Десять шагов

По венам ползет лед. Исида резко вдыхает и открывает глаза. Пахнет грозой. Яркий свет прямо над ним заполоняет все пространство, а затем гаснет. Над ним склоняется девушка. В ее глазах запертая тоска, что очень похожа на сожаление. Или это нелепые фантазии его поврежденного агонией мозга. — Убей меня, — просит он хрипло. — Маюри-сама, он очнулся, — произносит она вместо ответа и отворачивается. Исида хочет закричать. Это малодушное желание владеет им несколько долгих секунд. Он справляется с ним и поворачивает голову в сторону. Мир идет мелкой рябью. — Что ты там ему вколола? — голос мерзее тысячи мерзких голосов. Девушка что-то бормочет в ответ. — Кто тебя просил?! Ну-ну, жалостливая, даром что дура. Прочь отсюда. Как можно не ударить человека с таким голосом? Не уничтожить полностью, не размазать по мирозданию слоем тонким, как перистые облака, и оставить ночь. Темную, как деготь, как кровь чудовищ из кошмаров. — Эй, квинси, слышишь меня? Знаю, что слышишь. Наблюдения показывают, что ты теперь не квинси. По крайней мере, по поражающим возможностям. Исида и без него знает, что все кончено. Перчатка распалась на части, и пропала безвозвратно его духовная сила, оставив после себя вязкий страх и провал там, где жила энергия. — Подобных реакций раньше не встречалось. Обычно квинси, даже измотанные и обескровленные, могли синтезировать слабый энергетический заряд, а в тебе пус-то-та. Ничего нет, понимаешь? Кроме ненависти и гонора, разумеется, но они, увы, не влияют на духовную силу. Ну? Будем говорить? — Я тебе ничего не скажу. Он вкладывает в эти слова столько ненависти, сколько ни один набор звуков не смог бы вместить. — Зря, очень зря, юноша. Вам все же удалось заинтересовать меня, и что в итоге? Последний квинси теперь бесполезен. Маюри в задумчивости возводит глаза к потолку. Исида старается не смотреть на него, но смотрит. Ненавидит себя за эту слабость — следить за каждым движением, вздохом, потому что ну вдруг? все не так уж плохо? Нет. Заставляет себя отвернуться. Смерть так смерть. А потом, наверное, еще одна. Какое же блядское мироустройство. Последнее — вслух. Маюри скалится, краска мешает на щеках монохром. Исида пугается своего голоса. Хриплого, дрожащего. Будто это слезы. Будто у него была такая роскошь — давить на жалость. Над ним нависла уродливая маска, желтые глаза, из которых может капнуть яд. Исида находит в них холодный ученый интерес. Решение приходит мгновенно и кажется самым правильным. Умереть сейчас, чтобы не унижать себя страхом. Исида приподнимается, насколько хватает сил и ремней, стискивающих его руки и ноги. Будто хочет стать ближе, столкнуться нос к носу. Последний наклон вперед, макушка касается подбородка Куротсучи, всего на миг, и это дает какую-то сумасшедшую смелость. Он с размаху бьется головой о железную кушетку, потом еще и еще, пока звон в ушах не становится сплошным белым. — Так не пойдет, — очередной удар приходится в мягкое, Исида осознает под затылком ладонь и готов кричать, но не может. — Рано. Пока я не выясню все до конца, ты не посмеешь сдохнуть. Все, темнота. Гнусное биение беспомощности, в мареве из мыслей и слов обретающее особую власть над остатками жизни. Исида снова просыпается. На этот раз под голову что-то подложено. Из рук торчат разноцветные провода, почти складывающиеся в радужную палитру. Не хватает оранжевого цвета. Нет оранжевого, и это бесит несколько долгих секунд-минут-вечностей. Потом приходит Куротсучи. — У тебя последняя возможность согласиться на сотрудничество. Все ответы бессмысленны, Исида сжимает губы и отворачивается. А потом неожиданно находит в себе силы и выгибается на кушетке, пытаясь сорвать с рук и ног крепления. — Не был бы ты таким тщедушным, я мог бы и забеспокоиться, — насмехается мерзкое существо и строго говорит: — Брось брыкаться, тебе же лучше будет. Нему! Она беззвучно появляется рядом. — Этого — ко мне во вторую. Вяжи крепче, но не калечь, пусть пока будет целым. Противный смех, стократ отраженный от стен. Урью тошнит от ненависти, смешанной с липким, позорным страхом. — Что он хочет сделать? Нему вытаскивает из него трубки, мерзкий щелчок — приборы гаснут. Становится оглушающе тихо. Она молчит и затягивает крепления на его запястьях, шее, ногах. Урью собирается с мыслями, пока она везет его по коридору, среди приглушенного грязно-белого света, когда здоровается с работниками, когда все же украдкой заглядывает ему в глаза: есть ли там отчаяние? что там вообще есть, в этих глазах обреченного быть расходным материалом? но в них не остается ничего. Урью выстраивает стену: высокую, каменную, кладет кирпичик за кирпичиком, промазывая горячей ненавистью, пока она не застывает в прочную спайку — теперь почти все равно. Маюри видит его и облизывает губы, не сдерживая своего предвкушения. Урью не шевелится, не дает эмоциям проступить на его лице. Он мертвец снаружи и осталось совсем немного, чтобы выскрести себя изнутри. В его теле оказывается сотня проводов, каждый из которых иглой впивается в кожу. По ним медленно ползет синева. Приходит боль, продолжая свой танец, но Урью молчит. Даже боль не может пробить эту стену — у него определенно есть опыт в таких вещах. Когда боли слишком много, перестаешь помнить о том, какая она была. Она БЫЛА, и ее сущность больше чем все остальное. Урью перестает включать этот поток в сознание. И почти уже справляется с унижением. Он напоминает себе, что он квинси, и не только из-за духовной силы, а по убеждению. Но потом перестает. Ему просто холодно. Марево криков и судорог выплевывает его на жесткую кушетку, где он не связан по рукам и ногам, где свет приглушен и плотно закрыта дверь. Урью касается своего тела, проверяя все ли на месте. Да. Выдыхает. Теперь можно немного эмоций, но не слезы. Никогда. Он не знает, сколько времени проводит в звенящей пустоте закрытых глаз: день или несколько часов. Темнота становится глубже, прочнее, она не отпускает его, и веки уже не поднять. Урью рассчитывает на то, что это конец. Но просыпается от крика: — Идиоты! Он открывает глаза. Маюри стоит перед ним совсем близко, и Урью сам будто бы тоже стоит на ногах, но он всего лишь привязан к вертикальной установке. Ему кажется, что Маюри чем-то озадачен больше, чем раздражен. Урью потерял очки и все вокруг размыто. — Следить за тем, чтобы квинси не сдох раньше срока, — ваша прямая обязанность! Если он откинется, я вас по жилам расплету. Позорище! — А ты, — он приближается и берет его за подбородок, — не строй из себя больше, чем ты есть. Сдохнуть еще надо уметь, мальчишка. Урью хранит молчание, как неприкосновенный небожитель, смотрит равнодушно и уверенно. Маюри щелкает пальцами перед его лицом и морщит лоб: — Мученическое выражение лица! В шаге от святости, мерзость какая. Мерзость и бестолковый героизм, — он отворачивается и что-то переключает. Поворачивается в задумчивости и легко бросает: — С этого момента ты мало что будешь соображать.

