Сломанный (18+)

Их было двое, этих альф, они были близнецами. Звали их Ча Нуто и Ча Даро, были они из Заозёрья и приезжали за разным полевым и дворовым инструментом к Намджуну не раз ещё до Большого горя с суррой. И всегда были обходительны и вежливы, кланялись, по заозёрской смешной традиции, когда здоровались и благодарили, широко улыбались, когда входили в кузню. Улыбались Намджуну и всем, кто в тот момент там находился. И особенно светло и радостно они улыбались Чимину. Чимин не видел их, конечно, но точно чуял их ароматы, так как они их никогда и не пытались скрыть: что-то речное и песочное, свежее, мокрое и сочное, приятное, надо сказать. Он встречал их своей очаровательной улыбкой, и они всегда с откровенным любопытством поглядывали на его лицо, словно пытались разглядеть под украшенной вышивкой и тонкой ковкой защитой его черты. Чимин не видел и этого и продолжал, наивная душа, смешливо отзываться на их осторожные шутки о дальнем пути и долгом ожидании, тормошил мрачного Намджуна, чтобы тот поторопился с их заказом, — в общем, они не пугали его с самого начала, хотя и были альфами. Впрочем, кажется, только Намджун и помнил, что когда-то от каждого чужого альфьего аромата этот прекрасный омега прыгал в его руки, пугливо дрожал в них и искал утешения у его шеи, вдыхая его аромат. Намджуну было ужасно стыдно, но порой он вспоминал эти времена с какой-то странной, досадливой грустью: тогда он и не задумывался над тем, кому принадлежит Чимин, потому что это было ясно всем. Сейчас, когда между ними уже было почти всё — всё, что может связать альфу и омегу, кроме брачной клятвы и метки, — Намджун был уверен в этом гораздо меньше. Чимин сиял. Проходя страшные испытания, он, словно волшебная птица Ахрон из сказки о мальчике и горшке, становился сильнее и краше — так, по крайней мере, чувствовал это Намджун. Видел это Намджун. Чимин, сам испытав ужас нападения сурры, сам побывав на волосок от гибели, потеряв товарища и сумев спасти нескольких, стал незаменимым помощником для всех в стае. Он шёл быстрыми шагами, держась за руку того, кто за ним приходил, и наводил в доме порядок и мир. Успокаивал поссорившихся, утихомиривал расходившихся в тоскливом вое по своим потерям, помогал сидеть с малышами, которые — волчата ли, люди ли — слушались его негромкого свежего голоса и не шалили так, как порой шалили рядом с родителями. Он, будучи сам слепым, помогал Есану снова обретать себя в мире зрячих. Он помогал Хонджуну с самыми сломанными и пострадавшими, он не мог работать руками так, как это делали остальные, но его слова, его улыбки, его добрые касания ласковыми пальцами — всё это было целебно для тех, кому он брался помочь. Он стал огромной ценностью стаи. А Намджун хотел, чтобы он принадлежал ему. Нет, не ему одному, не в смысле ни к кому не отпускать и никому не давать смотреть (хотя в порывах ревнивой злобы в нём порой просыпалось и такое) — нет. Он хотел, чтобы все вокруг знали, что Чимин только его омега. И что только к нему будет возвращаться он после своих походов по другим домам. Самое печальное, что Чимин в целом никогда не давал прямых поводов для ревности, и Намджун, что бы ни говорил ему порой в своих загонах, это понимал. Понимал, но ревновал. Потому что ему казалось, что это лишь Чимин, его нежный и наивный малыш, не видит, как опасен вокруг него мир, не осознаёт, как жадно желанен он для этого грубого мира. Чимин открывал лицо своё этому миру редко, но мир всё равно так и норовил заглянуть под его защиту, нащупать слабое и мягкое место, утянуть в свои прихоти… и завладеть им — его Чимином. Его самым сладким и тёплым омежкой. Его сокровищем. И теперь этот мир щерился на Чимина двумя белозубыми улыбками братьев Ча — высоких широкоплечих красавцев, вдруг начавших как-то слишком часто появляться там, где должен был быть или был омега, которого Намджун до боли хотел называть своим по праву. Они угодливо совали в руки Чимину монеты в оплату товара, заискивающе заглядывали ему в лицо, облизывая