Дальше бога нет

      Раздражающе бодрый голос, полный напускного веселья, фонит из колонок и режет барабанные перепонки так, что аж зубы сводит.       

«Всем, кто сейчас в дороге и всем кто сейчас собирается в дорогу — пла-а-а-а-менный привет!»

      белый шум.       

«Всем тем, кто ищет свой путь и всем тем, кто его уже нашёл — доберзбожное радио вас приветствует!»

      белый шум.       

«Всем тем, кто потерян и всем тем, кто ищет себя — хорошей дороги. А что нужно сделать, чтобы дорога была хорошей?»      

      белый шум.       

«Правильно! Надо включить погромче радио, а потом — педаль до упора. Только не перепутайте газ с тормозом… Хотя… У наших дорогих слушателей нет тормозов, не так ли?»

      белый шум.             

«Погода сегодня отличная, правда? Ни одного облака. Правда это ненадолго. Берегите головы, дорогие слушатели, к нам идёт чумово-о-ой ураган! И кто знает…».

      белый шум.       

«…кого сегодня он унесёт… Держитесь за головы, дорогие слушатели, ведь Леон…»

      белый шум.       

«Леон Кеннеди… Наш дорогой красивый, смелый, ретивый… Наш дорогой Леон Скотт Кеннеди не сможет всех спасти. А пытался ли когда-нибудь?».

      белый шум.       

«Бесчисленное количество раз, да? А сейча-а-а-с?»

      белый шум.       

«Врунишка наш ретивый Леон Скотт Кеннеди. Никого он больше не пытается спасти, кроме неё. Той самой. Знаете её, дорогие слушатели? Эта женщина, как червь в сердце, как гвозди глубоко в черепе, как яд в гниющих венах… Сводит с ума…»

      

«А тем, у кого из груди сочится горячая кровь живого человека — здоровья. А тем, кто умер от рук нашего ретивого — спокойного сна. А ты, Леон? Ты спишь, Леон?»

      белый шум.       

«Ты настоящий, Леон?»

      белый шум.       

«А она? Она настоящая, Леон?»

      белый шум.       

«Леон?»

