парафраз былого величия

      Спать у старухи страшно было. Хоме хорошо, ему после горилки сам черт не брат, а Тиберию страшно до предательской дрожи в коленках было в глаза ей смотреть. Нездешняя она была, чужая. На их хуторе тоже такая была. Жила на отшибе, в лесу почти, с дочкой-красавицей, на Панночку чем-то похожей, но никогда их вместе не видели. На ярмарку-то старуха только ходила, грибы продавала и ягоды из топи, да покупали у нее одни приезжие, местные — никогда. Боялись. Его, Тиберия, бабка особенно привечала, всё угостить старалась и пальцы на плече сжать. Крепкие у неё пальцы были-то, хоть и изуродованные, как птичьи. Сырой землёй, плесенью от нее пахло так же, как и от этой старухи.       Тиберий завозился под своей накидкой и вздохнул. Страшно было в её доме засыпать, как на кладбище. И за окнами что-то выло, гремело и хохотало нечеловеческим голосом. Неужто звери и птицы здесь такие водились, что при луне шабаш устраивали? Плохая ночь была сегодня, тёмная. — Пс-с-ст, Тиберий, — раздалось от входа шепотом. Он вздрогнул и открыл глаза. — Спишь? Кудри Халявы золотом светились в ровном лунном свете. Странный был у бабки дом, окно напротив двери. Не делали так в хуторе. — Не сплю, — едва слышно ответил он и подвинулся на соломенном тюке ещё к стене. — Тревожно мне что-то. Ты ко мне? — Ишь, пугливый какой, — Халява скользнул в комнату и быстро лёг рядом. — И мне не спится.       Он был жаркий, как лихорадочный, и Тиберий не удержался, осторожно потрогав пальцами лоб. Горячий. Халява под прикосновениями зажмурился, как приблудный рыжий монастырский кот, и выдохнул с улыбкой. — Простыл, — покачал Тиберий головой и прижал пальцы другой, прохладной стороной. — Горилка вылечит, — фыркнул тот довольно и подался ближе. Даже через одежду он грел, как хорошая печка. — Главное, чтоб Ректор розгами не вылечил. — Не ворчи, — Халява вздрогнул, приподнялся и посмотрел вдруг в глаза. — А можешь другую руку?       Тиберий выдохнул что-то про мозги и их исчезновение от перегрева и повернулся к нему сильнее, теперь второй рукой поглаживая лоб и виски. В молчании было слышно, как за окнами воет и хохочет, и волки то были, лисы или черти, он не знал. Прикладывал только пальцы осторожно, шептал что-то из давно забытых напевов и никак не мог понять, отчего ему так холодно, если Халяве рядом жарко. — Ты чего дрожишь? — Замёрз, — он невольно стукнул зубами, а потом вздрогнул, когда Халява крепко-крепко вжал в себя. Теперь трогать его лоб было неудобно, и Тиберий просто прижался своим. Места на тюке неожиданно оказалось ужасно мало. — Нехороший это дом, — пробормотал он тихо и не смог опустить взгляд, слишком близко они были. — Чуешь, кладбищем пахнет? — Это от меня, — хмыкнул Халява и трагическим шепотом добавил, — горилкой. — Придурок, — Тиберий боднул лбом в лоб его и вздохнул. — Ведьма старуха, не иначе. — Да если и ведьма, нас-то с тобой не затянет, молитвы знаем. За окном вдруг завыло близко-близко, заскреблось по окну, а в дверь как тараном забили. Звук был глухой, низкий, пробирающий до нутра липким ужасом. Тиберий вздохнул судорожно и едва сдержал порыв вжаться в чужое плечо лицом. Сердце колотилось так, будто он бежал от кого, но дышать выходило через раз. — Эй, ты трусишь что ли? — Халява насмешливо улыбнулся и ткнул пальцем по ребрам, а он вздрогнул, подпрыгнув почти, и попытался рукой закрыть уязвимое место. — Да чего ты так…       Тиберий и пискнуть не успел, как его уже крепко прижали и к горячему человеку, и к тюку с сеном. Паника тошнотой подступала к горлу, ледяной змеёй сворачивалась в солнечном сплетении, а в груди было аж больно от того, насколько страшно. Плохо, плохо-плохо-плохо, не надо было ложиться в этом доме вообще, видел же, что нехорошее место. — Посмотри на меня, — шепотом потребовал Халява, и он с усилием разомкнул зажмуренные веки (и когда успел только?), всматриваясь в чужое лицо. — Это на улице, сюда не зайдут, понимаешь? Не бойся, ну. Я тебя не отпущу, нас двое, двоих не тронут. Тиберий с трудом понимал, что ему говорят, было просто ужасно тревожно и страшно, и холодно, и казалось, что совершенно всю радость в мире кто-то стёр, как пролившиеся чернила промокашкой. Он вцепился в чужие плечи, как безумный, и не мог даже пальцы разогнуть, чтоб синяков не оставить. — Ты чего? — Халява звучал растерянно и самую чуточку ласково, а его кудри упорно лезли в лицо. — Я не уйду, пока это не закончится, слышишь? Пальцы его легли поверх левой, судорожно сжатой руки Тиберия, коснулись осторожно, будто это больно может сделать. Дышать было сложно, думать тоже, ужас сковал самые мельчайшие мышцы, даже те, которые за волоски отвечают, и казалось, что вот-вот, несколько минут, и жизнь его попросту закончится на этом чертовом тюке с сеном в этом странном ведьминском доме. — Смотри на меня, ты меня слышишь?       Он поднял глаза, но почти ничего не увидел, не осознал, страх отключил сознание, оставив только оболочку. Халява выдохнул что-то откровенно матерное, а потом, замерев на пару секунд, вдруг подался ещё ближе и поцеловал. Губы у него были сухие и обветренные, а язык совершенно наглый. Тиберий вздрогнул, смаргивая панику, и разжал пальцы, уже не сжимая чужие плечи в судорожной попытке спастись, и ответил на поцелуй. Чуть задел зубами язык, нагло хозяйничающий во рту, и сам толкнулся кончиком в уголок губ. Целоваться было упоительно, пьяняще, и страшно теперь совсем не было. Только азартно. — Хоме ни слова, — хрипло прошептал он, заглядывая в светлые блестящие глаза. — Обойдется, — бесшабашно заухмылялся Халява и поцеловал снова.       Где-то рядом громко и противно заорал петух.