Восстань, Некрокип!

      Бесконечна только мысль. Мысль перетекающая, мысль бьющая нейроны мозга, мысль активирующая, умопомрачительная и светлая. Мысль оберегающая надежду в душе — лишь она может дать ему силу бороться.              Вексана сошла на гавань, покорившись судьбе, но он не может позволить себе того же. Ему придется грести дальше, только теперь совершенно одному, ведь...Некрокип не только одной ногой в загробном. Некрокип — самое гиблое место в Бесплодных землях. Одинокое и тоскливое. Место, убивающее всякую здравую мысль.              Наверное, он мог понять Вексану. В каком-то своём плане она тоже права, раз наконец откинула с лица розовые очки, но дело в том, что сам Фарамис их никогда не примерял.              Придворный видел всё собственным взором. Незатуманенным. Без обмана. И хоть лично он и не знал Аттикуса, но был уверен, что герцог поддержал бы его в том, что тот имеет стимул двигаться дальше, даже если впереди сотни стен и преград.              Вексана сдалась.              За годы, которые Фарамис провёл возле герцогини, он научился считывать её эмоции достаточно точно, чтобы понять, как не присуща достаточно холодной и сдержанной девушке импульсивность.              Давай руку.              Это больше не та юная леди, которая озарила его жизнь хоть каким-то смыслом. Вексана изменилась за эти мерцающие в небытие годы. Ожесточилась.              Фарамис вытянул руку вперёд, стоя перед омутом, наполненным жидкостью алого цвета, всеми силами пытаясь отогнать непрошенные мысли.              Я приехал, чтобы помочь Некрокипу.              Приехал, потому что это достаточно интересный эксперимент и работа. Не потому, что чьи-то лазурные глаза изменили его представление о мире когда-то. Чьи-то тёплые, наполненные светом глаза и персикового цвета губы, расцветающие в легкой улыбке, адресованной ему. Только ему...              — Oculum pro oculo, dentem pro dente surgo ab igne!..— сквозь зубы процедил парень.              Жижа в котле начала булькать, окрашиваясь в алый цвет. Фарамис взмахнул рукой.              Я доверяю тебе, как никому другому, Фарамис...              Всё пошло не по плану. Жидкость забулькала пуще прежнего, выходя за края котла, а потом едкий дым рассеялся, отравляя воздух в помещении.              «БАХ!»              Фарамис закашлялся, шепча противодействие неудавшемуся заклятию. Чьи-то цепкие руки обвивались вокруг его горла, таща в пропасть. Пропасть тёмную, нелюдимую, забытую. Ад на земле. Без блеска надежды ваксовых зрачков в обрамлении пышных ресниц.              Парень раскрыл блокнот, проводя по отмеченной ляссе странице бледным пальцом.              — Я пообещал, что одержу победу над смертью, Вексана, — Фарамис чиркнул пером еще один «способ» в дневнике, — Но почему снова неудача?! О святейший земель Рассвета...              Страница превратилась в набор клякс и зачёркнутых жирным слоем букв, когда колдун наконец обуздал себя и с силой выдрал лист, словно тот был повинен в его бедах.              — Мне просто нужны свежие мысли, — сказал он, пригладив белые волосы, и достав из потайного шкафа в своей комнате, отведенной под импровизированную лабораторию, свой посох.              Пусть тот больше и не был наделён силой его предков, но от того верным другом он не переставал для Фарамиса быть. Его ослабленное с детства тело не выдерживало фон в округе, поэтому посох оказался просто незаменимым, чтобы передвигаться вне стен крепости.              Когда он окончательно отравил себя мором, то понимал, что риски иссохнуть заживо огромны. Да, наверное, любой бы, кому бы он рассказал о подобном, тут же счел лекаря за полоумного. Фарамис закрыл это в себе, пряча правду ото всех. Даже от Вексаны. И с каждым днём сердце лишь сильнее сжималось в груди, когда он встречал её взгляд и каждый из них понимал, что ничего не будет, как прежде.              Накинув на светлую макушку черный капюшон мантии, Фарамис незаметно прошмыгнул мимо зорких взглядов картин, и вышел на залитую бледно-изумрудным цветом улицу, ведущую к главной площади города.              Туман.              Оглянувшись по сторонам, он не заметил ничего живого, что могло бы ему помешать, и быстро скрылся за серой стеной обветшалого здания.              Улицы Риджбурга кишели нежитью.              Полупрозрачные тени бездумно сновали из стороны в сторону, словно не знали, кто они, и почему оказались здесь. Навеки потерявшие себя, отрезанные от всего остального мира. Страдающие души, падшие в неравном бою за свободу некрополиса от демонов.              