      обрыв связи.       — Леон?       Испуганный голос доносится, как сквозь толщу воды; Леон плотно сжимает челюсти с непривычки. Перемешанное нагромождение звуков на удивление не режет слух, но по перепонкам всё же бьёт. Терпимо. Не впервой. — Что произошло? — хрипло спрашивает он. Голова неподъёмная, тяжёлая, точно свинец; сухость першит в горле и язык едва шевелится. Леон жадно отпивает воды и осоловело смотрит на Аду. — Ты отключился на мгновение, — говорит с осторожностью, как с испуганным зверем. — Мы чуть не врезались в стену. — Мы приехали? — единственное, что спрашивает Леон, покосившись на окрестности мотеля. — Чёрт, — он обхватывает голову руками, запуская пальцы в жёсткие волосы и трясётся, медленно вздыхая. Считать до десяти, как учили — медленно, с глубокими вдохами, с пустой головой. До десяти — и всё пройдёт, всё прояснится, всё образумится.       Один. Леон защитил Аду и пожертвовал тем единственным, чего никогда не было в его послужном списке.       Два.       Леон содрал кожу со своих костяшек, пока в ярости избивал человека до полусмерти. Никогда его глаза так раньше не горели, никогда так не метали искры, никогда так челюсть не ныла от сжатия. Костяшки — в кровь, но Леон боли не чувствует.       Три.       Леон с остервенением убил херового по всем фронтам человека, но живого, с горячей кровью, с громко бьющимся сердцем. Свежее мясо для тварей и боксёрский мешок для битья. Вот так оно бывает.       Четыре.       Он забыл о выживших, иронично утонув в чувствах к Аде.       Пять.       Он построил огромную стену из цинизма и внутренне взвыл, когда та в очередной раз разрушилась.       Шесть.       Он позволил Аде прикоснуться к себе так, как никогда прежде. Он позволил ей быть ближе, позволил ей свести себя с ума.       Семь.       Леон забылся в остром удовольствии.       Восемь.       В этом проклятом тысячу раз мире он не желал ничего больше, чем Аду. Живую и честную. Редкость на редкости, но это нужно Леону, как глоток прохладной воды в самую знойную жару.       Девять.       Оргазм выжал его досуха и выбил все мысли из головы.       Десять.       Они снова в дороге. Снова гонят и снова молчат. Переваривают произошедшее.       Темнота в глаза наступает резко, внезапно. Настигает врасплох, не дав даже опомниться. Мир погружается во тьму, и внезапно она кажется такой блаженной, прохладной, нужной, а потом резко впивается ногтями в шею, оставляет полосы и клацает зубами перед носом. Фонит. Что-то фонит… Чей-то, а может это так усталость в подсознании разговаривает с Леоном — он не знает. Сойти с ума в этом мире — не проблема, это проще простого.       Леон ощущал эту усталость чугунной тяжестью на плечах, сухостью в глазах, лёгким онемением языка. Сверхчеловек — это не про Леона.       Про Леона зачастую — это «мать твою, как же сильно я заебался». И совсем уж редко — «я устал». Он вслух об усталости никогда не говорит, бахвалится, держится, а потом вырубается по щелчку пальцем — и не волнуют его ни опасности, ни жара, ни даже Вонг. Хотя он врёт. Вонг всегда его волнует. Когда он начинает просыпаться, первое, о чём он думает — о ней.       А как иначе, если Вонг выдёргивает его из кошмара так быстро и резко, что Леон лишь благодаря рефлексам успевает вовремя затормозить. Шины бедного хамви вязнут в песке и жалобно скрипят, мотор громко ревёт, а Кеннеди медленно приходит в себя.       Вырубился по щелчку пальцев, как вырубается компьютер, резко отключённый от питания. У Леона одно питание — Ада. Видимо, его стало так много, что произошло короткое замыкание в мозгу — и теперь Леон снова вынужден складывать пазл в своей голове. Очередные качели с иронией, он уже не удивлён. Лишь слегка обескуражен.       Единственное, что сейчас разряжает обострившиеся чувства и унимает тошноту, поступающую к горлу — закат.       Закаты, обагряющие огненным заревом и без того выжженную солнцем землю, всё же красивые — и это, пожалуй, самое прекрасное, что остаётся от природы. Когда солнце начинает ускользать за узкую полосу горящего горизонта, беснующиеся ветры становятся чуточку спокойнее и прохладнее. Воздух остывает всего лишь на пару градусов, но и они ощущается, как благодать. Леон, наконец, открывает окно хамви, позволяя ветру поиграться в волосах, поцеловать горящие щёки, сорвать с губ остывающий поцелуй, проникнуть под футболку, постепенно обволакивая разогретое недавней близостью тело.       В такие моменты Леон и Ада думают, что купались бы в закате целую вечность — и плевать на выживших, плевать на тварей, рыскающих по округе.       Леон взял бы Аду за руку, лёг бы с ней на нагретый капот и так бы с ней и сгорел. Возможно, выпив весь алкоголь. Возможно, жарко целуясь и слизывая последние капли жизни с языков друг друга. И чтобы в конце были заветные слова, которые Леон до сих пор не может сказать, но иронично жаждет услышать их от Ады.       Он перекатывает эту мысль в голове, точно лёд во рту. Ох, Леон бы сейчас многое отдал за то, чтобы взять лёд и раздробить его зубами — настолько сильно его трясёт от Ады. Её оставленные поцелуи жгут щёки, щиплют на языке, щекочут в горле, тянут в груди и в паху — от засохшей спермы и от беснующегося желания близости. Леон шумно сглатывает и сжимает руль.       Когда выжившие перестали быть самым важным пунктом у Леона? Когда он стал так одержим Адой?       Его бывшая была классной девчонкой, идущей с ним рука об руку со времён учёбы в академии, но какой бы девчонка клёвой ни была, она не шла ни в какое сравнение с Адой. Ни одна женщина не могла с ней сравниться, ни одна не могла заглушить боль и утопить в себе, ни одна не могла остановить скачущие мысли Леона, прервать их поцелуем, чтобы в голове осталась лишь приятная пустота. Ни одна — настолько Леон был влюблён.       Он потерял голову — давно, в Раккун-сити, когда Ада поцеловала его, а после вкрадчиво прошептала, что ей есть ради чего жить. Тонкий намёк на него — он так это воспринял, от того её предательство раздробило его чувства в беспощадной мясорубке. Но остывающий на губах поцелуй он помнил ещё очень долго: вплоть до их встречи в Испании. Напряжение звенело в воздухе; подрагивали пальцы и дребезжали натянутые нервы — настолько сильно его тянуло к Аде.       Шум трескающих лопастей вертолёта снился Леону ещё очень долго — в страшных кошмарах, где не было ни монстров, ни тварей, ни смертельных потерь. Был лишь шум и улетающая Ада, с которой он правда хотел улететь, но из-за долга не смог. А после злился на себя, на правительство, на всё, что мешало ему тогда сказать: «Да, Ада. Я иду».       Очередной шторм Леона Кеннеди — как на корабле. Или как на безумных экстремальных горках. Он точно не может определить, что именно чувствует сейчас, чего больше опасается и чего больше хочет — и от того голова его почти что взрывается. — Я слышу, как ты думаешь. — Прости, — шепчет он. — Мы так спешили, и твоя рана… Это ты должна отдыхать, а не я. — Хватит причитать, Леон, — отрезает та и смотрит прожигающим взглядом, полным решимости. — Мы приехали. Приготовься к… — Бою. Я знаю.       Их переглядки — проверка на решимость. Если хоть один даст слабину, второй никуда не пойдёт. Ни Леон, ни Ада слабину не дают, они не из хрупкого десятка и не из рыхлого теста. Они точно знают, зачем они здесь и почему. — Готов к шоу? — Я не настроен шутить.       Ада замолкает; улыбка тлеет на губах, пока вовсе не исчезает, уступая место едва заметной печали. Леон уже не прежний мальчик, слепо верящий и отпускающий непринуждённые шутки. Ему некогда разряжать атмосферу — и дело не в тяжёлых, пережитых тренировках и суицидальных миссиях, дело не в Испании и не в застрявшей в печёнках работе на правительство.       Дело в Аде. — Прошу тебя, только не лезь на амбразуру, — говорит она, явно почувствовав его воинственный настрой.       Леон выдыхает с горькой улыбкой; в горле застревают слова, тяжёлым языком не пошевелить и вслух ничего не произнести. Он хочет сказать «полезу», но получается лишь совестливо улыбаться. И ведь правда полезет, как однажды полез и попал под пулю в девяносто восьмом, как полез и попался в ловушку Саддлера в две тысячи четвёртом.       Личная потребность, да?       Леон сдохнет за эту потребность. Она сносит ему голову, как пуля убойной силы. Она вспенивает его кровь и течёт по венам, сжигает до пепла, впивается в сердце острыми когтями на миниатюрной руке. Она покрывает собой его черепную коробку, въедается в мозг — так себя чувствует Леон. Ада как хэдшот, как убойная доза прямо в вену, как бомба замедленного действия, как первый поцелуй и первый секс, как всё, что есть у Леона Кеннеди.       Да, он сдохнет за неё.       И это будет, пожалуй, славная смерть.       