этими жадными взглядами его беспечную улыбку, они смотрели на него тяжкими, похотливыми взглядами, когда он поворачивался к ним спиной и наклонялся, заворачивая и связывая их заказ. И Намджун видел, он видел это, не выдумывал он! Но теперь… Теперь, когда он из-за густых кустов, покрытых тяжёлым, начавшим таять снегом, смотрел на то, как эти два мерзавца любезничают с чуть удивлённо улыбающимся Чимином, стоявшим в калитке, где они его, видимо, застали выходившим, в сердце его ярилась алым боль, а гнев мутил взгляд и заставлял тихо и злобно рычать. — Зачем же было трудиться приходить? — услышал он свежий и чистый голосок Чимина. — Можно было отдать монеты моему… Намджуну самому. — Ах, да ведь и нож-то не режет так хорошо и плавно, если не вы его нам подадите, милый Чимин, — сладко выговорил, чуть не пропел Ча Даро, он был всегда посмелее и иногда открыто тяжёлым взглядом посматривал на Намджуна, когда тот, завидев братьев, приобнимал Чимина и гнал его от двери кузни. — У нас и обычай сложился монету вам отдавать, драгоценный Чимин, — сладко вторил ему его брат, — чтобы ваша улыбка удачей нам дорогу домой выстилала! А тут мы пришли — вас нет, и сразу день такой мрачный… — …как взгляд, которым подарил нас ваш… мм… Скажите, Чимин, отчего вы никогда не называете кузнеца Намджуна своим женихом? Кто он вам? Сердце Намджуна заколотилось бешено, он потёр грудь и горло, в котором стало сухо и шершаво до дрожи. — Мы не просто так спрашиваем! — тут же подхватил Ча Нуто. — Коли бы вы жили у своего уважаемого батюшки в Предгорной, там, где все омеги так чисты и легки, уже давно у вас, верно, был бы и муж — не то чтобы жених! — И уж мы были бы первыми, кто пришёл к вам в дом с богатыми дарами, чтобы просить у вашего батюшки Поручения с вами! Намджун наклонился вперёд, всей душой порываясь туда, где эти твари соблазняли — так откровенно, посреди улицы (и пусть сейчас никого не было на ей видно, не это важно!) — его Чимина! Но остановился, потому что внутри засвербело, загорелось болезненным интересом: что ответит на это омега? — Но я живу здесь, — негромко и певуче отозвался тот, — и это мой дом. Я считаю этот дом своим. И того, с кем делю его, считаю самым близким своим человеком. Намджун низко опустил голову. Мало… Ему было невыносимо мало этих слов. Они все были о чувствах, они были о нежности и заботе, но — не о том, какое место занимает он в жизни Чимина. Самым близким можно и брата назвать, и папу, и отца. А Намджун хотел… Ах, он хотел совсем иного! — Скажите, милый Чимин, почему же этот волк… — Нуто остановился, подчёркивая это слово. — …не назовёт вас своим? Почему не объявит о намерениях? В Предгорной вас вспоминают с тоской и обидой: вы нравились там многим! А теперь вы здесь, и тот, кто, как нам сказали, притащил вас в свой дом в бессознании, в беспомощности, не отпускает вас даже и батюшку навестить! — Он старше вас, — затараторил вслед за братом Даро, — он не так богат. А ведь много нашлось бы тех, кто предложил бы вам и дом повыше, и платье побогаче, и жизнь повольнее и покрасивее! Волчьи порядки суровы, но ведь вы-то человек… Немужний омега, ничем ему не обязан… — Я обязан ему всем! — Эти слова Чимин сказал вроде и негромко, но острой, больной обидой повеяло от них, и Намджун вздрогнул, поднял голову и невольно оскалился в ответ на эту боль своего омеги. — Жизнью своей, миром в своём сердце, залатанным телом и счастливой душой своей — я всем ему обязан! Прошу вас: не стоит больше приходить сюда, если такое неуважение вы выражаете хозяину этого дома! — Голос Чимина окреп, стал назидательным и холодным. — Лишь добро вы видели от моего Намджуна — и пришли к его омеге, чтобы соблазнять его богатством и свободой? Вам должно быть стыдно! — Ах, да что за беда — наши слова? — обиженно воскликнул Даро. — Мы ведь лишь для вас говорили, его здесь нет! — Да если бы и был, — неожиданно громко и вызывающе подхватил Нуто, — что бы сделал? Стоим по чести, на двор не зашли, говорить о хозяине можем