Они не выбирали этого, но все, как один, готовы были защитить свой город любой ценой и от того тишина Риджбурга становилась слишком звучной, слишком болезненной, как незажившая, кровоточащая рана.              Ступая по вымощенной булыжником тропе мимо мостовой, Фарамис подумал о том, что если бы ему дали возможность покинуть Некрокип, то он бы ,не задумываясь, отказался бы от подобной милости.              И даже если лучшие лекари Земель Рассвета когда-нибудь изобретут зелье, которое сможет чудом излечить его, то он всё равно не сможет полноценно жить в простом понимании человеческого счастья.              Что-то держало его здесь и это был явно не Туман.              Перепрыгнув, через балку на мостовой, Фарамис оказался над главной, и некогда густо усеянной горожанами, площади.              Как сейчас он вспоминал рассказы Вексаны: о ребятне что прятала юные глаза от лучей проворного светило; о мальчишках, что гоняли собак по дворам, а собаки в свою очередь гоняли кошек, а кошки мышей.              В то время не было предела счастью, казалось, вечно цветущей жизни маленького герцогского царства в Бесплодных землях.              «Так было пока демоны не решили поработить государство» — вздохнул про себя Фарамис и пнул булыжник кончиком посоха, особо не задумываясь , — «Я обещал Вексане, что разорву череду наших неудач».              Однако булыжник так и не остановился. Ему не хватило жалких метра-двух и, рассекая острым краешком чернозём, он покатился с площади за ларёк, не тормозя ни секунды.              От скуки Фарамис завернул на узкую улочку и тут же пожалел о том, что имел два здоровых глаза.              Перед ним предстала весьма красочная, даже для этого места, картина, поселившая забористый сумрак в груди: маленький мальчик лет десяти ,или же, по меркам города, стадесяти, кружился и извивался на земле, как волчок.По бледному лбу текла испарина, а веки были плотно смежены от боли.              Его настигла не просто смерть, а что-то страшнее. Что-то, что делало его тело дряхлым и немощным на глазах. Превращало мышцы в омлет, а молодую кожу в сморщенную старческую корку. Корку живого цвета. Осязаемого. Ничуть не заколдованного каким-либо проклятием.              Зеленоглазый мотнул головой, пытаясь отогнать скребущие виски мысли, но он не мог отрицать того, что увидел. Не трудно было догадаться, какой ужас происходил с ребёнком прямо у него на глазах.              Женщина, стоявшая рядом, подяла голову и взглянула своими бездонными глазами на Фарамиса, пока в полной тишине мальчик загибался от боли, покрываясь всё больше иссушающими морщинами. Её лицо выражало то самое чувство, от которого Фарамис бежал долгие годы.              Тонкая плёнка безвыходности в её уставших от подобного существования глазах. Смирение в её кротком лице с сардонической насмешкой жизни. Вся её расхлябанная поза, свидетельствовашая о том, что она тоже умирает внутри. Секунда за секундой, дюйм за дюймом, жизнь и надежда перестают иметь смысл, когда отобрали самое дорогое.              Холодок пробежался от затылка к пяткам и обратно в каком-то незамысловатом танце. Всё навалилось как-то сразу. Он не мог пошевельнуть даже пальцем. Ничего не мог поделать с тем, что уже произошло.              Безвыходность. Та самая от которой мальчик погиб, а его бездыханное, уродливое тело всё ещё стояло перед глазами какое-то опасливое мгновение осознания. Осознания, от которого хотелось лезть на стены, царапая штукатурку.              Звон резанул по ушам, как громкоговоритель, объявиший о чрезвычайном положении и забивший тревогу. Само сознание ощущалось в каком-то странном состоянии прострации, потому что не то что со своим телом, даже своими мыслями он не справлялся в этом неравном бою.              «Всё было бесполезно?» — пронеслось в голове. Обрушилость тяжестью и пригвоздило его к земле.              Нет, он не мог поверить в это. Не мог смириться, потому что иначе некому верить в свет надежды, который поддерживался в Риджбурге долгие годы, ведь так?              «…Всё было бесполезно?» — голос не унимался ни на мгновение. Шумел, как ветер, мерно отрезавший раз за разом призрачным ножом куски его тонкой фигуры. Ломая его на части. Кромсая его остановившееся сердце в груди.              И сейчас Фарамис мог точно сказать, что мир вокруг действительно замер, как в замедленной съемке. Хронометраж остановился на одной мёртвой точке прямо в этом треклятом переулке, готовый взорваться в любой момент мириадами переворачивающих представление огней.