***

      Кольт сорок пятого калибра идеально ложится в руку — остывшая в тени рукоятка приятно остужает нагретую и мокрую от напряжения ладонь. Ада собирает волосы в маленький хвостик и косится на хмурого Леона, в очередной раз плотно сжимающего челюсти. Такая у него привычка, которую он сам едва ли замечает. По его хмурому лицу с играющими желваками отчётливо видно: он нервничает и сильно опасается. Ада тоже опасается, но отнюдь не опасности, не засады и не мародёров. Она опасается за Леона: за его реакцию на очередную смерть.       Аду смертями не напугать. Она бывалая наёмница, видевшая множество ужаса, что не выплакать в подушку, не рассказать психологам, не разгладить лазером, точно шрамы. У неё одно опасение — Леон. Она давно знает, что выжившие в мотелях либо оказываются кем-то убиты, либо сами лезут в петлю, либо покидают место ещё до спасения. Один из трёх вариантов точно ожидает их, и Ада к этому готова, а Леон… Леон бахвалится, что ничего важнее Ады нет, но он всё ещё переживает. Вонг знает: он потащит себя на виселицу из чувства всепоглощающи вины и повесит себя там, отдав тело на растерзание воронам.       Но Ада сделает всё возможное, чтобы Леон не потерял себя в этом и без того отпетом мире. Она станет лучом света в беспросветной тьме или оазисом посреди мёртвой пустыни.       Вонг ловит на себе обеспокоенный взгляд Леона и, стремясь уверить в своей решительности, уверенно кивает, чуть нахмурив брови. — Держись меня, — говорит Леон. — Погоди, — Ада возвращается в салон фургона и копошится около руля, устанавливая маленькую бомбу, припасённую на всякий случай. — На случай если захотят угнать, — хмыкает она, добавляя: — Кисти потеряют. Хамви ущерба не будет, не переживай. Только если чуть-чуть. — Меня пугают твои «чуть-чуть», — иронично ухмыляется, и Ада готова поклясться, что эта улыбка согрела бы её в самые — давно позабытые — холодные ночи. — Идём.       Его задорность тут же сменяется серьёзностью и решимость, и Ада следует за ним попятам: осторожно крадётся по лестнице, на второй этаж, осторожно ступает по битому стеклу и держит пистолет наготове, стоит Леону отворить дверь. Он идёт дальше, отворяя одну за другой, пока не доходит до самого конца и не останавливается, так и не найдя никого. — Это может быть ловушка… — Возвращайся в фургон. Я проверю окрестности. — Я с тобой. — Нет, — рявкает и пригвождает взглядом. — Если с тобой ещё что-нибудь случится, я… — Не надо, — шепчет она, подходя ближе и кладя руку на его грудную клетку. Тактическая футболка оказывается взмокшей от пота, но Ада совсем не брезгует. Но отнюдь не потому, что не брезгливая, а потому, что она касается Леона. И он может быть перемазан в грязи, во внутренностях тварей — Аде плевать, она всегда будет касаться его так, как никогда прежде. — Я останусь в этом номере, — соглашается, но отнюдь не под давлением, а потому что просто не хочет спорить. — Запрусь, а ты осмотри окрестности и…       Леон поднимает на неё взгляд; Вонг чувствует, как сильнее начинает биться его сердце. — Возвращайся ко мне, — говорит с придыханием, словно рассказывает самую тайную и самую откроенную вещь на свете. — Живой.       Леон прижимает её к себе раньше, чем она успевает закончить. Целует с таким напором, но в этом поцелуе нет ничего плотского. В нём нежность, в нём тоска, в нём все невысказанные, но такие нужные слова. Он целует её так чувственно, что в желудке завязывается узел и щёки начинают гореть. — Не делай глупостей, прошу, — шепчет Леон, осторожно прислоняясь своим лбом к её. — Ты не делай глупостей, — отвечает она и усмехается. — Убью тебя, если ты умрёшь. — Взаимно.       Смех льётся серебром, почти разбивая кладбищенскую тишину. Секундная передышка перед погружением в пекло — им нужно надышаться, но отнюдь не воздухом. Друг другом.       На мгновение кажется, что вымершего мира и правда не существует.       Существуют лишь они. И они влюблены друг в друга до беспамятства.       

