парафраз былого величия

— Ромашка! Ты тут? — Саня на чердак даже не вбежал, а почти что влетел, запнувшись об кем-то оставленную палку, и плюхнулся на гору тряпья, что они использовали в качестве сиденья. Миша окинул его, растрепанного, долгим взглядом, вопросительно вздернул бровь — этот жест хорошо ему удавался — и закрыл, откладывая в сторону, тетрадь по математике. — А ты целоваться пробовал? — выпалил Григорьев, покраснев ещё сильнее. Взъерошенный, невысокий, с выразительными темными глазами, он походил сейчас на какую-то птицу, заинтересованно склонившую голову вбок. — Всё-то тебе расскажи, — усмехнулся Миша, вытягивая ноги и думая, что когда-то этот разговор должен был случиться. Сейчас главное было себя не выдать, ни полсловом не намекнуть на то, с кем целовался. Ужасно грустно было это признавать, но Саня не поймет. Простой, искренний и честный Саня не поймет, почему Миша целовался с Костей и почему так хочется целоваться с ним. Ромашов знал, что это неправильно. Знал и совершенно ничего не мог с собой поделать — его влекло к Сане со страшной силой. С ним хотелось быть рядом, хотелось смотреть, как он какой-то сложный чертеж мучает, прикусив от усердия кончик языка, хотелось тренироваться с ним рядом каждый день, а ещё очень сильно хотелось подойти, пока он задумчиво смотрит в окно, и поцеловать. Дальше в голове начинали мелькать сладостные картинки, но он каждый раз заставлял себя перестать мечтать. Как бы там ни было, ничего этого никогда не будет, они закончат школу и женятся на ком-нибудь там (Саня, однозначно, на Кате, тут и гадать нечего) и все будет, как у всех. А это болезненное желание потрогать буйные кудри и узнать, как он целуется, уйдет со временем. Пройдет. Исчезнет, когда они перестанут видеться, и можно будет выдохнуть. — Ого, Ромашка, ты даёшь, — Григорьев поднял восхищённый взгляд, и внутри все замерло от неправильного, сладкого трепета. — И как оно? — Приятно, — он пожал плечами и откинулся спиной на стену, — Было бы неприятно, вряд ли люди бы этим занимались. — А сложно? — Саня подобрался ближе и заглянул в глаза. Школьная форма удивительно ему шла, подчёркивая пропорционально сложенную фигуру и выразительную шею. Миша с трудом отвёл взгляд от четко очерченных губ и пожал плечами, мол, вроде не особенно. Не смотреть на него сейчас было невежливо, но и смотреть тоже невыносимо совершенно. Слишком близко, от него отчётливо пахло школьным мылом и чем-то своим, специфическим, настолько привычным за долгие годы рядом, что по плечам побежали мурашки. — Миш, — неожиданно серьезно позвал Григорьев, заставляя поднять глаза, — а научи меня целоваться? Он вздрогнул и замер под требовательными темными дулами ружей, не в силах сдвинуться с места. Разум отказывался нормально воспринимать происходящее, вообще каким-либо образом осознавать и это предложение, и сжавшиеся на плечах железные пальцы — Почему… почему я? — внезапно пересохшими губами спросил Миша, вжимаясь лопатками в деревянную стену и даже не замечая того, как занозы впивались в кожу сквозь ткань. Голова кружилась. Мечта последних двух лет могла сбыться вот прямо сейчас, стоило только руку протянуть и согласиться, но это было бы совсем неправильно, он знал это. Но и отговорить уверившегося в чём-то Григорьева… Он не Кораблёв. Тот, может, и смог бы, приведя пару десятков аргументов и заговорив своим вибрирующим низким голосом, как магией. А больше тот никогда никого не слушал. — Потому что я очень хочу научиться, но не хочу, чтобы это стало известно всем и каждому, — он пересел ещё ближе, но рук не отпустил и сжал пальцы сильнее. — А тебе я доверяю. Тем более, что ты уже пробовал и можешь сказать, как что делать. Ну пожалуйста, Мишенька, мне очень надо. Откровенно просящий тон заставил встряхнуться. Это было… приятно и немного неправильно, если