бы и пальцем не тронул детей. А Катерина могла – она так вымещала свою озлобленность на мужа, которому её пощёчины были сродни поглаживанию. 　　　– Это ничего, Соня! – поспешил успокоить её братик, потянув её руку на себя. – Это ничего! – повторил он, целуя Сонину ладошку. 　　　Никому другому она бы такое не позволила, но эти трое ангелов во плоти были единственным исключением. От чужих прикосновений и поцелуев её бросает в дрожь, а желудок внутри закручивается в чёрную дыру; хочется отодвинуться, отмахнуться и с головой спрятаться от них под одеялом. Но дети Катерины, хоть и не были Соне родными, были совсем другими: каждое их действие было наполнено невинной и искренней детской любовью, и это чувствовалось. Поэтому от них и не хотелось забиться в угол. 　　　А порой их было даже невыносимо мало. 　　　Соня растаяла. Она взяла личико Коли в свои руки. 　　　– Не болит? – Коленька энергично замахал головой. Девушка нежно улыбнулась и встрепенула братовы волосы. – Хорошо. 　　　За спиной засуетилась Катерина, взяв в руки совок и разваливающийся веник. Охая и шёпотом матеря мужа, за это время уснувшего прямо на столе, она громко смахивала с пола разбитую в порыве ярости тарелку. Соня осторожно взяла ручку Поленьки в свою и вложила в неё несколько смятых купюрок, а затем заговорщически приложила палец к своим губам. Сестрица, не говоря ни слова, понимающе кивнула и поспешила спрятать денежки в карман своих старых заштопанных шорт. 　　　Девушка всегда старалась принести немного денег в семью. Хотя «в семью» – это преувеличение. По большей части Соня обеспечивала ими лишь детишек, чтобы те могли позволить себе хоть какие-то радости жизни, которых сама Соня по детству была лишена. И пусть это будет простой кулёк конфет или, может, даже мороженое – она сердцем ощущала их счастливые улыбки, находясь на другом конце города. 　　　Иногда – из жалости – перепадало и отцу, но у того единственная «радость жизни» была воплощена в образе рюмки водки в ближайшем баре. 　　　Через полчаса, стоя на пороге квартиры в открытом настежь дверном проёме, девушка не могла себе позволить отпустить своих сестёр и брата из своих объятий. Будь на то её воля – Соня бы с превеликим удовольствием приютила детей Катерины у себя, чтоб не видели они больше ни пьяного отца, ни сумасбродную мамашу. Ей хотелось прямо сейчас собрать их в охапку и забрать с собой. Но одного желания было мало, и горькое осознание этого уже давно и очень крепко осело в Сониной голове. Вести их некуда, содержать не на что, да и никто не оставит троих малолетних детей с позорницей – проституткой! – какими хорошими бы не были её намерения. 　　　Из подъезда Соня уходила со слезами на глазах и растворяющимся в воздухе ощущением тёплых детских прикосновений на коже. Она отчаянно обняла себя руками, лишь бы заставить эти чувства остаться с ней чуть дольше.