***

      Ада не чувствует себя в безопасности, когда Леон запирает дверь номера на ключ, найденный в шаткой тумбочке. Ада не чувствует себя в безопасности, когда она остаётся совершенно одна в номере и лишь дробовик да кольт скрашивают её компанию. Ада не чувствует себя в безопасности без Леона.       Совсем как девчонка, думает она и хмыкает. Если бы девять лет назад ей рассказали, что она станет мягкой с человеком, которого полюбит всей душой — она бы рассмеялась рассказчику в лицо и снисходительно покачала головой. Она? Влюбится? Тогда ей это казалось таким нелепым и смешным, а сейчас ужасно ироничным. Ну кто бы мог подумать, что хладнокровная и хитрая наёмница, лучшая из лучших из всего «выводка», окажется такой, в конце концов, мягкой.       Ада качает головой и, отогнав непрошенные мысли, идёт в ванную. Та колит глаза белизной стен, лишь чуть-чуть разукрашенной ржавыми тонкими полосами. Это не страшно, думает Ада. Вода, текущая из-под крана, оказывается на удивление чистой, без ржавой примеси и без едкого запаха. Нагретая жарким солнцем, она не обжигает руки и дарит долгожданную прохладу. Контраст, который Аде так нравится. Она споласкивает лицо, прижимает мокрые ладони к горячей шее, плечам, щекам. Борется с желанием полностью залезть в душ и простоять там пару часов. Вода пригодна для мытья, но заполнить ею флягу Вонг всё же не рискует. Запасов во флягах ещё хватает.       Пока Леона нет, Ада успевает промыть ссадины на теле и рану на голове, но как только она накладывает бинт, дверь номера резко отпирается.       Она сокращает расстояние до Леона в один миг и почти что подхватывает его, усталого и выжатого. — Никого, — обречённо шепчет он, вытирая взмокший лоб. — Я обошёл это чёртово место несколько раз и… Никого.       В его голосе сквозит накатывающееся отчаяние, Ада видит по его дрожащей радужке и загнанному виду, насколько Леон на грани. Она прижимает его к себе в одно мгновение, заставляя уткнуться горячим лбом себе в шею. — Ничего, — тихо шепчет оглаживает его по спине. — Ничего. — Я не смог их спасти, — тянет Леон, обнимая и прижимая к себе. — Я не… Чёрт. — Это не твоя вина, — Ада берёт в ладони его лицо и заставляет посмотреть на себя. — И никогда не была твоей. Ты слишком многого хочешь, Леон, — режет по больному, но так правильно, так нужно. Пусть воспалённая рана выпустит грязь и заново начнет заживать. — Но всегда забываешь, что ты всего лишь человек.       Леон судорожно вздыхает. — Мой человек, — добавляет она и целует его мокрые щёки.       На этой выжженной солнцем земле, полной тварей, мародёров и прочего исчадья ада, Леон — единственный человек, с которым Ада будет настоящей. Она прижимает его ближе к себе и так и замирает с ним, оглаживая по спине, пока вся накопленная печаль, вся тягость, вся тоска выходит из него, стекая по впалым щекам прямо ей на плечи. Ада думает, что если бы его печаль была бы водой, то в весь мир превратился бы в сплошной океан.       Леон слишком долго был сильным. Слишком долго. Бесконечные потери, убитые надежды, испепелённые в одно мгновение мечты, апокалипсис, Ада… Всё это легло неподъемной тяжестью на его плечи. Не каждый человек бы справился с этим, но Леон справлялся. Просто сейчас ему нужно это: выплеснуть всё то, что служит удавкой на шее и душит, душит, душит. Всё в этом мире пытается задушить Леона, и только Ада всегда этому мешает.       Даже самый стойкий человек ломается под тяжестью жизни, бьющей аккурат в солнечное сплетение. Ада знает, каково это: когда крик застревает в горле, когда пульс в ушах такой сильный, что того и гляди разорвёт перепонки, когда не остаётся сил ни на что, кроме как стоять и плакать, проглатывая при этом надсадный, отчаянный крик.       Но она рядом. Она вытрет ему его слёзы, позволит прижать к себе так сильно, что хрустнут кости и позвоночник заболит. Одному ему она позволит сделать с собой всё, что он захочет, потому что в этом мире, погребённом под толстым слоем песков, у неё никого нет дороже Леона. И ей придётся научиться наступать собственной гордыне на горло, ей придётся научиться быть мягкой с тем, кого любишь и кем дорожишь. — Прошу, — отчаянно выдыхает он. — Прошу, заглуши мою боль, пока я не сошёл с ума… «Наступи… Наступи себе на чёртово горло, Ада!», — мысленно шипит она.       Её кислородная маска — Леон Кеннеди. Единственный человек, который заслуживает самых сокровенных и заветных слов от неё. — Я… — Ада судорожно втягивает воздух, после чего выдыхает: — Люблю тебя. Кажется…       Ни черта не кажется. Любит так что аж ноги подкашивает, но гордость просто так не смоешь. Она вбита гвоздём в горле — не проглотить, только вытаскивать. Но Ада пытается. С непривычки слова жгут на языке, чешутся оставленные мародёром следы, жжёт грудная клетка.       Леон отстраняется в одно мгновение, посмотрев на неё покрасневшими от слёз глазами, полными абсолютного неверия. — Не заставляй меня повторять это, Леон, — выдыхает она, облизывая горькие губы. — Идём в душ, — Ада делает пару шагов назад, игриво убирая руки за спину и подмигивая. — Места хватит на двоих, — Вонг игриво подзывает пальцем и скрывается в ванной, оставив дверь открытой. Должно хоть что-то остаться от неё прежней. Если это поможет Леону не сойти с ума — она станет его лекарством, будет заманивать его, но не для того, чтобы манипулировать, а чтобы позволить забыться. Ада никогда не была такой, но Леон изменил её в ту ночь — и теперь, когда мир погрузился в беспросветный апокалипсис, она жила ради Леона и дышала ради Леона.       Когда Ада слышит чужие приближающиеся шаги, она расправляет собранные волосы, а в следующее мгновение открывает шею под лихорадочно сыплющиеся поцелуи.       

