M.A.Y.H.E.M

Был зол на друга моего, но злость прошла и ничего.

Был зол на моего врага, и злость мне стала дорога.

Слезами поливал свой гнев.

И день и ночь, вдали от всех.

Его под солнцем нагревал, чтоб гнев мой силу набирал.

Растил его и ночь, и день.

И вот листва бросает тень, на древе сияет плод.

Надеюсь, он его найдёт.

Зажжёт ночь первую звезду, и будет враг в моём саду.

Увидит солнце, как взойдёт, что враг под древом распростёрт.

Уильям Блейк. «A Poison Tree».

      У Доков ночь пахла солью, дёгтем, мокрой древесиной и старым железом. Ветер тянул с воды сырость, а с дальних улочек — жареный жир и перец. В девятнадцатом веке где-то в этом районе торговали дешёвой дрянью: свиными ушками с хреном, абсентом и прочими гастрономическими орудиями пыток.       Эти места с тех пор почти не изменились: всё такие же грязные и крайне сомнительные.       Сигаретный дым медленно заполнял лёгкие, принося короткое, почти оскорбительное спокойствие. Рядом покоилась коса с тремя лезвиями. В холодной стали отражалась полная луна.       Палач сидел на краю пирса, чуть подавшись вперёд, и смотрел на чёрную воду. Волны лениво бились о сваи. Он сделал затяжку и неторопливо выдохнул через нос. Маска лежала рядом, на влажных досках. Длинные угольные волосы трепал ветер, выводя медитативную мелодию тонкими серебристыми кольцами в прядях.       У ног, в паре шагов от косы, лежало тело. Он перевёл взгляд на мертвеца. Уголок рта дёрнулся в сторону, позволив губам облачиться в тень ухмылки. Почему-то в полнолуние убийства приобретали новые оттенки, словно сама смерть приоткрывала завесу прекрасного в её искусстве.       Луна освещала безжизненную кожу, горящую серебром; кровь на досках казалась чёрной, а отрубленная голова, брошенная в сторону, была повёрнута к небу.       Он любил эти минуты после убийства — не сам удар, не хруст костей и не последний хрип, а именно такую короткую тишину, когда мир ненадолго становился чище.       Палач сразу заметил незваных гостей. Высокий мужчина, облачённый в алый костюм-тройку, обладал крайне неторопливой походкой, присущей человеку, который уверен в каждом шаге. В правой руке он держал трость: её золотая ручка была отполирована до зеркального блеска.       «Доктор Киреллу» — прозвище закрепилось за ним, став вторым именем. Он обладал худым, резко очерченным лицом с выраженными скулами и тонкими чертами. Светлые глаза словно считывали любую информацию. В его внешности не было классически мягкой красоты — лишь ледяная точность, от которой становилось не по себе.       Немного позади Доктора, подобно тени, шёл другой мужчина — чуть ниже ростом, сухощавый, с безукоризненно аккуратным видом. Лицо у него было острое, серьёзное, с тонкими губами и впалыми щеками. Ярко-медные глаза всегда выделяли его неестественное спокойствие, не характерное для такого положения.       Пентиус Битчем, мужчина средних лет. Палач мог бы вспомнить с десяток случаев с ним, но больше всего в памяти была свежа сцена дрессировки консильери, представлявшего Благородный дом Салим.       — Доброй ночи, старый друг, — тихий выверенный голос со слабой хрипотцой прозвучал так знакомо, что губы Палача скривились в подобии улыбки.       — Добрый. — Мужчина поднялся, дабы пожать руку. — Боюсь, Доктор ему уже не поможет, — шутливо заметил он, кивнув в сторону безголового.       — Я бы излечил его таким же способом. — Пожал плечами Киреллу.       — Насколько я слышал, ты уехал из Лондона. — Палач достал портсигар и закурил, протянув зажигалку другу. — Что же заставило нашего Аластора Салима вернуться?       — Возникли некоторые дела. — Он выдохнул струю дыма, протянув ладонь с зажигалкой обратно. — Необходимо появиться на Пиру Стервятников, а ещё у благородного дома Беневиенто новая Геката. Но ты лучше расскажи, как твоя охота на Змей?       Палач бросил на безголового быстрый презрительный взгляд. Оценивал плоды своей работы и, в общем и целом, пытался прикинуть, насколько сильно отстал от графика.       — Вполне хорошо, — задумчиво кивнул он. — Правда, выискивать их становиться всё труднее, но это даже добавляет азарта.       — Не сомневаюсь. — Салим наклонился к телу, подобрав трость, и затушил окурок о мертвеца. — Говорят, Эфа тяжело больна. Не твоих ли рук дело?       — Нет, но я постарался, чтобы виновницу не нашли и не смогли снять проклятие, — в его голосе послышалась нотка триумфа, как крошечное подтверждение первой победы.       — Ты знаешь, что с ней? — Киреллу опёрся руками на трость, выровняв спину.       — Тёмный брак, — не задумываясь ответил Палач, щёлкнул пальцами и выбросил окурок в реку.       — Удобное заклинание, — хмыкнул Салим. — Кто-то явно знал, что покойный Барон протаптывал себе дорогу к Пантеону. Так ювелирно избавиться от его жены… — он закивал, с прищуром посмотрев на отражение в воде.       — Ты надолго в Лондоне?       — Нет, — мотнул головой Аластор. — Здесь нечего делать, — Киреллу выставил правую руку и, щёлкнув пальцами, к нему подошёл Битчем, что держал небольшую дистанцию. — Принеси подарок для моего приятеля.       Битчем украдкой кивнул и поспешил исполнить приказ. Он вернул с небольшой тёмно-фиолетовой бархатной коробкой, которую не так давно очистили от слоя пыли.       — Я решил, тебе это придётся по вкусу. — Доктор протянул ему вещицу, на мгновение показалось, что в серых глазах мелькнул интерес.       Палач нахмурился, но принял подарок. Ювелирный футляр отворился с трудом и заржавевшим скрипом. Внутри на подушечке из такого же материала лежал круг, пересечённый тремя расходящимися линиями, — казалось, это чья-то версия солнца, которое давно погасло. Кончики пальцев слегка коснулись символа, а дыхание на мгновенье замерло.       — Corona Cineris… — прошептал он едва слышно. — У меня осталось лишь клеймо, не думал, что где-то сохранился медальон с этим символом.       — Достать его было трудно, — подтвердил Аластор. — Будь уверен, благородный дом Салим окажет тебе любую помощь и поддержку.       — Благодарю, — сдержанно кивнул Палач, спрятав футляр во внутренний карман кожаного плаща.              

