Дальше бога нет

      Леон знает: этот мир придётся построить на костях.       Леон знает: как прежде никогда уже не будет.       Леон знает: в новом мире его ничего хорошего не ждёт.       Только бесчисленное количество потерь, отчаяние и Ада Вонг. Впрочем, он врёт как дышит. Ада — лучшее, что есть в этом списке. Единственное прекрасное, что есть в этом списке.       Леон знает: он никогда не будет достаточно счастлив.       Хотя то, что он жив — уже счастье. То, что Ада жива — тоже для него счастье. Вот за Аду следовало поблагодарить бога, но Леон знает.       Бога никогда не было уже нет.       Есть только Кеннеди, бутылка спиртного — вместо антисептика — пара пистолетов, дробовик, хамви и Ада Вонг.       Вонг — заключительная в этом списке, но далеко не последняя в сердце Леона. Он эти сантименты терпеть не может — любить душой, трепетать от взгляда, сидеть в сердце, — но почему-то всегда впадает в них, как мальчишка. Он слишком рано стал мужчиной, слишком рано распрощался с мечтой; слишком рано жизнь отвесила ему мощную пощёчину. Мечты уничтожились тем же взрывом, что и Раккун-сити. Леон соврёт, если скажет, что не скучает по прежним дням, когда он учился в академии. Он соврёт, если скажет, что не скучает по своим мечтам, надеждам, планам на жизнь.       Больно отпускать то, чем жил и чем дышал. Но Леон знает: выбора у него нет.       Зато есть Ада Вонг. И это ему помогает. Ей-богу, помогает. Леон знает: он не один, и это не даёт ему окончательно сойти с ума: напиться до чёртиков и пустить себе холодную пулю в висок, сжав челюсти покрепче. Это не даёт ему угробить себя к чёртовой матери, потому что жить в этом мире невыносимо, даже если внутри ещё теплится наивная надежда отыскать людей, искренне ищущих помощи.       Вонг всегда была его личной потребностью. Да, жить с ней тяжело. Но жить без неё — невозможно. Жить без неё больно.       Вот почему Леон срывается с места раньше, чем отдаёт себе отчёт.       У Леона редко сносит крышу. Если только от Ады, но почти никогда — от ярости.       Земля, выжженная вирусом и обагренная океаном крови, обострила его чувства до предела, заточила ему зубы так сильно, что теперь он почти что глотки ими рвёт — настолько сильно он впадает в ярость, стоит кому сделать больно Аде. Темнеет в глазах, точно весь мир разом погружается в беспросветную темень. Нет даже белых пятен и мерцающих точек перед глазами, как это обычно бывает.       В этой темноте Леон действует по инерции.       Тучный мужчина сплёвывает на кафель супермаркета и грубой подошвой ботинок размазывает кровавый след по полу, — Леон вбегает в супермаркет. Ада держится за ногу мужчины и хрипит, задыхаясь, — у Леона расширяются зрачки, почти обволакивая радужку, оттого чернота в его глазах пугает. Мужчина, укутанный в чёрное одеяние, с плотной маской на лице, смотрит на него с вызовом и держится за нож. Леон кидает взгляд на подбитую Аду, у которой кровит голова и ссадины россыпью пестрят на лице. Дальше он не помнит, что произошло. Помнит только Аду, оттаскивающую его от мёртвых тел и что-то лепечущую. Что-то из разряда «остановись» и «Леон, умоляю».       Краузер был прав: ножи быстрее. Но ещё быстрее тот, кто умеет быстро пользоваться ножами. Такая вот ирония. Леон этот урок вызубрил наизусть. Прикасаясь к своим ранам — открытым и зажившим, — он вспоминает беспощадные уроки Джека.       Вереница событий начинает проясняться только тогда, когда Леон, как по инерции, берёт раненную Аду на руки, с сожалением смотрит на её уставшее, осунувшееся лицо и сажает на пассажирское сиденье хамви. — Обработаем раны по приезде в мотель, — отсекает она, когда Леон копошится в аптечке. Он ничего не отвечает, только хлопает дверью и обходит фургон.       С этой засадой у Леона совсем вылетает из головы, что они едут в мотель за выжившими, а не для того, чтобы передохнуть. Иронично получается, что Леон ставит отдых Ады первостепенной задачей. Просящие помощи размазываются в его голове масляным пятном, которое всё потухает и потухает. — Леон, — осторожно зовёт Ада, заставляя того медленно повернуться и потупить на неё замутневший взгляд. Чёрная радужка дрожит за толстым слоем пелены; Леон чувствует, как нервный тик сковывает его глаза в напряжении. Он сводит челюсти и начинает вспоминать.       