вольно! А то, что волки омег к себе таскают, что получше да покраше, так это не только мы недовольны! Это по всему Синему скату молвится! — Покраше? — изумлённо переспросил Чимин. — Это я-то — покраше? Да вы ополоумели совсем? Ах да, вы не видели меня… Намджун рванулся вперёд, ещё не успев сладить с яростно вскинувшимся на лапы внутренним волком, и его рычание огласило округу так, что и Чимин вскрикнул от страха. А братья Ча, вздрогнув, отступили в смущении. — Иди в дом! — не здороваясь, коротко приказал Намджун Чимину. Он проводил омегу, тут же развернувшегося и быстро засеменившего к крыльцу, внимательным взглядом. Чимин шёл уверенно, легко поднялся на крыльцо и скрылся за дверью, ни разу не оглянувшись. И только тогда Намджун перевёл взгляд на братьев. — Кажется, вы что-то хотите сказать мне, Ча? — глухо спросил он. — Ничего не хотим, — пробормотал Нуто, тем не менее делая шаг назад. — А если и хотим? — вскинул голову Даро, видимо, на что-то решаясь. — Ты держишь у себя настоящий клад, волк, но лишь позоришь его, живя с ним под одной крышей и не Поручаясь за него! Думаешь, мы одни недовольны? Думаешь… — Думаешь, мне не наплевать на ваше недовольство, Ча Даро? — хрипло перебил его Намджун, склоняя угрюмо голову и глядя на него исподлобья. — Никто здесь… — Он мотнул головой из стороны в сторону. — …где живут те, чьё мнение меня тоже, впрочем, не особо интересует, ничего нам не говорит. И не смотрит косо. — Но они все Поручены со своими омегами, хотя и взяли их из кочевья! — гневно глядя на него, сказал Даро. — А ты брезгуешь взять нашего… то есть деревенского омегу! Не хочешь — так отдай его обратно Ким Сокджину, его благородному папе, чтобы мы могли честно, в драке, как и принято у нас в Заозёрье, выяснить, кому он достанется! — В драке? — выпрямил спину Намджун, чуть склонил голову, меряя их обоих оценивающим взглядом, и скривил губы в подобии ухмылки: — Почему не со мной? Хочешь вызвать? — Тебя? — Даро сощурился. — Тебя, волка? Только так и побеждаете, верно? Зверем будешь драться или как? Так вот она какова — волчья честь? Ухмылка Намджун медленно стаяла с его губ, он сузил глаза, и неожиданно оба брата, дрогнув, отступили, а в глаза Нуто появился откровенный страх. — Нет, нет, погоди, — торопливо заговорил он, — мы не хотели… Мой брат просто очень… Ему очень… — Ему очень нравится мой жених? — негромко спросил Намджун. — И поэтому он приходит к моему дому, пока меня там нет, и пытается соблазнить его? Моя волчья честь вызывает у вас вопросы, люди? А ваша человечья честь, значит, такова? Соваться к чужому очагу и пытаться стащить то, что принадлежит другому, у него за спиной? Вы так честны… — Он горько усмехнулся, но тут же в его сердце взметнулось бешенство, он сжал губы и шагнул к Даро. — Если тебе нужно доказать кому-то что-то, вызови меня. Драться я буду человеком, внутреннего волка не позову — можешь позвать вожака, он будет следить за этим. Но будь уже честен, хватит подлой змеёй юлить у моего гнезда. Он сделал ещё один шаг и, замахнувшись, ударил бледного парня, что смотрел на него с ненавистью и страхом, по зубам. Тот пошатнулся, но на ногах устоял, лишь схватился за лицо, и сквозь пальцы его потекла кровь из разбитой губы. — Это за то, что наговорил сегодня моему омеге. За остальным приходи порядком. Щадить не буду, убью. Он развернулся и пошёл к дому. Калитку пнул так, что она жалобно скрипнула и едва не слетела с петель. Но на крыльце он остановился и закрыл глаза, опираясь на перила. Нельзя. Слишком он сейчас пахнет горькой, жестокой злобой. Нельзя, чтобы маленький почуял, испугался… нельзя. Чимин… Да, он ни разу прямо и открыто не сказал Намджуну, что любит его. Вот и сейчас не назвал его своим женихом. Но в том, что эти двое его преследуют, он не виноват. Невинный и нежный, этот омега казался Намджуну едва раскрытым цветком. Сейчас, когда он, схватившись за лицо и успокаивая внутреннее бешенство своего волка, стоял на крыльце, он мог думать о нём лишь так — с болью и