***

             Фарамис опомнился не сразу. Понадобилось некоторое время, чтобы вернуть себе хоть часть здравого рассудка и унести ноги подальше от места...преступления? Он не знал.              Честно, это выбило его из коллеи настолько, что даже бугристая поверхность на окраине Некрокипа, в нескольких милях от раскола Бездны, больше не могла напугать его своим характерным, и установившимся за годы, сцеплением клока тёмной энергии, тянувшимся отравленными лозами прямо из сердца демонического пристанища.              Когда-то в детстве Фарамис был испуган, словно загнанный в угол зверь. Тогда его мир тоже разлетелся на кусочки.              Дело было в том, что слабым мальчик родился не просто так. Его мать не была ни светлым, ни тёмным магом, а являлась чем-то средним между вечно противоборствующими сторонами. Однажды она рассказала юному Фарамису историю о том, откуда был корень всех насмешек в сторону того, что он родился полукровкой. Её родители сотворили то, чего никогда не могло случиться: зачали девочку Ашу, находясь по разные стороны баррикад.              Родился новый вид. Мутация, названная гибридным магом. Такой маг, априори, не мог жить долго, ибо силы Тьмы и Света ни на минуту не переставали бороться за право обладать телом полностью.              Его отец — потомственный лекарь, — множество раз пытался спасти Ашу и Фарамиса от смерти, но когда выбор пал между двумя любимыми, тот не смог выбрать кого-то одного.              Спустя время матери начало становиться по-немногу лучше. Она улыбалась, называя, как и прежде, их своими мальчиками. У неё появился даже аппетит.              Фарамис весь день проводил у изголовья её кровати, кормя с ложки куриным бульоном и лелея надежду в душе. А отец гордился своими заслугами, всё время приговаривая, что смерть, со всеми её уловками, никогда не сможет противостоять силе, которой его наделил посох.              Но смерть оказалась в разы хитрее. Она обвела их вокруг пальца, заставив поверить в то, что они снова станут нормальной семьёй, вернут себе положение при дворе, но потом одним взмахом отобрала у них цветы надежды, растоптав каждый до единого.              Одной ночью, когда в небе царила полная луна, отец оставил семью, взяв с собой телескоп и несколько фолиантов, чтобы, по своему обыкновению, понаблюдать за ночным светилом. Это было своеобразным обрядом, который его семья старалась никогда не пропускать, считая все показания луны и звезд воистину ценными. Дарующими информацию, с помощью которой можно предугадать будущее.              Рассуждая спустя множество лет, сейчас, когда у него никого не осталось, Фарамису оставалось лишь гадать, что в тот день, когда Аша принесла себя в жертву на глазах у совсем еще ребёнка, отцу показала луна. Он помнил лишь, как в первые дни после его побега на гавань, было настолько холодно, что лихорадка не прекращалась.              Как и тогда, сейчас ему стало также холодно. Ещё одна жертва на его совести — еще один грех, который ему никогда не искупить.              Что сказал бы отец, узнав, что его кровный сын, единственный наследник, не использует свою магию в полную силу? Наверняка похлопал бы его своей тёплой мозолистой ладонью по плечу и сказал, что ему нечего бояться, ведь эта сила, которой его одарила природа, а природа не дает ничего просто так. Ты всегда должен воздать за её дары.              Прибывая в своих мыслях, Фарамис совсем не заметил, как балансировал буквально между границей Некрокипа и начала владений Бездны. Свет и тьма слиливались воедино прямо в этой точке, где ступала его нога. Прочертив посохом небольшую линию для наглядности, он понял, что не сможет,как раньше, использовать лишь одну светлую часть своей силы.              Порыв ветра всколыхнул его мантию и сбросил копюшон с головы, а небо заполонили чёрные тучи-предвестники, угрожающе нависнув над Некрокипом.              Вексана была права. В конце-концов, обманывать смерть всеми возможными способами — его задача.              Для того, чтобы добиться успеха, ему придётся вернуть должок, но он никогда не забудет о том, чему его учила Аша, когда Фарамис спросил, почему он не может коснуться звезды:              «Маленький, ты не можешь коснуться звезды, потому что думаешь, что она настолько далеко от тебя, что и надеяться не стоит». — ласково, почти напевая, отвечал материнский голос.              «Но она же и правда далеко, мам...»              «Просто закрой глаза. Представь, что ты достал до неё и коснулся самого-самого краешка».              «Она же меня обожжёт!» — мальчик всё ещё противился, упрямо скрещивая на груди и хмурясь.              И тогда Аша, посмеиваясь, приглаживала его взъерошенные белёсые волосы.              «Нет, Фарми, это ты так думаешь. Обрати свои слабости в свои силы и ничто никогда не посмеет тебя обжечь».