Вот он услышал выстрел и громкий надсадный крик; вот сердце пропустило удар и ушло в пятки; вот похолодели ладони, и краска спала с лица; вот мурашки побежали по коже; а вот в ушах зазвенел оглушительный набат; вот в кровь вспрыснулся адреналин, разогнался по венам до зуда под кожей; вот токовый импульс сотряс голову, заставив Леона сорваться с места; и вот он вбежал в дряхлый супермаркет с такой скоростью, что бедная стеклянная дверь отлетела, разбившись вдребезги о пол. Осколки громко захрустели под его тяжёлыми ботинками, когда он сорвался с места прямо на готового к бою мужчине.       А дальше разум Леона выключился и в дело вступили рефлексы. — Ты в порядке? — вдруг резко спрашивает он и прошивает донельзя хмурым взглядом. — Я в порядке, — Вонг осторожно вытирает тряпкой порез на щеке и делает несколько глотков тёплой воды. — Ни черта не в порядке, — рявкает зло, с придыханием, и впивается колючим взглядом. — Что я тебе говорил? Тебя могли убить! — Леон ещё сильнее сжимает челюсти, они того и гляди сломаются от нажима. — Блять, Ада, я… Я… — Но ты убил его первым.       Леон резко замирает и тяжело сглатывает. Фраза врезается гвоздями в голову, пускает по телу ток, вспыхивает перед глазами кровавым блеском. Сознание постепенно проясняется и до Леона начинает доходить. — Человека убил, — кривит губы в ироничной ухмылке. — Жалеешь?       Он не отвечает. Лишь отворачивается к рулю, взвешивая вопрос. Он встаёт у него поперёк горла и заставляет голову кипеть. Сожалеет ли он? Ублюдок хотел убить Аду, а может ещё и изнасиловать — с хера ли ему сожалеть. Под кожей адски зудит злоба, она же и жжёт в затылке. Он убил человека. Живого, не зараженного. Пусть и конченного ублюдка, у которого рука не дрогнет убить, но это… первое убийство Леона, где кровь не чёрная, не склизкая, а горячая. Из человека. Эта кровь обагрила кафель аккурат его руки. Ему теперь с этим жить и ему с этим умереть.       А кость в его горле острая с обеих сторон. Застревает в глотке — Леон то и делает, что задыхается. До боли в челюсти и закрытых щиплющих глаз; до панической истерики и до судорожного дыхания. На одной стороне — люди. На другой — Ада. Леон выбрал Аду. Всегда выбирал Аду и будет выбирать Аду.       Отчего же всё внутри так сжимается и болит — хоть волком вой.       Леон прикладывает руку к груди, сжимает кулак и зажмуривается. Врач, что обследовал Леона в те дни, когда он ещё работал на правительство, как-то сказал: если счёт до десяти не помогает, остаётся только принять таблетки и ждать, когда приход отпустит.       Но Леон справляется, медленно считает до десяти, кожей чувствуя обеспокоенный взгляд Ады, хотя не ей нужно беспокоиться, а ему, ведь это на Аду напали, это её побили, и это ей нужно промыть рану и перебинтовать голову, смазать синяки дурно пахнущей мазью и, наконец, просто лечь и отдохнуть. Леон чувствует как покрывается толстым и липким слоем вины и начинает считать заново. — Это не твоя вина. И никогда не будет твоей. Ты всё сделал правильно. Ты не должен жалеть, — вкрадчиво говорит Ада и тянется к нему, хочет повернуть его лицо к себе, но Леон резко отворачивается. — Нам нужно ехать.       Он в очередной раз пытается спасти себя сам, не подпуская никого, чтобы ненароком не утянуть с собой на дно. А он не переживёт, если утащит с собой ещё и Аду. Себя? Пожалуйста, сколько угодно. Но только не её. Если надо — он поверит заново в бога, вознесёт ему молитвы и принесёт жертву. Надо будет — принесёт себя, лишь бы только его личная потребность была в безопасности.       Настолько сильно он её любит. Под эти мысли он вдавливает педаль газа в пол; двигатель хамви ревёт, а сам он резко срывается с места. Леон топит себя в мыслях, на верхушке которых ярче всех блестит одна: они ещё вернутся к этому разговору.       