нежностью, боясь вспугнуть его, растревожить в нём всё ещё живые, хотя и далёкие теперь страхи перед волком, перед бешенством зверя. Этот цветок, однако, дал отпор тому ветру, что сегодня попробовал украсть его аромат. Этот цветок не беззащитен и не жалок. Этот цветок… Намджун заскрипел зубами от тоски, что раздирала его грудь, тяжело опёрся на перила и склонился, жадно вдыхая и выдыхая, чтобы наполнить грудь колючим холодом и изгнать из горла вой. Нельзя. Он должен что-то сделать, он обязан что-то сделать, чтобы сохранить свой драгоценный цветок, чтобы сберечь его! Он говорил Чимину, он говорил, что тот привлекает внимание! Омега же смеялся над ним и его ревностью, гладил ему голову и сладко целовал, чтобы опьянить своей нежностью и заставить забыть… и глупый, глупый Намджун забывал, поддавался! Тупым послушным щенком ложился к ногам — а теперь что же? Да, Чимин не даст себя в обиду, но вдруг придёт сюда, к их калитке, кто-то, кто будет хитрее, коварнее, сладкоречивее простых и прямых братьев Ча? И снова попрекнёт омегу немужним его положением, ткнёт в голую без метки шею? Что родится тогда в груди малень… Чимина? Дыхание медленно становилось спокойнее, а в голове прояснялось. Он видел лишь один выход. Это было спорное решение, жестокое и, возможно, очень ненадёжное. Но в свете того, что ему предстояло теперь, оно виделось Намджуну единственно верным. А значит, он сегодня же сделает это.

***

Чимин сначала был притихшим, опускал голову, словно чувствовал на себе пристальный и настойчивый взгляд Намджуна, но потом всё шустрее и свободнее стал сновать по кухоньке, подал каши с курицей и солёными огурцами и большой кувшин взвару. Прежде чем сесть за стол рядом с угрюмо молчащим Намджуном, он сбегал в небольшую горенку, где спали Бомгю и Мингю, малыши-альфочки Джисона, который был третий день в течке и попросил друга присмотреть за своими драгоценными сыночками. Несмотря на своё положение, Чимин был хорошим нянем, хотя днём к нему на помощь и приходили другие омеги, чтобы помочь накормить и обиходить малышей. Пока ужинали, Чимин робко заговаривал с Намджуном, и тот невольно отвечал, коротко и негромко, всё ещё ощущая в груди странную томную обиду, но главное — понимая, что то, что он решил сделать, вряд ли на самом деле понравится омеге. Однако так же хорошо понимал он и то, что всё равно сделает, как решил, потому что дальше терпеть сил у него не было. Чимин между тем, видимо, немного ободренный его ответами и отсутствием открытой злости и упрёков, уже бодрее и веселее рассказывал о том, что сегодня ему с малышами помогали двое. Сначала пришёл Минги, который уже вполне себе бодро ходил, правда, был всё ещё слабее, чем раньше, и не мог спокойно смотреть на детей — всё время отчего-то слёзы наворачивались ему на глаза. Он принёс Чимину бадейки со вкусными закрутками, которые они с Юнхо открыли накануне, и задержался ненадолго, играясь с Мингю и Бомгю, баюкая их слабым от нежеланных слёз, которых он ужасно стеснялся, голосом и рассказывая им свои странные истории. Чимин обнимал его — и ему становилось легче, он уже не так плакал, просил не волноваться за него и даже сам над своей слезливостью подшучивал. Потом пришёл говорун и весельчак Манчон, всё ещё хромающий из-за своего ранения, но уже вполне себе бодрый. Он принёс своего сына, и малыши весело возились почти полдня, пока не начали зевать во весь рот, показывая выскочившие уже белыми цветочками на розовых дёсенках зубки. Чимин не видел, но Манчон так ярко описывал их улыбки, что он смеялся, представляя их. Детишки уснули рано, они вообще были засонями и до сих пор очень много спали, Хонджун говорил, что для волчат это правильно и значит, что растут они здоровыми и наливаются нужной для обращения силой. Впрочем, Бомгю уже обращался, вот и сегодня под поражённые вопли Манчона он вдруг сделался дымчато-серым пушистеньким волчонком и стал гоняться за голенькой ножкой сына Манчона Сону, который завизжал от восторга и стал дёргать Бомгю за шёрстку. Но