***

      Тело вплотную к телу — Леон жарко целует её под струями воды, льющимися из дуршлага. Леон быстр, жаден до Ады, стягивает с неё мокрую майку вместе со спортивным бюстгальтером, резко разворачивает и прижимает грудью к кафелю. Ада выгибается в его руках, стонет, тут же лбом утыкаясь в мокрую прохладную стену. Растекающийся витиеватыми полосами конденсат послужит свидетельством их близости, но его никто не увидит. Никто не услышит их стоны.       Они одни — и это положение кажется таким ненадёжным, но как же им хочется, чтобы мир действительно замер на эти минуты. Пусть мир замрёт от созерцания чувственного и долгожданного представления.       Леон осторожно оглаживает талию Ады, целует в затылок, спускается ниже, ведёт губами по мокрым плечам, лопаткам, осторожно проводит клыками по идеально бледной коже.       Ада прикрывает глаза и дрожит от накатывающих непривычных ощущений. Ещё чуть-чуть — и она закричит от острого наслаждения и как сильно хочет Леона, от того, как чувствует сквозь ткань джинс его возбуждение, плотно упирающееся в её ягодицы. — Можно прикоснуться? — спрашивает Леон, медленно проводя ладонями от рёбер до груди, едва касаясь её. — Не спрашивай, — ахает Ада, вновь подставляя шею под поцелуи.       Голова кружится от бурлящих где-то в желудке эмоций. Они завязывается тугим узлом из крупных нитей, приятно стягивающихся в одно единственное место.       Ада крупно вздрагивает и закусывает губы, когда Леон касается её груди, медленно сжимает, крутит меж пальцев соски и осторожно вытягивает их.       Остатки бинтов мокнут и спадают на плиты; затягивающиеся раны слегка пощипывают, но Аде плевать: она растворяется в моменте, захлебывается в чувствах, отдаётся полностью, позволяя тискать себя так, как Леону угодно.       Хорошо. Слишком хорошо. Обоим хорошо. Футболка Леона липнет к его телу, но тому плевать с той же лихвой, с какой Аде всё равно на свои намокшие вместе с бельём джинсы. Они оба хотят больше, сильнее, быстрее… — Пожалуйста, — жарко выдыхает она, распахивая осоловелые глаза. — Не здесь.       Всё должно быть правильно — не наспех. Ада больше всех не любила классику, но сейчас желала именно её: перину под лопатками и Леона сверху. Сейчас это кажется куда нужнее грубого секса. Это её первый раз все те года их знакомства, и она нервничает, точно девчонка, запертая в кладовке с капитаном футбольной команды. Стереотип на стереотипе, но так она себя ощущает. И, возможно, это к лучшему. В её тридцать с лишним она давно позабыла каково это: быть зелёной. А зелёной она была так давно, что уже и не вспомнит.       Жёсткий матрас колючим покрывалом впивается в лопатки, но Аде плевать. Она копошится, пытаясь подцепить пуговицу джинс, но останавливается, когда Леон аккуратно убирает её руки. — Я сам, — проговаривает её, облизывая её грудь жадным до близости взглядом.       Он мучительно медленно расстёгивает пуговицу, тянет молнию вниз, подцепляет ткань пальцами и стягивает, оставляя Аду в одном лишь нижнем белье.       Ей впору стесняться своей наготы, но она не стесняется: теперь всё кажется правильным. Долгожданная близость кружит голову ещё сильнее. Ада тяжело сглатывает, когда Леон снимает с себя мокрую футболку и расстёгивает собственные брюки, чуть помедлив, а после вовсе остановившись, точно споткнувшись обо что-то. — Не бойся, — шепчет она, приподнимается, обвивая чужую шею руками. — Мне тоже боязно, у меня давно… Я… — она целует его щёки, лоб, убирает мокрые волосы с лица, зачёсывая пряди назад. — Прошу тебя, Леон. — Скажи, — отвечает он и крупно вздрагивает, когда Ада кладёт ладони на его, помогая раздеться. — Скажи мне.       Громко вжикает молния — Ада ловит подрагивающие ресницы на его закрытых глазах, обводит взглядом искусанные мокрые губы и подмечает, как мелко дрожит тело, когда Ада медленно скользит под резинку его белья. — Я хочу, чтобы ты был моим лекарством от всех болезней, — едва говорит она и, обхватив затвердевший член, тяжело сглатывает. — Хочу, чтобы ты всегда был со мной, — томно шепчет, набирая темп. — Хочу, чтобы ты всегда был цел, хочу, чтобы ты был моим глотком кислорода. Хочу, чтобы ты знал: ты — мой, — она слизывает с языка его громкий стон и продолжает: — Не прощу тебя, если ты исчезнешь.       Выплеснув свою жадность, она замолкает, не в силах больше говорить. Такая она эгоистка.       