Дальше бога нет

      У Леона Кеннеди никого не остаётся, кроме Ады Вонг. Такая вот ирония.       А был ли кто-то, помимо неё? Леон не может дать точный ответ — всё так запуталось, завязалось сухой удавкой на шее, того и гляди глаза лопнут. Но на задворках подсознания, где-то под тонной других грузных мыслей, скребётся одна, непрошенная. Она одна весит, как тонна других, оттого мозги у Леона кипят сильнее. Впору обвинить палящее солнце, но нет. Уж в чём, а в саморефлексии жаркое солнце точно не виновато.       А помимо Ады у Леона есть ещё экстремальные американские горки. И уносит его на них только в путь. Заносит, подбрасывает; он то резко взлетает, то несётся вниз с бешеной скоростью. Так он видит свою жизнь — сплошные горки.       Застрявшее в печёнках правительство, прогнувшее его под себя; опасные миссии, в которых обойти смерть — это подарок от бога. А Леон в бога верил. Потом правда перестал. Напился верой досыта, видать не лезла в него больше. То ли сам понял, что чёрт там господствует, а не бог. То ли Краузер ударом аккурат в желудок выбил вместе со слюной всю веру. Хотя Леон думал, что такое вынести без божьей помощи вообще никак. А оказалось это не бог. Это он сам.       Леон считал, что надо идти дальше, несмотря ни на что. Ну, вот он и пришёл. Как миленький причём. Но не к победе, не к мирной жизни, не домой. Он пришёл к Аде. И в этом, чёрт возьми, должна быть ирония, но Леон, как бы ни старался, найти её всё же не может.       Все миссии Леона кажутся ему войной. А на войне как на войне. Гибли все. И враги, и товарищи. В братскую могилу легли и свои, и чужие — и в этом не было ничего неправильного. Когда мир окружила орава рявкающих зомби и прочих исчадий ада, складывать врагов и товарищей в одну могилу перестало казаться уже чем-то неправильным. Это «правильно» размылось кровавым следом по асфальту, точно дождь, смывающий осеннюю дорожную грязь. Впрочем, твари из ада никуда не делись. Они, как и вирус, расползлись по всему миру и затаились в норах.       Добрая половина человечества сгинула в компостную яму из трупов после распространившегося в считанные часы вируса. Но об этом Леон не думает. Качает головой, дёргает плечами, стараясь сконцентрироваться на дороге. Перед глазами — пустыня: некогда бывший Лос-Анджелес, только без красивого бродвея, без пестрящих вывесок и без особой атмосферы завороженности. Песок, хрустящий под грубыми шинами покорёженного хамви, заглушается рёвом двигателя. Он того и гляди призовёт шквал зомби, поэтому Леон вдавливает педаль газа почти что в пол.       Воздух в пустыне душный, разогретый палящим солнцем. Сквозь стёкла хамви просачиваются жгущие кожу лучи. Они слепят глаза и облепляют и без того взмокшее от пота тело. Если открыть окно — песок обожжёт носоглотку и защекочет в лёгких. Вот почему Леон держит окна закрытыми и гонит так, словно всем постам сообщили о нём, и теперь его преследует целый караван, включая вертолёты. Леон несётся по дороге, оставляя позади всполошенную пустынную пыль. Радио фонит белым шумом — Леон пытается зарыться в него, но тщетно. Он снова думает об одном и том же — о своей жизни.       В этих американских горках Кеннеди катается не один, а с Адой.       Раньше та появлялась лишь на миссиях и изредка — в его квартире поздними вечерами. Точнее не она, а её письма. С красивым донельзя почерком, с длинными завитушками; бумага пахла её духами; вместо подписи — след от губной помады. Леон его целовал, слизывал с губ вишнёвый привкус, а после краснел, как мальчишка. И злился на себя за это. Просто Ада была слишком далеко и никогда — слишком близко. Однако сокровенная часть неё всегда с Леоном. В письмах Вонг была не такая уж и игривая. Писала, что скучает и что сожалеет об их коротких и всегда напряжённых встречах. Леон читал каждое письмо чуть ли не взахлёб, а после злился на Аду, потому что та всегда пишет о своих чувствах, но никогда не говорит о них.       