тот не рассердился, тявкал весело, а потом, устав, сунулся в руки изумлённо ахавшего Чимина и стал тереться крохотным влажным носиком о его пальцы. Чимин бережно обтрогал его, слушая, как Манчон восхищённо рассказывает, насколько это поразительно, что малыш Бомгю такой ранний, и что Гихёк говорит, что это всё оттого, что дед у Хёнджина был непростой, а с каким-то там едва ли не волшебными способностями. Они похихикали немного над этим, а Бомгю тем временем обратился снова в сопящего сонного малыша и задремал на руках Чимина. Рассказывая об этом, Чимин очень оживился, улыбка его стала светлее и яснее, а с лица совсем пропала тревога. Он говорил торопливо, глотал кашу, быстро жевал куриное мясо — и снова тараторил, восхищаясь тем, какими милыми были дети Джисона, каким нежным и прекрасным был Минги, как много жизни и уверенности в Манчоне — все у него были такими хорошими, такими славными!.. Намджуну всегда нравились такие вот рассказы Чимина, всегда он с радостью и нежностью смотрел на своего трепыхающего крылышками птенчика, когда тот вот так чирикал и чирикал под его крышей, делая его дом полной чашей. Но сегодня… Чем беззаботнее щебетал Чимин, тем тоскливее и тревожнее было на сердце у Намджуна. Глядя в это светлое и прекрасное лицо, через которое жестокая жизнь протянула вдавленными нитями следы, Намджун всё яснее понимал, насколько несправедливым и жестоким было его решение. И тоска огненно-ледяным обручем обхватывала его сердце: он не сможет. Он слаб и малодушен перед этим чудесным человеком. Он трус — и ничего не сможет с этим поделать. То, чего он так страстно хотел, напугает Чимина, он упрекнёт Намджуна… он заплачет… наверно… Намджун закрыл глаза и замер, слушая о том, как сегодня Чимин разделывал курицу, а та попалась тощеватой, так он весь извёлся, что каша будет нежирной, однако вот — смотри, Намджун, он добавил в кашку чутка сальца, как научил его когда-то папа, и каша такая, что за уши не оттянешь, правда же, правда? — Правда, Чими, — глухо отозвался Намджун и встал. — Спасибо, было очень вкусно. Я пойду умоюсь да лягу. Устал сегодня… — Стой. — Чимин не выкрикнул — сказал это негромко, однако так, что Намджун застыл на месте. — Сядь. Сядь, Ким Намджун. И Намджун медленно осел, чувствуя, как заходится в томительном бое его мгновенно вскипевшее страхом сердце. Чимин подошёл к нему, отодвинул со своего пути табурет, встал перед ним и вдруг положил свои руки ему на лицо. — Сиди спокойно, мой волк, — тихо сказал он, — я хочу увидеть, не ранен ли ты. — Ранен? — пробормотал, замирая под его нежными лёгкими касаниями, Намджун, закрыл глаза и стиснул зубы, чувствуя, что желание схватить омежку, который был так близко, стиснуть в руках, утащить на своё ложе и сделать с ним… сделать с ним! — это желание пошло варевом по его крови и закипело в жилах. — Чими, я не ранен. Кто бы мог… ммм… — Он не выдержал и глухо простонал, когда пальцы Чимин прошлись по его вискам и вплелись в волосы, а потом опустились на шею. — Чим… не надо… — Замри, альфа, — едва слышно прошептал Чимин, — я хочу тебя услышать… Его пальцы заскользили по груди Намджуна, ладонь прижалась к сердцу, а потом он стал осторожно ощупывать плечи своего альфы, дошёл до костяшек пальцев и замер, почувствовав там неровность — от удара по зубам Ча Даро остались следы. — Ты ударил Нуто? — спросил Чимин, нежно оглаживая синяки. — Или Даро? Они ведь не посмели тронуть тебя? — Разве это важно? — отрывисто спросил Намджун, отстранил его и, поджимая губы, встал и пошёл к двери. — Я приготовил тёплой воды тебе, — услышал он тихий, какой-то странно тоскливый голос своего омеги и застыл, стискивая пальцами косяк двери. — Там, на летней кухне. Не ходи на двор, там холодно. Умойся там… я корыто поставил. Хорошо? Намджун кивнул и молча шагнул в тёмные сени. Корыто… тёплая вода… Чимин многое успел сегодня, хотя… зачем? Всегда хватало и холодной воды в кадке у крыльца. Он тяжело вздохнул. Что-то было не так. Весь день сегодня что-то — да не так!