***

       Париж. Франция. 2023.

песня к этой сцене: Stromae — Mauvaise journee.

      — Я хочу прийти домой, врубить телик, приставку, а на ноуте — «Голяк», — перечислял Нотт, докуривая сигарету, словно список святых таинств. — Всё. Это потолок моих мыслей на сегодня.       — Бро, у нас поставки, — напомнил Забини и прибавил скорости, не меняя тона. — Я еду в порт.       — С какого хрена я должен разруливать эту хуйню? — Теодор резко сорвался. Щелчок — окурок улетел в ночь. — Блейз, давай так: если это не уровень «нам всем пиздец», вы меня не дёргаете. Ладно?       — Ты там нужен! — повысил голос консильери. — Ты прекрасно знаешь, что Блэк будет всем ебать мозги. Только когда ты рядом, этот говнопидор ведёт себя адекватно.       — У меня свидание с Винсентом О’Нилом, — добавил он уже холоднее, но с тем самым ядом, который означал «не обсуждается», пропуская мимо ушей все доводы Блейза. — Давай, зайчик, решай вопрос, как моя правая рука. Всё.       Париж — красивое преступление; слишком идеальный, чтобы быть невинным. Узкие улицы пахли влагой, табаком и кофе, а дождь ложился на брусчатку тонкой вуалью. Фасады Османа радовали глаз: светлый камень, кованые балконы, сплетённые идеальной геометрией. Теодор часто ловил себя на мысли, что Англия похожа на клетку, в которой без позволения не вздохнуть. Французская речь цеплялась за слух, как знакомая мелодия из детства: мягкое «r», небрежное «bonsoir», чужие голоса у цинковой стойки, — и внутри складывалось то самое ощущение дома, которое не выдаёт паспорт.       Он шёл через Маре не спеша, хотя привычка торопиться сидела в нём, но не работала за пределами Британии. Проводные наушники, сигарета и песня: Stromae — Mauvaise journee, — ещё больше вынуждали романтизировать этот город. Витрины глухо отражали фонари, мокрые стёкла собирали свет в золотые разводы, и редкие прохожие мелькали, не цепляя внимания. Где-то хлопнула дверь, звякнул колокольчик над входом в пекарню, воздух на секунду стал теплее: масло, сахар и корица. Сладость ударила в горло и тут же смешалась с табаком.       Сена тянула к себе, словно сирена. Холодный ветер мостовой бесцеремонно пытался проникнуть под тёплое пальто с каплями дождя. Вода внизу несла огни и тени, размывая их, как художник, который хаотично наносит мазки на холст. Нотт смотрел на это с тем странным спокойствием, приходящим только в моменты одиночества.       Он свернул на улицу, которая была тише; туда, где в воздухе витал запах старого дерева и шлейф чужих духов, а камень под пальцами был прохладным. Замок на входной двери щёлкнул. Внутри подъезда свет обладал мягким оттенком, а пыль отдавала серебром, и лестница, поднимающаяся вверх, выглядела неторопливой.       Маленькая парижская квартира в четвёртом округе оставалась его тайной, о которой знал только Ганджи. Сняв один наушник и закинув его на плечо, он захотел прислушаться к тишине пространства, которая вызвала не приятные мурашки, а волну напряжения.       Рука машинально потянулась к палочке. Медленными шагами он прошёл по коридору, принялся осматриваться и застыл, заметив тёмную фигуру, сидящую на кресле в гостиной. Лицо незнакомца было разделено лунным светом и тенью. Рыжие кудрявые волосы, голубые глаза и черты лица, что точно оставались в памяти. В ногах у него лежало тело — кажется, это был мужчина, которого пожирали скорпионы.       «Бенивиенто», — сразу промелькнуло в мыслях, и Нотт понадеялся, что сегодня выпадет возможность уйти после этой встречи живым.       — Месье Теодор, добрый вечер, — холодный, едкий от дыма голос раздался по комнате, и Странник ощутил, как живот скрутило в тугой узел. — Приношу свои извинения за вторжение.       — Ничего, — нервный смешок вырвался из груди. — Вы бы предупредили о своём визите, я бы прибрался.       — В этом нет нужды, месье. — Он поднялся с кресла, сделал очередную затяжку сигареты. — До меня дошли слухи, что клан Орла желает превратиться в благородный дом Нотт.       А кто не хочет? Каждый, даже самый мелочный клан, мечтал приблизиться к Пантеону. Это было очевидностью.       — Мы стремимся к этому. — Горло сжалось, стоило одному из скорпионов показаться на столешнице.       Теодор сделал осторожный шаг в сторону, увеличивая дистанцию. В мыслях чуть ли не проносилась вся жизнь. Не хотелось помереть в собственном, как казалось ранее, безопасном месте.       — Это хорошо, — согласился мужчина. — Мне импонируют целеустремлённые люди. А вам, месье?       — Конечно, — натянуто кивнул Нотт. — Не сочтите за грубость… Простите, синьор?..       — Рональд Беневиенто, — с мягкой улыбкой ответил он. — Ничего. Моя матушка, царство ей небесное, не афишировала меня и мою сестру.       — Простите, — Тео неловко начал, стараясь подобрать нужные слова. — Примите мои искренние соболезнования. Клан Орла скорбит по покойной Гекате.       — Благодарю. — Рональд прошел мимо него, потушил окурок о каменную раковину на кухне и оставил там бычок. — Месье Нотт, у меня к вам предложение.       — От которого я не смогу отказаться? — попытался пошутить Странник, но, кажется, получилось не очень.       — Вы вольны отказаться, но готовы ли вы платить цену неправильного решения? — Беневиенто подошел к скорпиону и с крайней нежностью взял его на руки, словно маленького котёнка.       — Мне сложно судить, не зная, что за предложение и какова цена отказа.       — Чтобы занять место в Пантеоне, вам нужно буквально пойти по трупам, но без поддержки сильного дома у вас ничего не получится, — спокойным, практически монотонным голосом начал Рон, поглаживая своего питомца. — Присягните в верности благородному дому Беневиенто, станьте нашим вассалом и получите поддержку.       — А если откажусь от столь щедрого предложения? — Теодор с трудом выдавил из голосовых связок сочетание звуков.       — Надеюсь, вы любите просыпаться в компании скорпионов? — Его холодная ухмылка ощущалась, как удар в солнечное сплетение.       Рональд достал из кармана небольшую коробочку, открыл её и поставил на пол. Скорпионы, что пировали на теле мужчины, поползли внутрь.       — Боюсь, мне не особо импонируют скорпионы, — сглотнув, ответил он. — Как и пауки! — поспешно добавил Нотт. — Скорпионы более привлекательны.       — Приятно знать. — Стоило всем гадам скрыться в коробке, на которую явно наложили заклятие незримого расширения, как Беневиенто спрятал её в карман пиджака. — Не разочаруйте меня, месье.       — Я бы не посмел, — проведя ладонью по волосам, попытался заверить гостя Странник. — Мы преклоним колено перед Гекатой и её волей.       — Не сомневаюсь. — Достав пачку сигарет и подкурив от палочки, Рон сделал затяжку. — Простите за беспорядок, скорпионы были голодны. Хорошего вечера, месье.       — И вам, синьор. — Теодор провёл его взглядом и смог выдохнуть только тогда, когда услышал хлопок трансгрессии.       Сделав несколько медленных шагов к телу, он боялся вздохнуть. На полу его уютной гостиной лежал парень примерно лет двадцати пяти. Грудная клетка и торс были выедены — по нему смело можно изучить анатомию, если есть понимание как выглядят объеденные органы. Нетронутой была лишь голова. Нотт рвано вдохнул и также выдохнул. Бедолага был похож на него: тёмно-каштановые кудри, схожие черты, такого же оттенка глаза. Ледяной ужас пробежал по спине.