***

      У Ады Вонг никого нет, кроме Леона Кеннеди и пары припасённых пуль на крайний случай.       Она ему о них не рассказывает, как не рассказывала о своём прошлом — ни во время встреч, ни в письмах. Прошлое она решила похоронить навсегда, засыпать его толстым слоем промёрзлой земли, чтобы ни одна душа не додумалась откопать. Прошлое у Ады незавидное, сложное и страшное. Леон его не поймёт, так она думает. А ещё думает, что, помимо смерти Леона, она опасается его реакции на настоящую «Аду».       Письма — проверка. Как он посмотрит на неё при встрече, что скажет, как отреагирует на её появление после того, как она напишет ему об острой нужде в нём. О том, что она многое хотела бы рассказать Леону. Правда хотела бы, но язык, словно отнимается и в горле застревает истошный хрип. Дышать нечем — так её организм реагирует на страх быть отвергнутой им.       Крепко же она запала на него. Мальчишка, который готов был залезть на амбразуру ради неё в первый же день встречи. Мальчишка, который защитил её от пули, а потом держал её, висящую над пропастью, до самого конца — и гинул бы вместе с ней, не останови она его тогда.       Ей всегда было интересно, что думает Леон о ней. Что по-настоящему думает, когда смотрит, когда облизывает взглядом — о, она знает, что он облизывает. Что он чувствует, когда ей больно от чужих грубых рук мародёров? Она уверена, что и он чувствует боль.       Но что он чувствует, когда ей больно от его студёного взгляда? Что чувствует он, когда видит, как Ада утопает в его глазах цвета дна океана.       Ада никогда ни под кого по-настоящему не прогибалась. Всегда хитрила, врала, обходила умело расставленные ловушки с присущей её натуре ловкостью. Грациозная кошка, манипулятивная наёмница и хладнокровная сука. Всё это про Аду Вонг, но никогда… Впрочем, не важно. Всё это уже не важно. Всё это осталось в прошлом, раздробленным тяжёлой бомбой. Сейчас важен Леон.       Ада подвергла себя опасности, втащив в это Леона, и теперь он сидит хмурый, вцепившись в руль и гонит, гонит, гонит. От собственных демонов. Аде тоже хочется гнать от собственных демонов, но она вынуждена сдерживать внутреннюю дрожь.       Она никогда не была жертвенной. По крайней мере, с тех пор, как стала Адой Вонг. Множество ранений, полученных на испытаниях и миссиях, лишь закалили её, выжгли всё человечное, что было в ней. Ада была совсем девчонкой, когда потеряла семью и встала на кривую дорожку наёмницы. Она толком и не помнит, как воспитывалась в приюте, оказавшемся пристанищем для будущих наёмников, служащих далеко не во благо великой Америки. В приюте Ада стала «Адой Вонг», потеряв прежнюю себя. Настоящую, невинную, честную. Там же её научили воевать: драться за жизнь, хитрить, врать, манипулировать. Делать всё, чтобы получить желаемое.       Как же сильно она хочет обо всём рассказать Леону и как же сильно жжёт язык, точно кислотой, стоит ей только открыть рот. В неё остервенело вбивали дисциплину и преданность своему делу. Никогда никому не открываться, никогда никому не доверять, лишь себе, и то — изредка. Вонг с этим не справилась, хоть и была лучшей из лучших. Леон всё испортил, перевернул её жизнь, влюбил в себя — так, что собственная жизнь в один момент перестала быть самой важной в длинном списке. Ада старалась оставаться хладнокровной, но в моменты опасности она теряла себя, позволяя эмоциям обвиться удавкой на шее.       