***

Намджун смотрел на Чимина, и у него по всему телу катили волны острого возбуждения, в паху уже всё было налито гулом, а внутренний волк сладко скулил и жадно щерился. Этот омега рождён был, чтобы однажды свести его с ума! Он стоял у их кровати лицом к окошку, словно прислушивался к недовольному завыванию ветра за ним. Но не это главное… На нём была белоснежная ночная рубашка, тонкая, воздушная, с драгоценным нитяным вязаньем на груди. И сквозь это тонкое вязанье легко румянилась едва-едва видная кожа, рождая страстное желание тронуть, погладить, коснуться губами, попробовать языком… Сама же рубашка струилась вдоль тела Чимина до колен, и Намджун был уверен — почему только, непонятно — просто убеждён, что под нею не было исподнего. Чимин стоял почти обнажённым перед ним — и в то же время был, словно целомудренный белоснежный цветок, укрыт от него дымкой тонкой ткани. Намджун открыл и закрыл рот, понимая, что даже произнести имени своего омеги не может — так перехвачено тугим желанием рычать и скулить его горло. Чимин стоял к нему боком, видна была та половина, что была почти не тронута жестокостью, и она была так прекрасна, что у Намджуна больно и гулко толкалось сердце, выбивая ему грудную клетку и рождая целый водоворот чувств. Он быстро и жадно охватывал глазами тонкую фигурку, гладил и ласкал глазами упругую попку, которая соблазнительно круглела под тканью, тонкие пальчики, которые теребили в задумчивости завязки на груди, длинную шею — чистую, светлую… непростительно ничью… Он облизал взглядом упрямо надутые губы и ровный носик… Чимин был просто божком, что сошёл на эту землю для того, чтобы разбить сердце одного несчастного полукровки, сломанного альфы Ким Намджуна — того, кто был недостоин этого божества. Того, кто его, несмотря на это, возьмёт. Присвоит. Сделает навсегда сво… — Чего же ты ждёшь, Джун? — Чимин повернул к нему голову, и на его губах появилась робкая улыбка. — Почему не подойдёшь? Не обнимешь? Я тебе… — Он повернулся полностью, подхватил с боков ткань, натянул её и отпустил, чтобы она, колыхаясь, волной прошла по его телу. — …не нравлюсь? — Зачем ты так… со мной? — хрипло прошептал Намджун, делая шаг за шагом, подбираясь к нему исподволь — и себе не веря. — Зачем, Чими? Это ведь… Это ведь свадебная рубашка… разве нет? — Да-а, — протянул Чимин и прикусил губу, улыбаясь. У Намджуна снова перехватило горло от того, какой соблазнительной, какой неожиданно коварной и манящей была эта улыбка. — У нас не было свадьбы, я знаю. Я виноват, Джун, очень виноват перед тобой, но я хочу исправиться. Знаю, что теперь не до того, что Сонхва занят, а мой папа исцеляет свою деревню, я не хочу быть бессовестным и просить их только для нас что-то делать, но… — Он сам положил руки Намджуну, подошедшему к нему слишком близко, на плечи и поднял к нему своё светлое личико. — …я хочу быть тебе мужем, Джун. Это вышло робко и как-то слишком неуверенно. Намджун дышал тяжело, рвано, он вдыхал аромат сладостного жасмина — и не верил себе и тому, что слышал. — Муж? — просипел он, откашлялся и повторил с придыханием: — Муж? Ты хочешь быть моим мужем? — А ты? — тихо отозвался Чимин, повёл по его лицу пальцами. — Ты не улыбаешься… ты дышишь так возбуждённо… Ты только хочешь меня сейчас? Хочешь моё тело? Я знаю, что мне идёт эта рубашка, мне её принесли от папы, я сказал ему, что хочу Поручиться с тобой. Что ты давно звал, а я тянул, и он прислал её со своим добрым словом. Теперь тебе ничто не мешает честно сказать мне: ты по-прежнему хочешь… — Да! — коротко выдохнул Намджун, приподнял его и приник к его губам, целуя страстно и жадно, покрывая всё лицо его, прекраснее которого не было ничего не свете, горячими