***

Йоркшир. Нотт-Мэнор. 2023.       — Он просто пришёл к тебе в «тайную квартиру» и приказал присягнуть? — уточнял информацию Блейз.       Теодор метался из стороны в сторону по одной из гостиных восточного крыла, выкуривая сигарету за сигаретой. Высокие викторианские окна тонули за тяжёлыми портьерами цвета старого вина. В резных панелях из тёмного ореха дрожали отблески камина. Торопливые шаги глушили персидский ковёр, протёртый ровно там, где поколение Ноттов, видимо, тоже предпочитало нервно ходить кругами. Руки дрожали, когда он подносил фильтр к губам.       — Да, — рявкнул Нотт. — Ещё этот мудила оставил на полу труп, прям мою копию. Лиссель прижала руку ко рту, глядя в одну точку. В груди нарастало неприятное чувство, напоминающее беспокойный рой пчел. Ей казалось, что люди на портретах покинули свои рамы и собрались в одном месте, чтобы насладиться разыгравшейся сценой. — Тео, скажите на милость Божию, почему никто не знал о твоём убежище? — сдерживаясь,       поинтересовался Забини. — Ты глава клана, рядом с тобой должна всегда быть охрана. А ты разгуливаешь по Парижу, скрываешь своё местонахождение.       — Блейз прав, — подала голос де Клервуа. — Ты ведешь себя слишком беспечно. Консильери удивленно скосил взгляд на Лисс, но достаточно быстро вернул себе строгое выражение лица.       — Вы не думаете, что выбрали неудачное время для нотаций? — Теодор резко затушил сигарету, промахнулся мимо пепельницы и выругался сквозь зубы. — Ко мне в квартиру влез Рональд, блять, Беневиенто со своими блядскими скорпионами!       Он быстрым шагом пересёк комнату и остановился рядом с мини-баром, достал бутылку виски и резко хлопнул дверью так, что ручка отвалилась. Лиссель вздрогнула, вжавшись в спинку кресла, а Блейз, напротив, закатил глаза.       — Уверен. — Пытаясь справиться с крышкой напитка, но та не поддавалась. — Блядство! — крикнул Нотт.       Забини молча встал и подошёл к нему. Спокойно открыл бутылку и бросил на Лисс взгляд, в котором читалось: «Наш мальчик — беспечная истеричка». Де Клервуа едва заметно кивнула.       — Спасибо, — процедил Странник сквозь зубы. — О чём это я? — сделав большой глоток из горла, иронично продолжил он. — Ах, точно! Если этот скорпионский мудила так просто нашёл мою квартиру, значит, дело не в охране!       — Наконец-то верная мысль, — вздохнул Блейз. — Кто ещё знал о твоих замашках отшельника?       — Никто! — не задумываясь, ответил Нотт.       — Тео, «никто» не привёл бы к тебе консильери Гекаты, — серьёзно проговорил Забини, внимательно всматриваясь в друга.       — Тео, за тобой кто-то мог проследить? — осторожно поинтересовалась Лиссель. — Ты принимал меры предосторожности?       Блейз покосился на де Клервуа, но быстро вернул внимание к Нотту, который вцепился в горлышко бутылки так, что костяшки пальцев побелели.       — Идиот… — выдохнул Забини, потирая лицо руками. — Как можно быть таким идиотом?       Теодор снова жадно отпил виски, словно пытаясь оградить мозг от вопросов и этого допроса.       — Я предпринимал меры осторожности! — смочив губы, вспылил он. — Но я не могу вспомнить, чтобы за мной кто-то следил!       — Простите, не помешаю? — Нотт застыл, словно за спиной появилась смерть, стоило услышать спокойный и ровный голос матери. — Оставьте нас с сыном.       — Мадам Нотт, — кивнул консильери и поднялся с места. — Конечно. — Он вместе с де Клервуа поспешили скрыться с поля зрения Оддет.       — Мама. — Теодор повернулся к матери, с грохотом поставив бутылку на резной антикварный кофейный столик.       Оддет Нотт вошла без спешки, но после её появления в комнате начало казаться, что стало меньше места. Волосы оттенка шоколада были собраны назад, открывая острые скулы и спокойное выражение лица. Серые глаза задержались на бутылке, затем скользнули к сыну.       — Держи себя в руках, этот стол ни в чём не виноват. — Она заняла одно из кресел, продолжая держать осанку. — Сядь.       — Я просто…       — Сядь, — он не успел закончить, как мадам Нотт слегка повысила голос. — Почему я должна повторять?       — Прости, — сказал он после короткой паузы. Сел, но не расслабился: спина оставалась прямой, пальцы сжались на подлокотнике, а челюсть дёрнулась так, словно вместе с извинениями Нотт проглотил осколок стекла.       Она разгладила невидимые складки на платье глубокого синего цвета. Шею украшала нить жемчуга, а на безымянном пальце покоилось фамильное кольцо с бриллиантом.       — Будь так любезен объяснить, почему ты объявил войну мини-бару и мебели, — в каждом слове звучала нотка укора, которую Теодор научился отличать с детства.       — Я ни с кем не воюю, — прочистив горло, ответил он, переведя взгляд в сторону мраморного камина.       — Неужели? — Бровь мадам слегка приподнялась. — Тогда попытайся объяснить, почему я не осведомлена о твоей парижской квартире и как там оказался синьор Беневиенто?       Треск дров в камине был призван успокаивать. Правда, сейчас это действовало на нервы.       — Я купил её два года назад, — наконец произнёс он. — Это моё личное.       — Какая роскошь, — с укором сказала Оддет. — С каких пор у тебя появилось что-то личное?       Глубокий вдох.       Выдох.       — С тех пор, как я стал главой клана, — процедил Странник, сверля мать взглядом. — Я имею право иногда не быть Ноттом.       — Не имеешь, — абсолютно спокойно парировала мадам. — Тебе стоило усвоить этот урок, но видимо, я не привила тебе любовь к науке.       — Мама, я сам могу решить, что делать со своей жизнью и на что имею право.       — Нет, Теодор. — Оддет щёлкнула пальцами и в комнате появился эльф с чаем. — Ты можешь решить, какой виски пить, с кем спорить и каким образом доводить своего консильери. — Она забрала чашку и лёгким кивком попросила домовика удалиться. — Но пока ты носишь имя Ноттов, являешься главой клана, твоя жизнь — это актив.       — Так я не оправдываю инвестиции? — Челюсть сжалась, Тео закинул ногу на ногу, скрестив руки под грудью, вжимаясь в спинку кресла.       — Иногда, — честно согласилась мадам. — Твои ошибки могут стоить жизни, а ты продолжаешь играть в главного героя. — Она вздохнула, после чего отпила. — Неужели ты так сильно хочешь доказать мне свою автономность, что перестаёшь руководствоваться здравым смыслом?       Нотт смочил губы, переведя взгляд снова на камин. Молчание стало настолько густым, что его тяжесть можно было ощутить на коже. В груди что-то ныло, словно кто-то сорвал пластырь со старого нарыва.       — Забавно, — голос прозвучал значительно тише и сдавленно. — Ты называешь моё желание иметь квартиру симптомом.       Оддет поставила чашку на столик рядом с креслом и невозмутимо поднялась, встав напротив сына и прикоснувшись к его щеке рукой.       — Я молю Господа каждый день, чтобы тебя не принесли ко мне, как твоего отца. — Она почувствовала, как он вздрогнул от изменения в тоне. — Когда ты уже наиграешься и поймешь, что в нашем мире обязанности и роли стоят выше желаний?       Теодор посмотрел на мать исподлобья. Он не успел ничего ответить, лишь проводил её глазами, оставшись наедине со своими мыслями. Казалось, что порицание его личности дошло до точки кипения. Каждый мёртвый родственник считал важным высказать своё мнение другому. Единственная картина, которая действительно раздражала больше всего, — «Цирцея завистливая».       «Однажды я вас всех сожгу на огромном костре в саду», — подумал Нотт, утверждая этот искромётный план в уме.