Слова заставляет её задыхаться и тяжело дышать. Быть честной ужасно непривычно, но если не сейчас, то значит никогда. — Как красиво ты говоришь, — тяжело дыша, Леон оглаживает большим пальцем её губы, размыкая их. — Пожалуйста, верь мне, — шепчет она, покрывая поцелуями его шею, острые ключицы, плечи. — Верь мне, Леон. Я никогда не сделаю тебе больно… — оглаживает осторожно, проводит пальцами по головке, размазывая предэякулят и улыбается, довольная реакцией Леона. Он возбуждён до предела, и кажется, ещё одно касания — и он кончит с громким стоном. — Я никогда не сделаю больно тебе, — повторяет он, утыкаясь лбом в её острое плечо. — Скажи, что ты чувствуешь ко мне? — Вонг вздрагивает, когда Леон проводит ладонями по её талии, оглаживает большими пальцами рёбра, осторожно пересчитывает их. Касается с такой осторожность и нежностью, точно держит в руках хрупкую фарфоровую куклу: стоит неосторожно дотронуться — и та разобьётся на осколки прямо в его руках. — Всё, — выдыхает Леон, целуя Аду в лоб. — Абсолютно всё. Твои губы, твои руки, тебя всю…       Она молчит, побуждая Леона продолжать. Он сам должен ей сказать, сам должен довериться, открыться, поверить ей в самый последний раз, а она… Она ни за что его не подведёт. — Ты сводишь меня с ума. Сильнее, чем кто-либо другой. Сильнее этой пустыни, — Леон тараторит, выдыхая каждое слово как на духу.       Ада знает: он чувствует её под кожей. Она яд в его крови, боль в его желудке, кровь, обволакивающая сердце, но она и спасение, и лекарство, и глоток кислорода после знойного, удушающего пожара. А он скручивается узлом в её солнечном сплетении, но всё это отнюдь не больно. Всё это на удивление чертовски, мать его, приятно.       Ада широко улыбается, прикрывая глаза, разнеженная касаниями и словами. Знал бы он, как долго она ждала этих слов… Знал бы он, как сильно она хотела признаться ему в любви, но как боялась, как пыталась унять бурлящие чувства, воспламенившиеся в ней в ту ночь. Он изменил её. Леон — всё, что у неё есть. Самый дорогой человек на свете. Она убьёт за него и она погибнет за него. — Леон? — зовёт тихо и вынимает руку из-под белья. — Да? — на выдохе. — Люби меня.       Леону — раздраконенному, возбуждённому, полыхающему от бешеного желания Леону — повторять два раза не нужно, и Вонг это прекрасно знает.       Поэтому она лишь громко вскрикивает и совсем не удивляется, когда Леон, сняв наконец с себя остатки одежды, накрывает её своим обнажённым телом и впивается поцелуями. Они сыплются на её тело, словно град — нет, словно бомбы. Тяжёлые, мощные, выжигающие каждого живого к чёртовой матери. Такие, которые сбрасывали на города во время эпидемии. Плохая мысль, она тут же исчезает из её головы, стоит Леону вобрать сосок в рот и с остервенением провести по нему языком.       Ада выгибается в его руках, цепляясь за изголовье кровати и обнимая Леона ногами. Ближе. Ещё ближе. Она сходит с ума и стонет каждый раз, стоит Леону облизать её подтянутый живот, осторожно провести клыками и спустится ниже, к влажной промежности. — Ты не обязан… — начинает она, но замолкает, придавленная его блестящим взглядом. — Стоны тебе больше идут, — отрезает он, ухмыляясь. Наверняка доволен отвешенной колкостью.       От переживающего за всё подряд Леона сейчас не остаётся и следа. Ада разбудила в нём нечто первобытное, подлила огонь в его безбашенное желание обладать ею, раздраконила его, и сейчас, опьянённая чувствами, она закусывает губы в кровь, когда Леон толкается в неё языком сквозь мокрое бельё.       В голове сиюсекундно пролетает мысль, что она припомнит ему эти слова, но лишь на секунду, потому что в следующее мгновение она вновь стонет, стоит Леону стянуть с неё бельё и широко провести языком по промежности.       Если Леон хочет играть по-жёсткому, она сыграет в его игру, но продиктует свои условия. Их кошки-мышки, сносящие обоим крышу, бесящие до чёртиков, но держащие в тонусе. Ада запускает ладони в волосы Леона и, крепко вцепившись в них, содрогается от его громкого хмыканья. Он словно ожидал этого — знал, что Ада так и сделает. Аде нравится такая игра, она хочет большего, хочет до дрожи, до слёз, до потери пульса. — Леон, — стонет она, когда он припадает к её промежности, вырисовывая языком символы, неизведанные никем ранее. — Леон! — вскрикивает она, когда он втягивает клитор, лаская, и сильнее сжимает руки на бёдрах. Точно останутся синяки, но Ада будет их разглядывать каждый раз, упиваться ими, проводить по ним пальцами и надавливать.       Вонг тянет его за волосы на себя, заставляя повиноваться давлению, оторваться от неё и приблизиться. — Поцелуй меня, — жарко шепчет она, облизывая губы и впиваясь взглядом в блестящую влагу на чужому лице.       Ада вскрикивает, когда Леон, не дав ей опомниться, тут же преподаёт к её губам, толкается языком и смешивает слюну. Поцелуй выходит до невозможности мокрым, головокружительным, безбашенным. Собственный вкус впитывается внутрь, обостряет чувства, разогревает тело и разгоняет адреналин по венам.       Ада вздрагивает, когда чувствует, как Леон водит членом по её промежности, целуя острую линию челюсти. — У меня… — выдыхает она, тут же перебитая им. — Я знаю, — Леон поджимает губы, после чего продолжает: — У меня нет презерватива. — Мне плевать. — Ты уверена? — Да, — тараторит Ада, сходящая с ума от желания. — Да! — прижимает к себе, но сдаётся под непокорностью чужого тела. Леон оказывается неподвижным, и у Ады просто не хватает сил вновь прижать его к себе.       