поцелуями. — Да, да… — твердил он, торопливо стягивая с плеч Чимина надоедливую ткань, мешающую ему облизать их. — Да, да, я буду осто… ммм… Чим… Чими… Чимин… Вытягивающееся под ним гибкое крепкое тело подрагивало от его укусов, а нежный певучий голос стонал его имя, когда он обцеловывал своего омегу, своего жениха, мужа своего — всего, от сладких губ до тонких лодыжек. — Да! Да-а-а! — стонал Намджун, входя снова и снова в узкое, сочное нутро, которое только что вылизал и теперь наполнял собой с дикой, звериной почти страстью. Он долбил стоявшего на четвереньках Чимина, встав над ним на ноги, как наездник, входя сверху, жёстко, почти грубо, глубоко. Он придерживал его за бёдра и сминал их, с наслаждением до следов тиская нежную кожу и не умея остановиться. А потом, уложив Чимина на спину, Намджун брал его долгими толчками, склоняясь над его лицом и не сводя с него пристального взгляда. Чимин метался по подушке, пальчики на его ногах поджимались, и Намджун несколько раз останавливался, только чтобы взять эти пальчики в рот и вылизать. Чимин выгибался дикой кошкой от этого, с его приоткрытых губ срывались то яростные и откровенные, то нежные и бархатные стоны, которые доводили Намджуна до исступления, — и он снова зверем набрасывался на своего омегу, не сводя горящего взгляда с его лица. Ресницы Чимина были плотно сомкнуты. Увы, они не пропускали больше света его глаз, но так трогательно дрожали, будто Чимин всего лишь на этот сладкий миг прикрыл эти самые глаза. Намджун никогда их не видел, глаз Чимина, но точно знал, что, будь всё иначе, они бы смотрели на него с ответной страстью, закатывались бы от бессилия, когда он толкался бы особенно глубоко, а он бы целовал их, целовал, целовал — как сейчас целовал эти сомкнутые ресницы. — Чш-чш-чш-ш… О, да… да, мой… потерпи… сейчас… — шептал он, задыхаясь от страха и невозможности уже остановиться, когда вжимал тревожно шептавшего и тихо всхлипывающего омегу животом в ложе, пока альфий узел раскрывался внутри его только что залитого семенем тела. — Тише… всё, уже всё… всё… Теперь ты только… мой… — Джу-ун-на… — стонал, подрагивая от накатывающего на него волнами наслаждения, Чимин. — Джу-у-ун… Почем-му… сейча-а-ас… — Мой, мой, ты только мой, — выдыхал ему в ухо Намджун, лизал раковинку и кусал мочку, чуть поддавая бёдрами, чтобы омега снова и снова содрогался от невыносимого удовольствия и не мог противиться тому, что делал с ним альфа. — Теперь никто… никто больше… Прости меня, прости, о я не могу… не могу иначе… Как безумный, он целовал Чимину мокрую от пота шею, лизал местечко на ней, которое не давало ему покоя, прикусывал его — но не решался… — Укуси меня… — выстонал, наконец, измученный им и тем, что он ему дарил, Чимин. — Укуси! Теперь… после узла… как же… ты разве не хочешь… ты… Аа-а-а! Он закричал так высоко и громко, что у Намджуна, впившегося в его шею, звоном пошло в голове, но и тогда он не оторвался от метки, которую ставил, наконец, своему омеге. Лишь стиснул его в руках крепче и жадно начал лизать след от своих зубов, который теперь любому скажет, что омега принадлежит ему — ему! Ким Намджуну! Чимин — его муж! Чимин — его омега! Чимин — его любимый, и он сам любит, любит, любит его! Пусть и не… — Я люблю тебя, Джуни, — едва слышно пролепетал Чимин. — Я люблю тебя, мой глупый… ревнивый… нетерпеливый альфа. Я твой, твой… я рождён был стать только… твоим… Отчего-то шея у Чимина стала стала солоноватой и мокрой. Намджун лизал и лизал свою метку, жмурясь от того, как неожиданно больно от соли стало его глазам, а Чимин слабо гладил его плечи руками и что-то шептал ему ещё — что-то трогательное и нежное, ласковое, обещающее счастье — счастье навсегда.