***

Швейцария, 2023.       — Она у меня постоянно спрашивает о делах клана, — тихо проговорил Гарри Долохову.       — Пока ей не станет лучше, не стоит рассказывать всё, — холодно ответил Энтони.       Стоило им переступить порог дома, как их встретил Чейс. Сегодня домовик выглядел значительно собраннее: новый костюм лилового цвета сидел на нём почти торжественно, чёрный галстук был завязан безупречно. В последний раз он позволял себе обновить гардероб ещё при жизни Барона.       И это настораживало почему-то сильнее, чем если бы он встретил их с ножом.       — Добрый день, — вежливо поприветствовал консильери и советника Чейнс, заведя руки за спину. — Хозяйка вас ожидает.       — И тебе привет, — отстранённо бросил Долохов и уже было хотел подняться по лестнице, но домовик шагнул вперёд, преграждая путь. Энтони медленно опустил взгляд на него. — В чём дело? Гермиона в гостиной?       — Хозяйка ждёт вас в кабинете. — Он приподнял подбородок. — Хозяйка просила передать, чтобы вы поторопились.       Гарри и Энтони недоверчиво переглянулись. В этом доме просьбы Гермионы редко звучали как просьбы. Особенно когда их передавал домовик в новом костюме. Поттер постучал осторожно в дверь, заметив, как пальцы слегка дрогнули.       — Войдите, — послышался голос Гермионы, и оба мужчины подчинились.       По всей видимости Чейс убрался в кабинете — по крайней мере, пыли на книжных полках и на светло-сером письменном столе, на котором были разложены бумаги, не было. Кресло на колёсиках с высокой спинкой было развёрнуто в сторону окна, но из-за солнца в его стекле невозможно было разглядеть отражение Грейнджер.       — Садитесь, — голос Гермионы звучал ровно, мужчины недоумённо заняли два кресла перед столом. — Потрудитесь объяснить, почему на моих людях клеймо Пепельного венца?       — А… — запинаясь, начал Гарри, не зная, какие слова лучше подобрать. — Я в процессе выяснения, — под конец голос стал тише.       — Ты глава Аврората. — Она повернулась к ним и закинула ногу на ногу. — Почему этим делом не занимаются лучшие авроры?       Брови Долохова поползли вверх, стоило ему увидеть румянец на щеках Эфы. Гермиона выглядела значительно лучше, чем это было вчера, что не могло не радовать и не пугать одновременно.       — Мы расследуем это дело, — вмешался Энтони, прочистив горло. — Ты лучше скажи, как себя чувствуешь?       — Может, ты мне объяснишь, куда из бюджета клана были потрачены восемьдесят тысяч галлеонов? — Грейнджер вскинула бровь, принявшись постукивать пальцами по столу.       В комнате повисло гробовое молчание. Казалось, даже птицы за окном притихли, лишь бы случайно не обратить её внимание на себя. Поттер снял очки и потёр глаза. У Долохова задёргалась нога, от чего пришлось изменить положение в кресле.       — Судя по вашему молчанию, вы решили, что имели право скрыть от меня это. — Она окинула советников холодным взглядом.       — Гермиона, — вздохнул Гарри. — Ты…       — Не смей ссылаться на мою болезнь, — резко перебила его Эфа. — Я доверила вам клан.       Думала, что на вас можно положиться.       — Гермиона, мы вели дела, прикладывая максимум усилий для сохранения клана, — отстранённо проговорил Долохов.       Грейнджер медленно выдохнула, проверяя, не последует ли за этим приступ. Внутри нарастало тонкое, почти болезненное напряжение. Не хотелось бы, чтобы за него кто-то дёрнул.       — Ради сохранения клана? — переспросила Эфа, склонив голову набок.       — Да, — кивнул советник.       — Как интересно получается. — Она опустила глаза к бумагам. — Восемьдесят тысяч галлеонов исчезли из бюджета. На моих людях появляется клеймо Пепельного венца. Лучшие авроры почему-то не задействованы. А мне предлагают поверить, что всё это делалось ради сохранения клана.       Взгляд скользнул к мужчинам со слегка скептическим прищуром, словно Гермиона пыталась распробовать каждое озвученное слово на вкус.       — Вы оба слышите, как это звучит?       Гарри сжал очки в руке так, что дужка тихо хрустнула, едва не сломавшись. Возможно, ему бы хотелось возразить, доказать, что их действия и решения были приняты в рамках допустимого. Но глубоко внутри крутилось понимание, что лучше отгородить её сейчас от правды.       — Мы пытались выиграть время, — сухо ответил он, надевая очки обратно.       — Для кого? — спросила Эфа. — Для меня или для себя?       Энтони подался немного вперёд, положив ладони на колени. В его лице не было раскаяния. Лишь усталость и раздражение, присущие человеку, который заключил брак с работой и погряз в быту.       — Ты была не в состоянии принимать решения, — наверное, здесь он и осёкся.       Сказанное резануло слух. Грейнджер незаметно увеличила дистанцию между столом и креслом. В голове загудели мысли, одна за другой, в поисках нужной стратегии.       — Интересно, — голос стал ниже, отстранённее. — В какой момент моя болезнь стала для вас удобным основанием не подчиняться?       — Поттер, выйди, пожалуйста. — Энтони напрягся и бросил пронзительный взгляд в сторону консильери. — Побыстрее, — добавил сквозь зубы.       Консильери молча поднялся и неохотно покинул кабинет. Эфа нахмурилась, ожидая, что же произойдёт дальше.       — Когда мы должны были спрашивать, что делать? — Долохов сложил руки под грудью. — Когда ты лежала несколько дней без сознания, и никто не мог сказать, выживешь ли ты? Или, может, когда у тебя были приступы? — он задумчиво поджал губы, сделав короткую паузу. — А, нет. Нужно было спрашивать, когда из-за зельев, поддерживающих твою жизнь, ты не могла и двух слов связать? Гермиона, когда я должен был что-то спрашивать?       Советник встал с кресла, подошёл ближе к столу и опёрся ладонями на поверхность. Эфа не шевельнулась, только ноготь задел край бумаги. Раз. Второй. Третий.       — Назови мне подходящий момент, Гермиона. Я с удовольствием запишу его на будущее.       За окном хрустнула ветка. Часы на стене отсчитали несколько ударов. Где-то в коридоре скрипнула половица — похоже, Гарри не ушёл далеко.       — Ты закончил? — Она взяла папку, переложив её в другой угол стола.       — Нет. — Долохов наклонился, взял один из отчётов и положил перед ней. Лист скользнул по столешнице с сухим шелестом. — Пока ты не просыпалась, два сотокапо пытались выйти на внешних союзников. Без нашего ведома. Один поставщик приостановил договоры. Люди уже начали спорить, кто унаследует клан. Благо, у них хватило совести шептаться за закрытыми дверями.       За первым документом последовал другой. Энтони сделал глубокий вдох и медленный выдох, чувствуя, как в груди становится немного тише.       — Потом пришли сведения о клейме. — Он провёл указательным пальцем по нужным строкам, выделяя ключевые моменты. — Гарри хотел подключить лучших аврор. Я его остановил. Официальное расследование привлекло бы слишком много внимания. Мне нужны были закрытые каналы, свидетели, люди с грязными руками и хорошей памятью. Восемьдесят тысяч ушли туда.       Грейнджер внимательно посмотрела на отчёты. На первой странице значилось несколько имён. На второй — суммы, занесённые в таблицу. На последней красовалась подпись Долохова.       Она поднялась, выпрямила спину и не спеша обошла край стола. На лице ничего не дрогнуло, но рука на спинке кресла сжалась так, что побелели костяшки. Несколько секунд Эфа смотрела на советника.       — Почему такие важные решения принимаешь ты, а не Гарри? — Бровь вопросительно изогнулась.       Всего на мгновение показалось, что в воздухе вместе с вопросом повисло удручающее чувство безысходности. Энтони сделал шаг назад, видимо, прокручивая в мыслях план отхода.       — Потому что в Министерстве проходили проверки, — устало вздохнул он. — Нужно было действовать, а Поттер должен был остаться в стороне.       — Ясно. — Коротко кивнула Грейнджер и вернулась на кресло. — Гарри, зайди.       Консильери, уже чуть более собранный, вошёл в кабинет. Тёмная полуметаллическая оправа идеально сидела на переносице, словно её не пытались сломать минутами ранее.       — Ты знал о действиях Энтони? — Она закинула ногу на ногу, сложив руки в замок на животе.       — Да, — честно признался он. — Все его действия были согласованы со мной.       — Я вас услышала, — прочистив горло после непродолжительной паузы, заговорила Эфа. — С этого дня вы имеете право действовать по протоколу, а всё, что выходит за его рамки, обязано согласовываться со мной. Если я снова не буду знать, что происходит в клане, это будет считаться узурпацией власти. Свободны.       Поттер переглянулся с Долоховым, но оба лишь кивнули. Стоило консильери выйти, как к ней, у самой двери, повернулся советник.       — Он бы тобой гордился, — в голосе более не звучали нотки раздражения, скорее грусти и сожаления.       — Возможно, — откинувшись на спинку кресла, хрипло ответила Гермиона. — Узнай он, что стало с кланом, ты бы искал мне место на кладбище.       — Это не так. — Энтони закрыл дверь и подошел к столу. — Но я уверен, что ему бы точно не понравилось, что ты не решаешь проблему с проклятием.       — Не начинай, — фыркнула она, закатив глаза. — Я предпочту умереть свободной главой клана, чем болванкой с клеймом на руке.       — Ты помнишь первый урок, который я тебе дал? — вдруг спросил советник.       — Конечно, — неохотно согласилась Эфа.       — Он всё ещё действует, нравится это тебе или нет. — Долохов поправил рукава пиджака, после достал из внутреннего кармана пачку сигарет, но не закурил. — Раз ты хочешь быть активным участником событий, будь добра подчиняться законам.       «Твои желания в этом мире не имеют значения. У тебя нет права не служить клану. Твоя жизнь с этого дня принадлежит змеям. Научись жертвенности, ” — в мыслях невыносимо громко прозвучали его наставления. Гермиона поморщилась.       — Знаешь, раньше я тебя ненавидела, — отстранённо произнесла она, смотря в одну точку.       — Знаю, — тихо ответил он. — Я себя тоже много за что ненавижу.