***

Жар выламывает Урью изнутри, оседает снаружи липким бредом. Он с трудом хватает ртом воздух, мечется из стороны в сторону, но крепления на руках и ногах тянут его обратно на жесткую кушетку. Урью надеется, что еще немного, и внутри все вскипит. Поскорее бы. — Что на этот раз? — голос Куротсучи на полтона злее обычного, на целый тон мерзее обыкновенного. — Отторжение, — второй голос как вода в ручье. Тихий, гладкий и чуть холодный. — Квинси упрямы, но этот образец превзошел их всех. На лоб ложится ледяная рука. Урью выдыхает и открывает глаза. От яркого света глаза режет, слезы сползают мерзко медленно, и нет никакой возможности их вытереть. Неосознанно он приподнимается и прижимается к руке, чтобы продлить ощущение прохлады. — Очаровательно, — Куротсучи отнимает руку. Урью морщится и снова падает на спину. — Приведи его в чувства. Поговорим с нашим квинси. Постепенно излом отдаляется. Урью вырывается из душного марева. — Вы меня слышите? Это голос девушки. Она все время была рядом. Дает ему стакан воды, и Урью залпом его выпивает, лишь на втором глотке понимая, что забыл вкус воды. Стакан в руке трясется, Урью отдает его и собирается с силами. Собирает себя. Вся концентрация летит к меносам, когда входит Куротсучи. Урью проклинает себя за эту слабость. — Надо же, ты быстро справилась, — хвалит он и ловит на себе определенно недобрый взгляд. — Даже перестаралась. — Итак, квинси, — Куротсучи садится на стул рядом и все равно кажется слишком огромным в своем этом наряде, — каково тебе быть в сознании? Вижу, неплохо. Пора поработать мозгами и оказать содействие. — Просто убей меня, если не справляешься. — Или я могу отрезать тебе руки и ноги и оставить так на всю жизнь. Здесь. А потом повторить то же с твоей душонкой. Урью находит тихую злость в его глазах. — В ином случае, ты можешь напрячь извилины и принять в себя новый вид энергии — симбиоз духовных частиц разного типа — и вернуть свою силу квинси. — Что? — голос сипнет сильнее. — Я бы никогда не позволил влить в себя эту мерзость! — Она уже в тебе, так или иначе. Подумай, стоят ли твои убеждения, — выдуманные, полагаю, — невыносимой для тебя, человека, боли. Сейчас Нему дала тебе стабилизатор, но его действие пройдет через два часа. Урью нечего противопоставить. Он молчит какое-то время, звенит тишина, Маюри терпеливо ждет. — Нет, — говорит, наконец, Урью. Маюри склоняет голову на бок и прищуривает глаза. — Нет? — Если мне осталось два часа, я бы предпочел не видеть тебя.