Она крупно дрожит, когда Леон покрывает поцелуями каждый её шрам — в особенности пулевое ранение, оставленное Аннет. Ада лихорадочно стонет его имя каждый раз, когда он оглаживает её шрам и шепчет, как сильно они его заводят. А после — кладёт её стройные ноги себе на плечи и, чёрт его побери, дразнит. Чуть входит и тут же выходит, скалится во все зубы, довольный собой до безумия, а Вонг сгорает от желания, вцепляется пальцами в подушку и почти что хнычет, смотрит на Леона умоляющим взглядом, а затем резко выгибается и распахивает рот в немом стоне, когда тот медленно напирает, вжимая её бёдра в матрас. — Дыши, — шепчет он, целуя её мокрые щёки. — Дыши, Ада.       Он шепчет её имя с таким наслаждением, с такой отдачей, с такой любовью. Ада чувствует её всю — с каждым плавным движением, с каждым касанием, с каждой каплей пота, стекающего по его лбу, прямо ей на шею. Тела вплотную, Леон чуть ли не складывает её пополам — и от того ощущения становятся настолько острыми, что Ада практически кричит, выжимаемая сексом.       Она никогда не ощущала Леона настолько близко, настолько остро, настолько… хорошо. Она почти что плачет от клокочущих внутри ощущений, царапает ногтями его бёдра — специально сильно, чтобы он тоже смотрел на них потом, чтобы помнил каждое её касание.       Леон садится на кровать, притягивает Аду к себе и, прожигая взглядом, целует её икры, осторожно покусывая их.       С каждым толчком Вонг сходит с ума, прикусывая губы. С каждым толчком в голове проносятся мольбы за Леона.       «Боже, сохрани Леона», — думает она, стоит Леону толкнуться чуть глубже.       «Боже, не дай ему умереть».       «Боже, не оставь его».       «Боже, забери меня, но только не его».       «Боже, не отнимай его у меня».       «Боже, благослови его».       «Боже, дай нам шанс выжить в этом мире».       «Боже, храни меня в нём и его во мне». Божебожебожебожебожебожебожебожебожебожебожебожебоежбоежбоежбоежбоежбоежбоже. — Ты прекрасна, — выдыхает Леон, поворачивая её на бок и прижимая её ногу вплотную к животу. — Господи, как же ты прекрасна, — ахает он, входя глубже.       Ада рвёт наволочку подушки, вцепляется зубами в покрывало и стонет-стонет-стонет-стонет. Громко, почти рыдает навзрыд от невыносимо приятных ощущений.       Леона становится так много, что она не выдерживает, вырывается из его хватки и переворачивает. Они валятся с кровати, больно ударяясь о пол, но вовсе не останавливаются — настолько поглощены друг другом. Ада опускается сверху, раскачивается на его бёдрах волной и опирается на его грудь, царапая её ногтями. Леон облизывает губы и запрокидывает голову, открывая беззащитную шею для укусов. Но Ада не хочет кусаться, Ада хочет мстить по-другому. Она ведет ладонью по чужой груди, очерчивает пальцами острые ключицы и поднимается выше, осторожно обхватывая горло и совсем чуть-чуть сжимая. — О, боже, — выдыхает Леон, закатывая глаза.       Она движется на нём с остервенением, одной рукой держится за горло, а второй царапает грудь. До кровавых отметин, которые потом же будет омывать алкоголем, между этим сделав пару глотков с Леоном на пару.       А он и не против. И не против того, как Ада душит его, он тоже сходит с ума, закатывает глаза и раскрывает губы, практически хрипит её имя, умоляя не останавливаться. Они меняются ролями — и это тоже кажется правильным, таким нужным, просто необходимым. Они меняются так на протяжении всей ночи, пока Леон, резко обхватив Аду, прижимает её к себе и начинает остервенело вскидывать бёдра. Их стоны смешиваются в унисон, заполняют весь номер; кажется, их слышно даже на улице.       Удовольствие достигает своего апогея, выжимая их двоих так сильно, что у них практически не остаётся сил. Пот катится по их телам, капли падают на грязный пол; комната дышит сексом — жарким, выворачивающим наизнанку, безбашенным. Ада выгибается в его руках, сжавшись так сильно, что они оба не выдерживают.       Она кончает первой, содрогаясь всем телом и без остановки выстанывая его имя в потолок. Она словно возносит молитвы — и в этом есть доля правды. Ада в который раз просит господа позаботиться о Леоне. Мысли о боге во время секса кажутся такими похабными, неправильными, но Ада не может с собой справиться. Если понадобится, она будет просить за Леона каждую секунду, прожитую на этой земле.       Леон толкается в Аду в последний раз, и сдавленной прорычав, успевает вынуть в самый последний момент. Ада замечает это только потом: когда они разнеженные и досуха выжатые лежат на полу, восстанавливая дыхание. Вонг смаргивает влагу с глаз и только сейчас понимает, что плакала всё это время. А Леон…       Леон жарко дышит и дрожит всем телом. Они оба молчат, не зная, что сказать. Никто из них не хочет говорить банальщину, поэтому они наслаждаются постепенно остывающими пережитыми ощущениями. Ада облизывает губы и прикрывает глаза. Она будет прогонять этот секс бесчисленное количество раз, пока не сойдёт с ума. И это тоже кажется правильным.       