***

Три дня спустя. Швейцария. 2023       — Спасибо, что пришел. — Гермиона поправила волосы, собранные в тугой хвост.       Гарри улыбнулся, глядя на подругу, которая неторопливо собиралась у туалетного столика. Чёрное кружевное платье, такая же вуаль на глазах, лодочки на низком каблуке. На запястье — тонкий браслет в виде золотой змеи, что свернулась вокруг собственного хвоста.       — Прости, что задержался, — он прочистил горло. — Хочешь прочесть отчёты или… просто поговорить?       Эфа взяла со стола перчатки. Натянула сначала одну, потом вторую, расправила ткань на пальцах. Нарушать тишину ответом она не спешила, лишь продолжала собираться, словно находилась в спальне одна.       — Мы поговорим, но не сейчас, — сказала она, сложив в небольшую сумку флакончики с матово-золотой жидкостью, серебряную заколку и волшебную палочку. — Подготовь охрану и порт-ключ.       Улыбка исчезла с лица консильери не сразу. Сперва он посмотрел на сумку, затем на пузырьки, которые ещё не успели скрыться под застёжкой.       — Куда ты собралась? — нахмурился Поттер. — Гермиона, тебе только стало лучше. Я не думаю, что стоит куда-то отправляться и тем более использовать порт-ключ.       — Я понимаю твоё беспокойство, но пять лет я провела в этой спальне, а лучшие дни — в саду двора. — Грейнджер попыталась улыбнуться, но получилось так себе. — Гарри, пожалуйста, хоть ты не закрывай меня в этом доме.       — Ты же знаешь, что я так не поступлю. — консильери подошёл ближе и взял её за руку. — Куда ты хочешь отправиться?       Гарри молчал несколько секунд. Большой палец прошёлся по краю её перчатки и остановился у запястья рядом с золотой змеёй.       — В собор Сен-Дени, — произнесла она, сжав ладонь лучшего друга в ответ. — Мне хочется помолиться, сходить на исповедь, побыть наедине с мыслями и разобраться в себе.       — Я могу пойти с тобой? — в его голосе отчетливо звучала надежда, которую сложно было с чем-то спутать.       — Нет, — Эфа мотнула головой и сделала шаг назад. — Гарри, мне правда нужно сделать это одной.       Он не сразу отпустил её руку. Пальцы задержались на тонкой ткани, прежде чем отпустить. Гермиона поправила вуаль, опуская кружево ниже, на глаза.       — Ты пять лет почти не выходила из дома, — справедливо повторил Поттер. — И сейчас хочешь сразу в Сен-Дени. Через порт-ключ. Одна.       — Не нужно проговаривать это по второму кругу, — устало вздохнула она. — Я же не тайно сбегаю.       — Спасибо. — Он поправил очки. — Двое будут внутри собора и ещё двое снаружи.       — Хорошо, — перекинув цепочку от сумки через плечо, согласилась Эфа. — Или ты не закончил с возмущениями и готовишься отстаивать расположения охраны?       — Именно, благодарю, что пошла навстречу, — немного выдохнув, Гарри окинул подругу взглядом. — Через час всё будет готово.