А после она вновь становилась «Адой Вонг», которая ничего не скажет и не расскажет, и так и оставит Леона в одиночестве, зная, что он никогда не пойдёт за ней. Его миссия важнее всего. Её миссия тоже была важнее всего, но ирония такова, что Леон всё равно оказывался важнее. И хоть Ада никогда не шла наперекор тем, кто нанимал её, часть её, привязанная к Леону, как могла направляла её осторожно проводить клыками по кормящей руке.       Взгляды Леона на мир передались Аде, как вирус, от которого было лишь одно лекарство — выжечь из сердца, предать его.       Вонг лечиться не хотела и не хочет.       Подставила саму себя, развернув в Испании вертолёт, приставив пистолет к пилоту. Она тогда не знала, что через пару месяцев всё её навыки умелой наёмницы потеряют смысл, как и потеряется весь этот мир, утонув в море из песков, тварей и убийц.       Всё пойдёт наперекосяк. Ада не знает, как распространившийся вирус сумел выбраться за пределы лаборатории правительства и поглотить весь мир. Не знает и Леон. Они две души, встретившиеся посреди пустыни совершенно случайно. Каждый ехал своей дорогой, но каждый приехал к военной базе в поиске продовольствия и выживших. Совпадение или божий промысел — Ада не знает. Впрочем, возможно Гуаньинь сжалилась над ней и ниспослала благословение в виде Леона Кеннеди, как человека, кто приведёт Аду к очищению.       Ада смотрит в окно, впивается взглядом в размытую пустыню, отпивает ещё воды и погружается в воспоминания.       Симпатия к Леону переросла в любовь именно тогда, когда он опустил пистолет, полностью открывший ей и приказав выстрелить. Взял её на понт, мол, не сможет нажать на спусковой крючок и оказался, чёрт возьми, прав. Она не смогла. Не сможет и сейчас, даже если он сильно-сильно её разозлит.       И как же ей стало жарко, когда она в Испании увидела в Леоне не прежнего мальчишку, а мужчину. Леон всё ещё пытался с пылкостью спасти, но уже не весь мир. Далеко не весь мир. Его взгляд был цепким, пробирающим; руки казались такими крепкими, что можно было переломать ими шею; скулы заострились по сравнению с чуть мягкими щеками, что были в девяносто восьмом. Боевая готовность лишь усилилась, как и колкость языка; узкие плечи стали широкими, мужественными и внешне делали Леона мужчиной. А отвага, готовность ринуться в бой, чтобы спасти и быть рядом, чтобы поддержать, — всё это делало из него настоящего мужчину. Ада любит это в Леоне — наверное, это одна из самых важных причин, почему маска хладнокровности каждый раз давала трещину, стоило Леону только посмотреть на неё.       Всё-таки, несмотря на выстроенную защитную стену в лице жёсткой наемницы, Ада иногда была той девчонкой, которая ещё не успела познать весь мрак, поджидающий её на пороге. Её тоже штормит, как и Леона. Наверное, это тоже одна из причин почему они вместе: вместе сражаются, делят еду, воду, место для сна. У обоих очень чуткий сон, но каждый всё равно стоит на страже. Ада не знает, что она или Леон охраняют больше: припасы или же друг друга.       Ада сжимает челюсти, то погружаясь в запутанные мысли, то резко выныривая. Леон гонит молча, и от того кажется, что молчание его — кара. — Мне жаль, — шепчет хриплым голосом Ада, словно это поможет Леону смыть кровь с рук. — Я не злюсь, — качает головой и продолжает: — Сам виноват, что отпустил тебя. Этого больше не повторится.       