Десять шагов

По темному — желтыми мазками, текущими медленно слева направо, в угол самой большой темноты. Урью ловит мысль, скользкую и зыбкую, как сон, и упускает. В голове шумно. Он закрывает глаза и открывает их снова только когда желтый исчезает, превращая все в синий. Сознание приходит медленно, но остается твердым. Пальцев касается холод, и Урью сжимает их в кулак. Это действие дается ему неожиданно легко. Он видит атрибуты обычной комнаты, пусть и в стиле давно ушедшего времени. Догадка делает очевидным его пребывание в Сообществе Душ. Он умер. Это Руконгай. Он умер. И легкость окутывает с ног до головы. Это последний шаг до полного забвения. Урью уверен, что не помнит ничего, кроме боли и страха. Уверен долгие несколько минут, пока на каждый удар сердца не вспыхивает в голове десятки картин-мыслей-ощущений. Каждая из которых начинается словами: «Боль и…» Боль и омерзение от самого себя, от этой беспомощности с привкусом крови. Боль и… рядом девушка. Она подключает к нему какой-то аппарат, грохочущий так, будто двигают горы, а потом вздрагивает от окрика со стороны и отступает, выпустив из рук его запястье. Боль и… квинси просыпается от путаного сна и первое, что видит перед собой, — черное лицо с белыми полосами. Думает устало, что монстр из-под кровати сильно эволюционировал. И улыбается. Квинси не помнит, как его зовут, но это слово почему-то приносит ему странное ощущение. Он произносит его про себя. Квин-си. Последний слог тянет за собой много, много всего, будто он схватил нить и начал разматывать клубок. Квинси. Он — квинси, но это не имя. Его имя другое. Исида Урью. Вот оно приносит во сто крат больше картинок памяти. — Очнулся, — констатирует сущность. Нет. Маюри. В желтых глазах странное выражение. Это облегчение? Это нечто другое. Урью физически плохо от одной мысли, что он все еще интересен Куротсучи. Что он все еще помнит его чертово имя. На чем держится этот интерес? Маюри склоняется над ним, чтобы присоединить новые провода, и Исида поднимает руку, тянется к нему очень медленно только потому, что не может иначе. — Ну и как это понимать? — недовольно ворчит, брезгливо дергая верхней губой. — Напрасно ты пытаешь… Он замолкает и недоверчиво щурится от неожиданности. Исида касается его лица, большой палец лежит ровно на черной полосе под левым глазом. Всего секунду Маюри полностью растерян, и это того стоит. Он медлит, прежде чем оттолкнуть руку Урью в сторону. — Больше так не делай. Урью улыбается, находя внутри себя дьявола. Если есть хоть один шанс вывести Куротсучи из равновесия, он им воспользуется. А потом боль и… на этот раз просто водоворот криков и мутных видений. Все те секунды, что он остается в сознании, он кричит. Боль и… мозг работает как-то неправильно. Хочется говорить и говорить, чтобы чувствовать себя немного живым. Ему всерьез кажется, что он умирал уже много раз. Слова могли бы облечь его в жизнь? Урью садится на кровати. Хватит. Что бы он ни говорил, это не имеет значения. Что бы ни происходило, уже неважно. Все руки плотно замотаны бинтами, пальцы подрагивают неловко, не слушаются так, как раньше. На груди тугая повязка стягивает тяжелое ощущение заглушенной боли. Как проверить, жив или мертв? Легкий халат сползает с плеча и Урью плотно запахивает его на себе. Бросает взгляд на ноги: с левой определенно что-то не так. Под лодыжкой плавно изгибается металлическая деталь. На первый взгляд она больше похожа на бесполезное украшение, но память подкидывает ответ на невысказанный вопрос. Это случилось в один из моментов, когда Куротсучи пытался добиться сотрудничества. Урью игнорировал его, потом снова разрешал себе болтать об отстраненном, о жизни в мире живых. Играть с чудовищем было плохой идеей. Но и Урью так просто не сдавался. В порыве бешенства Маюри отпилил ему ногу. Урью тошнит от этой памяти. Но что же получается, он жив? Почему тогда он в этой комнате, в сознании, даже не скован по рукам и ногам? Он откидывается обратно на подушку, тонкую и неудобную. В коридоре слышатся голоса, и Урью встает, чтобы подойти и послушать. Становится ясно, что в лаборатории произошел взрыв, и многие отсеки пришли в негодность, поэтому безопасные образцы поместили в комнатах наверху. Образец. Урью едва сдерживает гнев. Так вот кто он теперь. Рукия. Тревога о ней существует рядом, не найдя место в сердце. Урью готов многое отдать за информацию — сколько осталось дней? И осталось ли хоть немного? Бессилие обещает ему провал в любом из возможных планов побега-спасения. Урью, пошатываясь, возвращается на кровать и закрывает глаза, свернувшись в комок. В одной из неизбежных очевидностей они, конечно, все проигрывают. Что, в действительности, могут школьники