честно. Просто потому что ну не должен Григорьев, самоуверенный и активный Григорьев, просить так отчаянно. — Так тебе просто сказать, как что делать? — уточнил он, решив побыть круглым идиотом на всякий случай. — Ромашка, — Саня приблизил свое лицо к его, чуть не соприкасаясь носом, — перестань, тебе не идёт. Ты всё правильно понял. Научи меня целоваться, сейчас. Здесь никто ничего не увидит, твоя репутация не пострадает. Миша едва заметно вздрогнул, как от удара — о репутации он сейчас вообще не думал. Да и как о ней думать, когда в голове пульсирует мысль о том, что они сейчас, наверное, поцелуются. По-настоящему, серьезно, не во сне и не в алкогольном дурмане (коньяк Григорьев доставал мастерски, сначала старшим, а после пятнадцатилетия и им самим). — Как же с тобой сложно, Сань, — вздохнул он и осторожно отцепил чужие пальцы, мягко сжимая его ладони в своих, думая, что на плечах останутся синяки. — Во-первых, не сжимай так сильно, твоей девушке это вряд ли понравится. Во-вторых, не напрягайся, поцелуй это не проблема вселенского масштаба. А то ощущение, что ты сейчас драться начнёшь. Глаза у Григорьева были огромными и блестящими, совсем близко, и затёкшие в одном положении плечи наконец опустились. — Знаешь, никогда не думал, что это вслух скажу, но ты красивый, — он улыбнулся вдруг заразительно, светло совсем, и сам потянулся к губам. Поцелуй вышел осторожным, мягким, с привкусом горечи несбывшегося. Сердце колотилось, будто сейчас выпрыгнет. И когда Саня обнял руками за шею, пересаживаясь ближе, предательски закружилась голова. Тело бросило в жар. Ощущение было, что учиться Сане было совсем не нужно, он и так прекрасно знал, как целоваться и как обнимать за шею так, чтобы хотелось прижать к себе и больше совершенно не отпустить. Миша целовал его бережно и нежно, обмирая под форменной рубашкой каждый раз, когда он прижимался ближе. Отстраняться не хотелось, но было нужно, и он заставил себя разорвать этот сладкий, но совершенно неправильный поцелуй. — Хорошо с тобой, — тихо сказал Григорьев и придвинулся ещё ближе. — Миш, можно ещё? — И чему тебе учиться? — он хотел бы это проворчать, но в голосе все равно было слышно довольную улыбку, которую никак не получалось побороть. — Прости, пожалуйста, — Саня вдруг покраснел ещё сильнее и опустил глаза. — Я… пробовал уже, даже несколько раз, мне просто не нравилось. И решил проверить, мне сам процесс не нравится или те, с кем я целуюсь. А с тобой хорошо, приятно так… и ещё хочется. Ромашов на несколько секунд почти завис, пытаясь понять, что было сказано с такой скоростью, а потом тихо охнул и потянул его на себя, целуя в ту же секунду, что он поднял блестящие глаза. Разбираться с этим надо будет потом, а сейчас можно целовать его вот так, сидя рядом на заброшенном чердаке в паре домов от школы. Конечно, в любой момент мог прийти Валька с очередным животным, но на это было совершенно наплевать. Миша запустил ладонь ему в волосы и, кажется, потерялся от того, что это все реально. Целовался он умело и совершенно крышесносно, то поддаваясь, то перехватывая инициативу и почти кусаясь в ответ, чтобы тут же прижаться ближе. Ромашов потянул его ещё, чтобы забрался на колени, и в эту секунду почувствовал себя невероятно, по-детски счастливым. — Сань, — шепнул он во влажные от поцелуя губы и широко улыбнулся, — мне кажется, тебе надо ещё потренироваться. — Конечно, ежедневные тренировки отлично подойдут, — лихорадочно сверкнул тот глазами и стянул с себя черный верх формы вместе с рубашкой, накидывая их на спинку стула. — Давай, чтоб не испачкать. Миша замер было, рассматривая его в одной майке, а потом решительно расстегнул рубаху на себе, складывая ее на тот же стул, и упал спиной на тряпье, улыбаясь Григорьеву так же широко и ярко. Вот же… Саня. Кто бы мог подумать.