А сейчас Вонг не «где-то там». Вонг рядом. И Кеннеди — закалённому Кеннеди, матёрому, хмурому, потёртому жёсткой хваткой Кеннеди — едва в это верится. Едва верится в то, что Ада не на очередной миссии, не в лаборатории с вирусом в одной руке и миниатюрным пистолетом в другой; едва верится, что Ада не по ту сторону берега, где-то там, быть может за сотни, за тысячи километров. Ада рядом: на соседнем пассажирском сиденье хамви.       Леон до сих пор покрывается лёгким румянцем, когда вспоминает, как облизал Аду взглядом в Испании, стоило ей повернуться к нему спиной. Всё же крепко она засела в его голове. Леона от этого штормит: без Ады хреново, но и с ней тяжело. Страх щекочется под кожей, пускает в сознание опасения, что вот Ада есть, а завтра её уже может не быть. И тогда… Тогда…       Леон резко качает головой, сжимая челюсти. Он не хочет об этом думать. Не сейчас. Ироничные мысли о нарядах Ады кажутся спасением от самопоедания.       Сейчас на Аде нет высоких сапог на острой шпильке, нет и кроваво-красного облегающего платья, едва прикрывающего её бёдра. Сейчас на ней потёртые чёрные джинсы, заправленные в ботинки с грубой подошвой и армейской шнуровкой. На ней сейчас чёрная майка с наплечной кобурой и зелёный шемаг, закрывающий нос; волосы заколоты заколками-невидимками по бокам; они растут достаточно быстро, а у Ады всё нет времени их подровнять.       Ада Вонг больше не выглядит роковой шпионкой в цепляющих взгляд нарядах. Теперь она выглядит действительно согласно пустынному апокалипсису. Но Леону всё равно. Леон думает, что Ада может надеть на себя хоть грязный чёрный мешок, извозиться во внутренностях мертвяков, пуститься вплавь по смердящей канализации, потерять всю свою утончённость и женственность, но она всё равно будет самой красивой и самой желанной женщиной для Леона. И он будет хотеть её даже перепачканной в грязи. Такая вот ирония. Очередные качели Леона Кеннеди. Его штормит — из раза в раз штормит, стоит ему только углубиться в мысли об Аде Вонг.       А она знает, что он думает о ней. Она даже не сомневается в этом. Сидит на пассажирском сиденье покорёженного хамви, слушает радио и крутит ручку, выискивая волну, где могут просить о помощи выжившие. Слушает внимательно, а взглядом косит на Леона. Она знает, что ему всё ещё есть что сказать. Он это чувствует горящей щекой.       Леону и правда есть что сказать. С момента их встречи в Испании прошло всего лишь полгода — и за эти полгода обида в нём, подобно шторму, кренящему суда, так и не утихла. И вопреки тяге к Аде и желанию её защищать, обида колет его иголкой аккурат под рёбра. Терпимо, но раздражает. Часто — до хмурых бровей на лице. Реже — до скрежета зубов.       У Леона сплошные экстремальные горки. Бешено несёт на поворотах — только держись. Вот он выпускается из полицейской академии — и выпускается с отличием, того и гляди «золотым мальчиком» в полиции станет, — а вот он смотрит на заляпанное кровью приветствие, подвешенное к потолку; вот он смотрит на своё рабочее место, расцарапанное какими-то когтями и вот он видит, как встаёт труп полицейского. Ирония жизни — не иначе.       Леон из девяносто восьмого был мечтательным. С предвкушением представлял свой рабочий день в Раккун-сити: как он представит себя коллективу, как те его поприветствуют, какой обряд посвящения его ждёт, как будет смотреться на нём форма, будет ли она ему к лицу.       Ему было двадцать один — и в двадцать один он мечтал о стабильной работе, торжествующей справедливости и, пожалуй, о семье. Добрая, честная жена, собака и, может быть, дети. Всё согласно классике. Иронично получилось, учитывая нынешние реалии. Расскажи Леону из девяносто девятого, что к две тысячи четвёртому он переживёт настоящий ад, который окажется лишь разминкой перед настоящим пеклом — он бы ни за что не поверил, вызвал бы неотложку и выкинул бы эту информацию из головы. Расскажи тогда Леону, что он будет шарахаться криков детей, схожих с визжанием зомби, он бы не поверил и покрутил бы пальцем у виска. Не поверил бы и тому, что он сам станет цепным псом правительства, которое потом само же подорвётся от ракетного удара. Какая ирония. Вся жизнь Кеннеди — ирония.       Он погружается в мысли всё сильнее, но резко выныривает из них, как только радио фонит испуганным женским голосом:

нас кто-нибудь слышит?

белый шум.

нас осталось всего лишь трое… помогите

белый шум.

мы находимся в мотеле…

белый шум.

около парка Раньон-Каньон…

белый шум.

помогите нам. повсюду кровь…

белый шум.

мы заперты в мотеле. нам страшно… помогите… пмги… те…

обрыв связи.

      Леон тормозит так резко, что от выпада в лобовое стекло их удерживают лишь ремни безопасности. Хорошая идея была всё же пристёгиваться, зная, что в любой момент фургон может перевернуться от безбашенного вождения Леона.       Беднягу хамви подкидывает на каждой кочке; жалобно скрипит кузов, хрустит подвеска и двигатель ревёт как проклятый. Леон так остервенело цепляется за руль, что краснеют ладони и скрипит кожа. До парка около часа езды, а Леона уже трясёт. В голове пролетают дни, когда он не помог спасти, не смог спасти, не успел спасти. Всё должно быть по-другому. К чёрту смерти. — Это может быть ловушка мародёров, — качает головой Ада, вспоминая засаду, устроенную им на подозрительно тихой пустынной дороге. — Не впервой, — отрезает Леон, резко выворачивая руль. Поворот направо заставляет Аду крепко схватиться за ручку и упереться ногами в пол. — Ты не изменился. — Ты тоже, — кидает в ответ, точно иголкой колит. Злится. За Раккун-сити, за Испанию, за её письма, которых он ждал, как школьник, что радуется вниманию от любимой девчонки. А Ада, конечно, та ещё девчонка. Косилка маргариток. Крышу — и не только — сносит только в путь.       Впрочем, Леон злится не только на Аду. Он злится ещё на то, как он на неё реагирует. Как внутренне тает под её взглядом, но внешне остаётся непробиваемым. Ни дать ни взять — скала. Хотя он уверен, Ада видит его насквозь. Впрочем, он тоже теперь видит её насквозь. Апокалипсис открыл их друг другу — и теперь они вынуждены учиться жить бок о бок. Быть рядом, разговаривать. Прощать. — Думаешь, мы успеем? — тихо тянет Вонг. Говорит с опаской. — Должны. — А если… — Без «если».       Апокалипсис знатно потрепал мир. Ещё пуще потрепал Аду. От прежней загадочной шпионки мало что осталось. И это вводит Кеннеди в сильный диссонанс. Верить ли такой Аде? Действительно ли апокалипсис её изменил или это лишь очередная её ловушка? Кеннеди уже тошнит от этих постоянных мыслей, что вбиваются в мозги, как гвозди. Блевать тянет.       Ада вдруг резко поворачивается к нему и прожигает взглядом. Он поворачивается и отвечает тем же, боковым зрением следя за дорогой. Он привык выдерживать такие взгляды — его этому учили. Впрочем, взгляд он умеет держать не только потому, что Краузер держал его за загривок и утыкался своим лбом в его, чтобы выдрессировать хватку на взгляды. Леон держит взгляд просто потому, что привык к Аде. Он смотрит на неё хмуро, почти холодно, а в её глазах проскальзывает едва заметное тепло. Вонг его знает не понаслышке, а потому так же читает. Они друг друга стоят. — Как скажешь, — хмыкает она; и смех её резко откидывает Кеннеди на полгода назад — к той кокетливой Аде. Сплошной ходячий диссонанс. Что он, что она — два сапога пара.       Вонг прогибается. Кеннеди знает эту ухмылку, эту интонацию, этот наклон головы и вздёрнутый уголок рта, эти мягкие брови, сведённые в слегка снисходительной манере. Кеннеди хочет огрызнуться, но вовремя прикусывает язык. Ада — отчаянная. Выпрыгнуть из машины для неё не проблема. Она выживет, но Леон не хочет рисковать. Он не переживёт эту потерю. Одна мысль об этом делает ему больно; он сжимает руль сильнее, сглатывает вязкую слюну и стискивает челюсти.       Впереди долгая дорога; остаётся лишь треть бензина; и виднеющаяся заправка на краю горизонта. — Нам нужно заправиться. — Иначе не успеем. — Будь благоразумен, — предостерегает, кладёт руку на колено и резко одёргивает, когда Леон крупно вздрагивает. — Мы не доберёмся без бензина, Леон… — Ладно, — отрезает он и качает головой. — Ладно, только…       Он замолкает, поджимая губы и обдумывая слова, взвешивая их. — Только? — Только помолчи, — обрубает он. — Пожалуйста, помолчи.       Вонг смотрит на него с таким непониманием и грустью, что будь её взгляд водой — в Калифорнии вместо пустыни появился бы целый оазис.       