против десятка капитанов? Против Богов Смерти? Раннее утро ползет серым в приоткрытое окно почти под самым потолком, с туманом принося слабые солнечные лучи. Урью не может больше ждать. Ждать, пока за ним придут и превратят его суть в номер. В коридоре тихо. Урью открывает дверь и оглядывается по сторонам. Повсюду серая тишина. Он выходит, смотрит под ноги, но видит только размытый каменный пол. Урью не верит в себя, нет даже примерного знания, что он теперь такое. Он правда идет по извечным лабораторным коридорам, или это новый уровень его бреда? Урью опирается на стену, чтобы сделать следующий шаг. И следующий. В голове шумит аэродром, лопасти огромных винтов режут по вискам. К горлу катит комом тошнота. Сколько же прошло времени после взрыва? Шаг за шагом, с каждым пройденным метром — чуть тверже походка и яснее мысли. Он сталкивается с рядовым на повороте и срывается на бег, в безупречной в своей силе панике заставляя себя двигаться быстрее. Дыхание сбивается. Впереди нарастает топот шагов. Урью, спотыкаясь на каждом шаге, поднимается на этаж выше и забегает в первую попавшуюся дверь. Шаги стихают. Не слишком ли просто они сдались? Бросились сообщать капитану… Урью бегло осматривает комнату и видит у окна еще одного шинигами. Тот одет в легкую юкату, расслабленно сидит за низким столиком и что-то пишет. Не отрывая взгляд, машет рукой, мол, убирайся. Урью молчит, восстанавливая дыхание. Если придется драться, насколько больше, чем ноль, у него шансов? Шинигами невразумительно хмыкает и качает головой. Затем отбрасывает перьевую ручку и оборачивается. Перед глазами все плывет, но Урью ясно видит смуглую кожу и яркие синие волосы. Неужели это один из офицеров? Работник лаборатории? — Иди сюда, — говорит он. Тон его голоса раздражает. Очень похож на их начальство, очевидно, все в двенадцатом отряде копируют уродливую манеру общаться, свойственную их капитану. Урью отрывается от стены и подходит ближе, на ходу шершавым из-за пересохшего горла полушепотом обещая: — Не выдавайте меня, я сейчас уйду. Шинигами растягивает тонкие, почти незаметные губы в улыбке, которая могла бы показаться беззаботной, но в ней не хватает чего-то человеческого. Урью невольно делает еще один шаг вперед. Шинигами встает со своего места и наблюдает за ним, сложив руки на груди. Урью поднимает голову, чтобы заглянуть ему в глаза, но шумная темнота толкает его вперед, на несколько секунд отнимая способность видеть и чувствовать. Он осознает себя уткнувшимся в плечо шинигами и отскакивает прочь, отмечая, что тот его машинально придержал. Урью думает, что эмоции давно закончились, пока его не начинает топить стыд за свою неловкость. Он машет суетливо руками: — Прошу прощения. Я не… не хотел. Пойду уже, эта сволочь может явиться сюда, так что… — Даже если сможешь сбежать, думаешь, тебя не убьют другие отряды? И как же, все-таки, морозят его слова. Урью качает головой и поднимает руку, чтобы поправить очки, но не находит их на лице и рассеянно опускает ее. — Мне все равно. В дверь раздаются два ритмичных стука. Не дожидаясь вопроса, шинигами говорит: — Войди! Заходит девушка, которую Урью помнит еще со времени сражения, а потом тысячи ее лиц — над ним в лаборатории. Урью делает шаг назад, прежде чем успевает подумать. — Лейтенант, — с нажимом давит шинигами и кладет руку ему на живот, не давая отстраниться, — посмотри, кто ко мне забежал. В его словах угроза, но Урью все еще пытается выбраться из цепкого отчаяния, чтобы заметить это. Он больше боится девушки, что может доложить капитану, чем сомнительного шинигами за его спиной. Может, в нем найдется побольше человечности? — Прошу прощения, — поклон. — Ты, конечно, здесь затем, чтобы вернуть его? Она кивает. Урью вздрагивает на словах «вернуть его» и задирает голову, чтобы найти на лице шинигами едва сдерживаемый смех. Зрение наконец дает ему возможность рассмотреть его четко. Желтые глаза отражают искаженный свет. В груди зреет нехорошее подозрение. Урью рвется вперед, пытается сбросить руку неизвестного. Силы оказываются неравны. Держащий его даже не шевелится. — Ну-ну, не трепыхайся. И смеется. Визгливо, так, как смеется только Маюри. Пазл в голове складывается. Урью вмиг теряет остатки сил, не в силах поверить. Но остается что-то, так сильно раненое этим монстром, что дает ему возможность собраться. Урью бьет его локтем в живот и падает на пол. Одного взгляда глаза в глаза хватает, чтобы развеять все сомнения. Это Куротсучи. — И почему же образец здесь шныряет?! Я работаю! Не ты ли мне утром говорила, что он в коме? Урью не может оторвать взгляд от его лица. Злое, эмоциональное, человеческое. Маюри распаляется, бросает в сторону своего лейтенанта исписанные