***

— И когда вы уходите? — тихо спросил Чимин. Намджун тут же подтянул его к себе ближе и успокаивающе заурчал ему в ухо. Но Чимин был настойчив. — Скажи. Не думай, я всё понимаю, раз Сонхва приказал, то… — Не, не приказывал, — недовольно пробурчал Намджун, — он спросил, хочу ли я. А я… Я там не был, считай, три года. — Да, да, я же понимаю. Там твой отец, ты говорил, что вы расстались не очень… ну… но ведь если с ними такое случилось, то понятно, ты должен идти. Я понимаю, не думай. Он пытался говорить спокойно, но голос выдавал его. Чимину было страшно. Он был встревожен и ужасно, просто ужасно не хотел, чтобы Намджун куда-то уходил. Намджун обнял его нежнее, потёрся о его шею носом и, повалив его на спину, стал вылизывать свежую, сладостно пахнущую метку. Чимин не противился, обнял его за плечи и замер, тихонько вздыхая под возящимся на нём альфой. Но в жасмине по-прежнему горчила тревога, она не таяла, не растворялась в нагретом их дыханием воздухе. Омеге было страшно. И просто телом его успокоить не получится. Намджун вздохнул, в последний раз лизнул сладкую кожу и улёгся рядом с ним, прижимая к своей груди. — Мы побежим волками, Чими, — начал он как можно более уверенно, — путь займёт не больше недели, со всеми привалами, которые нужны будут людям. Там Чонхо, Есан и лекарь из Долинной решат, что за хворь такая их косит и почему они так уверены, что мы можем им помочь. Мы с Гихёком и Каджином будем им помогать. У них обоих там есть дальняя родня, а я увижу отца и… — Он замялся, боясь, что прозвучит слишком как-то сладко, но всё же закончил: — …возьму кое-что для тебя. То есть для нашего Обретения. Это у меня осталось от папы. Но я, когда уходил, и не думал, конечно, что у меня будешь ты… Ты, мой омега, ты… Ты дар Мати Луны, ты — мой божок снежный, ты… ты… — Пожалуйста… — Чимин покорно подавался на его желания, выгибался под его языком и губами, снова начавшими жадно ласкать его, но всё равно шептал: — Пожалуйста, пож… пожалуйста, только… будь осторожен, Джуни… Мой Джуни… вернись ко мне, лад… ладно-о-оахх… Джуни, лю… любимый… я буду ждать тебя… я… я буду ждать… «Да, да, — с упоением вылизывая ему грудь и живот, думал Намджун, — будешь ждать, омега, ты будешь меня ждать! И то, что я тебе сегодня дал, тоже… тоже будет меня ждать! А я вернусь к вам, о, я вернусь! Мне теперь точно есть, зачем возвращаться, зачем дышать дальше, зачем дальше жить!» Он успокоился лишь наутре, когда Чимин, истерзанный, обессиленный окончательно его любовью, заснул крепким сном. Только тогда Намджун, прижимаясь к его спине грудью и крепко прижимая его к себе, закрыл свои беспокойный глаза. А ладонь его всё оглаживала и оглаживала живот омеги, чуть мяла, ощупывала — и снова гладила, ласкала, дарила тепло тому, что в нём, зародившись, должно было принести им обоим счастье.