***

oh, take me back to the night we met

— Я много думал о той нашей встрече, — шепчет Леон, боясь нарушить нависшую куполом тишину. — В Испании? — Ада лоснится под касания Леона и ухмыляется. Они лежат на постели, вымытые после жаркого секса, усталые и по-прежнему разогретые. У Леона горячее тело даже тогда, когда на улице ужасно холодно — Ада помнит это по касаниям в холодной канализации, когда она бинтовала его рану. — Нет, — качает головой и оглаживает её плечо. — В Раккун-сити. — Да? И что же ты думал? — она подкладывает под подбородок руку и одаривает Леона самым тёплым взглядом. — Думал о том, как запал на тебя, когда ты меня поцеловала, — начинает он, ухмыляясь. — Как хотел верить тебе и верил даже тогда, когда выяснилась правда. Я почему-то всегда был уверен в тебе, даже когда был зол… Не знаю, почему. Просто так получалось. — Я знаю почему, — тихо отвечает она, вырисовывая символы на груди Леона. — Потому что влюбился. — Да, — соглашается без промедления. — Влюбился, когда ты поцеловала меня, — хмыкает, проводя пальцами по спине Ады. — Но полюбил, когда ты упала…       Ада смотрит на него с улыбкой, глаза её загораются, словно она знает, что будет дальше, но всё равно ждёт с нетерпением. — А знаешь, когда я тебя полюбила? — голос сквозит кристальной сокровенностью. — Когда? — Когда ты до последнего держал меня за руку. Леон тянет губы в широкой улыбке. — Но знаешь… Я так злился на тебя… Ты поцеловала меня и исчезла. Я был потерян, но я ни на секунду… — он замолкает на мгновение, после чего выдыхает: — Ни на секунду с тех пор не переставал любить тебя, Ада. Тишину надламывает судорожный вдох, пока сердце громким набатом стучит в ушах от волнения. — Мне стыдно, что я врала тебе, — Ада сжимает челюсти и потупляет взгляд. — Что многое скрывала и не договаривала. Ты не заслужил это. Я припасла несколько пуль на случай, если… — Ада, — отрезает Леон. — Без «если».       Леон оглаживает её по щекам и притягивает для поцелуя. Он выходит не жарким, не жадным, не плотским. Он выходит нежным, чувственным, любовным. — Хорошо, — соглашается она, задвигая мысль о пулях подальше. — Но я скажу тебе кое-что сокровенное сейчас… Я никому раньше этого не говорила. Знали только мои учителя… в приюте. — В приюте? — Да… я расскажу о нём позже, когда буду готова. Но сейчас я хочу сказать тебе кое-что другое, — Ада делает глубокий вздох, едва смеётся, чувствуя, как ком поступает к горлу. — Ты ведь знаешь, что у наёмников придуманные имена. Никто не знает о нас правду, мы даже не всегда оставляем свидетелей… Ты — редкое исключение. Ты вернул меня в те дни, когда я была простой девчонкой…       Ада замолкает на мгновение, сжимая челюсти. Имя колит на языке — настолько давно она его не вспоминала. Чувства душат, пока эмоции клокочут в горле. — Ты можешь сказать мне потом, — шепчет Леон, одаривая поцелуем. — Когда будешь готова… — Меня зовут Лилин. — Лилин? — Да, — Ада тушуется на секунду, сглатывая. — Лили. У Ады спирает дыхание, всё внутри сжимается и клокочет. Так давно она не слышала этого имени, так давно не звала себя им. — Как цветок, — отвечает Леон, улыбаясь самой нежной улыбкой. — Мне звать тебя Лили? — Нет, — Ада качает головой и хмурится. — Не сейчас… Мне нужно привыкнуть. Но… — Ада ещё раз сглатывает, заглядывая в самые красивые синие глаза на всём белом свете. — Позови меня ещё раз… Леон притягивает Аду к себе, осторожно обхватывает её лицо ладонями, проводит по щекам, оглаживает губы, притягивает ближе и шепчет в них. — Ну, здравствуй, Лили.       Ада горячо выдыхает и ловит глубокий, чувственный поцелуй.       Помимо горечи, сотканной из мыслей о безысходности, выедающей внутренности, есть одна единственная сладостная мысль, что держит их в этом мире, что не даёт сойти с ума и пустит пулю в висок — это они. И они держатся вместе, мчась навстречу опасностям, тварям, мародёрам. Голодная пустыня клацает пастью, шумит ветер в ушах — Леон слышит, как Ада кричит «я люблю тебя», перекрикивая вой ветров — или это ему кажется, или это пустыня дурит его. А Леон кричит в ответ, что любит её — и это не обман, не ветры, не зловещая пустыня. Это самая настоящая правда — то, что у них никогда не отнимут. И это, пожалуй, самое главное.       

***

      В подземной лаборатории разваливающегося Белого дома невыносимо влажно и зябко — без специальных скафандров не зайти, — но для поддержания коматозного состояния вполне подходит. Леон и Ада не жалуются — попросту не могут. Рот забит многочисленными трубками, к телу приклеены прищепки; размеренно пищит холтер. Их тела спокойно покоятся в капсулах, прикреплённых к большому аппарату жизнеобеспечения. Доза седативных, введённая полгода назад, действует прекрасно по сей день. Ни одного скачка, ни одной попытки выйти из комы самостоятельно. Лишь один раз холтер, точно взбешенный, начал сигнализировать о мозговом скачке, но и это списали на сильную эмоциональность, переживаемую во сне.       Леон и Ада занесены под второй уровень секретности, но скрывать их в мире не от кого. Все, кто выжил — находились в Белом доме, а за пределами Белого дома царил беспросветный хаос — и выжить в нём не удавалось никому. Кроме двоих единственных, подающих большие надежды на спасение мира.       Ручка неприятно скрежещет по бумаге, когда секретари президента быстро записывают результаты, диктуемые лаборантами, после чего одаривают друг друга обнадёживающими взглядами, складывают ручки в карман защитного костюма и поднимаются на самый верхний этаж — в кабинет президента.       Адаму Бенфорду давно не до надежд. Он их потерял как только вирус заполонил всю планету, оставив крохи вымирающего человечества за пределами огромной бетонной стены. Она защищает от мелких тварей, но едва ли может защитить от летающих. Благо, здесь они появляются куда реже зомби или ликеров — и это даёт своего рода передышку между атаками. Настенные пушки справляются хорошо, но каждый раз летающая тварь уносит десяток жизней, коих по пальцам здесь можно пересчитать.       Но Мистер Президент верит: те двое найдут выход в симуляции, созданной лабораторией. И как только ответ будет найден, их выведут из коматозного сна, поставят перед фактами и не оставят и шанса на побег. Добровольно или нет — их заставят возглавить сопротивление и повести остатки человечества к победе.       Это будет кровавый бой, но Адам помолится всем богам, чтобы конец у него был достойный.