Ада хмыкает, потупляя взгляд на свои руки. Голова болит от удара и в глазах начинает мутнеть. Ей срочно нужен отдых, но в голове снова целая неразбериха, просто каша из мыслей. Ада прикрывает глаза и сглатывает. — Тогда мы потеряем хамви… — Или я потеряю тебя, — Леон пригвождает её взглядом, будто ему не нужно следить за дорогой. — Тяжёлый выбор. Я или хамви. Но я не стою т… — Ты. — Что? — Ты, Ада, — кивает Леон, нахмурив брови. — И…       Леон замолкает, отворачиваясь к дороге. Ада по его выражению лица видит, как он что-то обдумывает, взвешивает, оценивает, стоит ли произносить это вслух. — Скажи, — цедит приказным тоном, отзеркаливая взгляд. — Скажи, Леон, я хочу это услышать. Хочу знать.       Молчание звенит в ушах. В этом нагромождении звуков тонет рёв двигателя и шуршание шин по песку. В этом нагромождении Ада слышит, как бешено стучит её сердце и как заплывают глаза толстой пеленой, как стучит в ушах набат и как к горлу подкатывает ком. — Всегда будешь ты, — сдаётся Леон, облизывая губы. — Я всегда буду… — тянет воздух со свистом, — всегда буду выбирать тебя, Ада.       Тело прошивает током и кажется, что замирает мир, останавливаются планеты, перестаёт греть солнце, больше не дуют ветра и не кричат гадким карканьем вороны. Все вокруг замирают в ожидании дальнейших действий, наблюдают, жаждут зрелища — так это чувствует Ада. Эмоции вибрируют в горле судорожным стоном. Она срывается. — Останови машину, — чеканит приказным тоном. — Останови!       Леон резко тормозит и не успевает опомниться, как Ада отстёгивает ремень безопасности и быстро перебирается к нему на колени.       Она дрожит от страха, что Леон оттолкнёт её, скажет, что не хочет, что это не важно, что надо ехать — а ехать надо, — но Ада не может больше оттягивать, она так сильно ждала этого, так мечтала об этом, что… что… — Иди ко мне, — шепчет Леон, аккуратно обхватывая её лицо ладонями и притягивая к себе.       Поцелуй выходит острым, раскалённым до предела, беспощадным. Они больно стукаются зубами и кусают губы друг друга в ожесточённой схватке, словно пытаются через боль выразить всё то, что не могут сказать вслух. Ей-богу, словно дети малые.       А Леон совсем не по-детски скользит языком в рот Ады. Она стонет от удовольствия, пока Леон проводит ладонями по её талии и сжимает бёдра. Ада поддаётся, откликается на каждое действие, подставляет горящие щёки под поцелуи, когда Леон запускает ладонь в её волосы и медленно тянет. Голова болит не только от полученных ранений, но и от клокочущих внутри эмоций, бурлящих чувств, точно лава в жерле проснувшегося вулкана. — Леон… — зовёт она в беспамятстве, когда крепкие руки оглаживают её спину, а мокрые горячие губы расцеловывают её покрытое ссадинами лицо. — О, Леон…       Ада так сильно выгибается в его руках и, прижимаясь бёдрами к его паху, глухо стонет, когда Леон начинает лихорадочно покрывать поцелуями каждым шрам на плечах Ады. — Да, — выдыхает она, смаргивая слёзы. — Да!       Пальцы больно сжимают талию — на следующий день будут синяки, и Ада думает, что будет оглаживать и надавливать на каждый синяк, чтобы помнить об этом первом страстном поцелуе за все их встречи. Она ждала этой ласки, этой отдачи, жаждала прикосновений, — и теперь она извивается в его руках, слизывает стоны с его языка и упивается его утробным рычанием. Она чувствует себя принцессой, ласкающей дикого зверя. Только никакая она не принцесса и никакой Леон не зверь. Они оба — любовники, сходящие с ума и зарывающие своё отчаяние друг в друга.       