листы. За его спиной окно. Большое, чтобы свет падал большую часть дня. Урью поднимается на ноги, стараясь не привлекать внимание. Последний рывок. Он наваливается всем телом на окно, но ничего — он забывает, что в нем не осталось ни силы, ни веса. Маюри снова смеется. Урью не останавливается и снова врезается плечом в стекло. — Глупый квинси. Окно трещит и разбивается. Но не от удара Урью. На подоконнике стоит женщина в чëрно-оранжевом костюме с длинными фиолетовыми волосами, забранными в хвост. Ее глаза с по-кошачьи вытянутым зрачком находят Урью, и она спускается, чтобы заявить: — Я забираю его. — С какой стати, Йоруичи?! — Маюри делает шаг вперед, чтобы схватить его, но Урью, исцарапанный осколками, отшатывается к окну. — Он не принадлежит ни тебе, ни этому миру. Моя задача вернуть его, — она немного думает, усмехается и припечатывает: — Надо было лучше прятать. Урью поднимает с пола осколок, сжимает его почти идеальные острые грани, и бросается на Куротсучи, впрочем, ни на что не рассчитывая. Определенно рассчитывая его убить. Тот уклоняется, осколок мажет по шее, но Урью изворачивается и вонзает его ему в левую щеку. Маюри шипит ругательства, хватается за лицо, и Исида угадывает момент, чтобы увернуться от атаки его лейтенанта. Йоруичи довольно улыбается, а затем теряет всякий интерес к капитану, поворачивается к Урью, хмуро оценивает его состояние, после чего закидывает себе на плечо и сразу же прыгает прочь. В одно мгновение она оказывается на крыше и бежит поверх сложного лабиринта построек. Урью пытается сопротивляться, просит дать ему добить Куротсучи, но она не вполне вежливо просит его заткнуться. Они останавливаются у знакомого дома с кривой надписью «Куккаку Шиба». — Что с остальными? Иноуэ-сан тоже была со мной, прежде чем… Где Куросаки и Чад? Они спасли Рукию? — Иноуэ и Чада я уже вернула домой. Ичиго задержался, чтобы найти тебя. Рукия в порядке. Здесь многое произошло. Урью осмысливает сказанное и выдыхает. Все живы. Снова тянется поправить очки, но рука на полпути тяжело опускается вниз. Он не верит, что все закончилось. Закусывает украдкой губу, чтобы проверить, не сон ли это. Не сон. — Исида! — Ичиго мчится к нему со всех ног, едва успевает затормозить и трясет его за плечи. — Где ты, черт возьми, был?! Пропал бесследно, я поднял весь Готей, но никто ничего не знал, черт бы их всех побрал. Кто с тобой это сделал?! Ты умер, что ли?! — Отвали! — он слабо толкает его в грудь. — Я живой, не видишь что ли? Живой. Последнее — для себя, чтобы поверить. И порадоваться? Порадоваться ли? Эмоций хватает только на ответ. Урью привык молчать, даже когда стоило бы говорить, и говорить, когда жизненно необходимо молчать. Теперь вообще ничего не имеет значения. Рукия спасена, Ичиго — герой, Иноуэ и Чад в бе-зо-пас-нос-ти. А от него самого остается чучело, набитое под завязку неизвестно чем. Каникулы закончились три недели назад. Исида узнает это от Куросаки, и думает короткое «о». Больше ничего не приходит на ум. Школа? Это из прошлой жизни. Это откуда-то издалека, это вообще не стоит упоминания. Он готов надавать себе пощечин. Драматизирует. Урью уже как целых пять часов в своей квартире после двухнедельной комы, в которую он впал, как только оказался в Каракуре. Когда он пришел в сознание, лучше все равно не стало, но меносы с этими учеными. Ему плевать плевать плевать… Куросаки пилит его взглядом, и хочет, очень хочет встряхнуть его, обматерить или хотя бы заставить отмочить саркастичный комментарий. Вина царапает его изнутри, очень похожая на недовольного Хичиго, но даже тот не ведет себя так паскудно. — Иди домой, Куросаки, — говорит Исида бесцветно. Он сидит на кресле, подтянув колени. В комнате все желтое, солнце пока еще садится поздно. — Ты точно будешь в… — норме? порядке? ему в лучше случае будет отвратительно. — Давай лучше ко мне. Папаша, если что начнется, ну, поможет. — Не пойду. — Так я тебя отнесу! Делов-то. Урью поднимает взгляд, и Куросаки смущается. Чешет затылок, вздыхает и уходит, прикрыв за собой дверь. Тишина отсутствия кого-то рядом накрывает густыми сумерками. Из приоткрытого окна ползет стылый воздух, забираясь под футболку, почти как ледяные руки чудовища из воспоминаний. Урью прячет лицо в коленях и делает несколько глубоких вдохов. В тело приходит дрожь. Она привычнее тепла и спокойствия. Его трясет как в припадке, и несколько часов он думает только о ней. Не может даже встать, потому что… а что, если он встанет и что-то случится? Что, если, пока он прячется в темноте, никто его не найдет? Десять часов дома. Около дюжины, как не в Обществе Душ. Он не закрывает глаза, почти не моргает, чтобы случайно не спугнуть реальность и не оказаться снова там.