Леон хочет продолжить: сказать ей правду — что ему невыносимо, когда она зовёт его по имени, что каждый раз, когда с её губ срывается его имя — его трясёт. В голове вместо «Леон» отрывки фраз, сказанных ему когда-то — «я того не стою, Леон»; «береги себя, Леон»; «давно не виделись, Леон»; «уходи отсюда, Леон»; «ты идёшь, Леон?». А в письмах — «я хотела, чтобы ты пошёл со мной, Леон». Всегда — «люби меня, Леон». Никогда — «я люблю тебя, Леон». ЛеонЛеонЛеонЛеонЛеонЛеон — Леон?       Зовёт, точно окурком кожу прожигает, но голос отнюдь не жёсткий. Он нежный, почти заботливый.       Каждый раз, когда Ада зовёт его по имени, она словно протягивает руку к его рёбрам, делает надрез острыми ногтями и проникает внутрь, тянется к сердцу и осторожно сжимает его, пальцами оглаживая. Так себя чувствует Леон — как бы ни старался построить стену, всегда подпускает её к себе, потому что…       Потому что любит. Пиздец как любит — аж кошки на душе скребут. И каждый раз когда эта мысль вонзается в его голову, Леону хочется кричать.       Как же сильно она засела в его печёнках. Леон всегда был сентиментальным, но думал, что Раккун-сити выжег из него эту драматичность. Тщетно. Он почти не изменился. — Заправка!       Кеннеди вздрагивает и действует по инерции: сворачивает направо, подъезжая к первой колонке. Аде не нужно было его уговаривать, ей нужно было просто позволить ему забыться в мыслях, а потом в который раз резко выдернуть и направить тоном.       Леон смеряет её взглядом, но не успевает ничего сказать: Ада выходит из машины, окидывает взглядом окрестность, заряжает пистолет, держа его наготове и кидает: — Заправь хамви, а я схожу посмотрю продукты и канистры. — Я с тобой. — Потеряем время. Сам же гнал как бешеный. Я быстро, красавчик, не скучай, — подмигивает и срывается с места быстрым шагом. — Будь осторожна, — кидает Леон, нахмурив брови, но отнюдь не от злости или раздражения. От переживания. — Ты тоже.       В такие моменты все обиды припорашиваются переживанием за неё. Отпускать её одну — опасно, но за хамви нужно следить. Да и если Ада что-то вбила себе в голову, она от этого не отступит. В этом они с Леоном донельзя похожи. Кеннеди знает: они и правда потеряют время, поэтому он берет на себя фронт заправки фургона, осторожно вылезая из него и оглядываясь по сторонам. Леон натягивает на нос чёрный шемаг и делает маленький вдох на пробу. Воздух горячий, но дышать можно.       Леон не перестаёт оглядываться, пока заправляет хамви. На заправке подозрительно тихо. К добру ли это — он не знает. Всё, что у него сейчас есть — это теплящаяся надежда на их с Адой одиночество здесь, на этой проклятой заправке. Но кошки на душе скребут всё сильнее.       К взмокшему от солнца телу начинает липнуть чёрная футболка, и портупея начинает особенно сильно чувствоваться. До жути неудобно, Леон грешным делом надеется, что в мотеле есть вода и можно будет принять душ хотя бы с холодной водой. Адски зудит затылок от раздражения и болит голова, — то ли от мыслей, то ли от жары, то ли от жгущего в лёгких воздуха. Если включить кондиционер, то старина хамви точно сдохнет, а Леон этого не хочет. Хамви он любит. Добротный грузовик, добытый им совершенно случайно: аккурат после того, как он угробил школьный автобус. Хорошо, что рядом с бывшей военной базой, а не посреди голой пустыни.       Он хмыкает, подмечая, что ему всегда говорили: техника — это не его. Впрочем, сейчас это уже не важно, кто говорил и что говорил. Важно не угробить хамви, потому что это единственный грузовик, способный выдержать зомби и мародёров.       Но что ещё важнее — Ада, которой нет уже как восемь минут, и это повод для беспокойства. Леон осторожно оглядывается, а потом гипнотизирует взглядом дверь в магазин. Оставить хамви без присмотра — чревато. Бандиты могут появиться в любой момент, но Ада… Ада там одна, и Леон не на шутку начинает волноваться. Застывает на месте, вслушиваясь, а затем резко дёргается, когда слышит грохот и стрельбу. — Ада…       Громкий крик режет его слух; болезненный спазм прошивает мышцы, словно пущенный ток по телу. — Ада!       Леон срывается с места раньше, чем успевает отдать себе отчёт. Бежит быстро, почти что не чувствуя под ногами дороги. Всё плывёт перед глазами; в голове всё смешивается воедино, оставляя лишь одну мигающую красным цветом цель — спасти. Но не потому, что хватит смертей, а потому что это Ада.       Это, чёрт возьми, Ада.