Её бедра больно надавливает на его пах; Ада отчётливо ощущает его возбуждение и движется на нём волной, каждый раз проезжаясь по бёдрам, всхлипывая, целуя губы, щёки, щетинистый подбородок. — Я сейчас с ума сойду, — Леон запрокидывает голову к потолку фургона, прижимает Аду к себе и, забывшись в беснующихся ощущениях, вскидывает бёдра каждый раз, стоит той проехаться по ним. Его тело, как и её, остро реагирует на каждое пусть даже лёгкое касание. В их поцелуях — жадность друг до друга. В касаниях — одержимость, сводившая их с ума все эти года. В словах — эйфория от каждого действия.       Леон глухо стонет в потолок — и выглядит это так, словно он возносит молитву богам, просто чтобы продержаться ещё мгновение; просто чтобы удовольствие перестало быть таким острым, сплющивающим его своим тяжёлым весом. — Леон? — вкрадчивый шепот обжигает его ухо, пока Ада прижимает его к себе. Крепко-крепко, чтобы он знал: он — только её, а она — только его. Ей это понимание кажется таким важным сейчас, нуждающимся в озвучивании. Она раскрывает губы в немом стоне и проводит по горячей щеке Леона. — Да? — Я — твоя, — Вонг впивается в него пьяным взглядом и резко прижимается к нему пахом, после чего вздрагивает, когда Леон притягивает её к себе за затылок и плотно целует, скользя языком так глубоко, что она почти давится им, смаргивая слёзы. Леона много. И её тоже много.       Оргазм выжимает её до суха; кажется, что сейчас перепонки порвутся от громкого звона в ушах. Внутри всё сжимается и крупно дрожит, как на американских горках — настолько сильно её будоражит и прошибает от чувств. Леон следует за ней и, сильно зажмурившись и сомкнув челюсти, прижимает её к себе с такой силой, что кажется, её спина вот-вот хрустнет. — Я хочу, чтобы ты была громкой, — выдыхает он, проводя большим пальцем по её губам и размыкая их. — Хочу чувствовать, как ты…       Вонг резко прижимает руку к его рту, заставляя замолкнуть. Если он ещё что-либо скажет своим хриплым голосом, приправленным жаждой её тела, она точно сорвётся. Ещё раз сорвётся, и так они никогда не доедут до мотеля, никогда не узнают, мародёры там или действительно выжившие. Впрочем, Ада не хочет об этом думать. И Леону не напоминает об этом. Такая вот она хладнокровная сука, которая предпочтёт Леона всему миру. А Леон… — Как мальчишка, — подкалывает она, выдыхая, после чего сползает обратно на пассажирское сиденье. — Нужны салфетки? — Обойдусь, времени нет.       Всё постепенно возвращается на свои места: мир, насладившись представлением, отмирает, начиная двигаться в своём привычном темпе. — Ты не переживаешь за пятно? — игриво спрашивает она. — Пятно — меньшая из моих проблем, — смеётся Леон. И ведь не врёт. Правда меньшая. А самая большая… А Ада не знает самую большую, лишь догадывается и ждёт, когда же сам Леон расскажет ей о своей самой большой печали, гниющей где-то в грудине.       Кеннеди, слегка поёжившись, вновь вжимает педаль газа в пол. Вонг думает, что выжившие знатно удивятся, когда узнают причину, почему они так долго к ним ехали. Впрочем, Аде плевать. Такая она эгоистка.       Обученная хитрить и юлить, она прекрасно знает, как отодвигать проблемы на второй план, как прятать их под толстый слой страсти, остывающей сейчас на их раскрасневшихся щеках и искусанных губах. Она прекрасно всё это знает, как и знает то, что это всё ненадолго. Это лишь временное лекарство, отодвигающее болезнь, как резину на рогатке — того и гляди больно хлыстнёт по затылку. Ада к этому готова, а Леон…       Леон уже не хмурится, но вновь сосредоточен. О чём-то думает и весьма громко. Ада точно не знает о чём, но понимает: всё и правда возвращается на круги своя.       Надежды к надеждам.       Демоны к демонам.       Мольбы к мольбам.