***

Париж. Франция. 2023.       Собор Сен-Дени был почти пуст, когда Гермиона вошла внутрь. Она задержалась у входа всего на мгновение — достаточно короткое, чтобы его можно было принять за обычную паузу перед святыней, и достаточно длинное, чтобы один из охранников успел заметить, как пальцы крепче сжали цепочку маленькой сумочки.       Внутри тихо звякнуло стекло: один флакон ударился о другой, и этот, казалось бы, невинный звук в святилище показался неприлично громким. Эфа ещё раз поправила вуаль, опустив кружево ниже на глаза, и направилась вперёд — туда, где у бокового алтаря горели свечи.       Её сопровождение вошло следом, но не сразу — по одному, без спешки. Первый мужчина сел в левом ряду ближе к выходу, второй прошёл ниже — к середине, третий задержался у колонны и склонил голову, создавая видимость молитвы. Последний же остался у бокового прохода. Грейнджер едва заметно шевельнула пальцами, и тот, что сидел у входа, пересел на скамью ближе к проходу. Левая сторона оказалась закрыта.       В соборе пахло воском, старым ладаном и холодным камнем. Свет лампад дрожал на плитах, цеплялся за резные спинки скамей и тонкими золотыми пятнами ложился на кружево платья. Под каблуками тихо отозвался пол: каждый шаг поднимался к сводам и возвращался глухим эхом, но она не замедлила шаг. Здесь, среди чужих молитв и покаяний, каменных святых, хотелось хотя бы несколько минут двигаться так, словно тело не поразило проклятием.       На правом ряду уже сидели люди. Незнакомец смотрел перед собой, но его рука лежала крайне близко к внутреннему карману. А рядом сидел, по всей видимости, спутник, который держал голову опущенной, но сложно было не заметить, как его взгляд провёл Гермиону от входа до середины прохода. Она скользнула по ним глазами, но отбросила лишние мысли.       У бокового алтаря на коленях стоял мужчина в костюме оттенка угля; тёмно-каштановые кудри, прямая спина. Поравнявшись с ним, Эфа заметила розарий. Он перебирал бусины без спешки — спокойные, медитативные движения. Она не стала рассматривать его дольше, чем позволяло приличие. Человек молился. В храме это, как ни странно, всё ещё не считалось подозрительным.       Грейнджер открыла сумку и достала свой розарий из золота и жемчуга, после чего закрыла застёжку до мягкого щелчка. Молочные бусины глухо постукивали друг о друга, как маленькие кости. Опустившись на колени, она заметила, как мужчина едва заметно напряг плечо, но головы так и не повернул. Пространства между ними достаточно, чтобы сохранить личные границы.       Губы безмолвно принялись читать молитву, пальцы перебирали чётки. Дыхание становилось ровнее, скрежет скамеек терялся на фоне, как и одиночные покашливания. Грудь наполнялась приятным обволакивающим чувством, которое возникало лишь в стенах этого собора. Эта тишина разливалась по каждой клеточке тела, ощущалась намного ярче после пяти лет чужих голосов: врачебных заключений, приказов, отчётов, шёпота Чейса, осторожного страха Гарри и громкого беспокойства Энтони. Это казалось почти подарком — снова пропустить через себя святую тишину.       Снаружи кто-то закричал.       Звук оказался слишком коротким, чтобы сразу придать ему значение. В городе люди кричали по разным причинам. Гермиона не открыла глаз. Пальцы продолжили перебирать жемчужные бусины, только крестик на конце розария качнулся сильнее и задел перчатку холодным ребром.       Незнакомец рядом тоже не повернулся. Но его дыхание изменилось — почти незаметно. На полувдохе появилась пауза, короткая, как сбой в хорошо настроенном механизме.       На левом ряду кто-то из её людей поднял голову. Дерево скамьи едва слышно скрипнуло под чужим весом. Справа ответили таким же движением: один из мужчин, сидевших в чужой охране, перестал изображать благочестие и перевёл взгляд к дверям. Несколько секунд собор держал прежний порядок. Свечи горели, лампады дрожали, губы Эфы беззвучно складывались в молитву, а каменные святые с привычным равнодушием смотрели поверх человеческих тревог.       Но крик повторился. Правда, оборвался так резко, словно кто-то сжал его рукой у самого горла.       Грейнджер открыла глаза.       В первое мгновение ничего не изменилось. Те же свечи у бокового алтаря, та же тень от колонны, тот же мужчина рядом, всё ещё на коленях. Розарий в его руке замер между пальцами. Он не смотрел на неё, только чуть повернул голову, прислушиваясь к тому, что происходило снаружи.       Охранники поднялись почти одновременно — с обоих рядов. Театральные маски спали, и они снова стали теми, кем являлись на самом деле: вооружёнными, готовыми встать телом между людьми и опасностью, от которой поклялись защищать. Даже движения были синхронизированными: руки к палочкам, полшага к проходу, взгляды на дверь.       Мужчина рядом поднялся первым. Она — следом. Кровь в висках ударила чуть громче. Камень под ногами на секунду стал слишком далёким, и пришлось незаметно коснуться пальцами края скамьи, сделав вид, что поправляет перчатку.       Двери собора распахнулись.       Удар створок о камень разорвал тишину так грубо, что свечи у алтаря дрогнули сразу все, будто на них одновременно выдохнули. Внутрь ворвался холодный воздух, приносящий запах дождя, железа, и что-то свежее и тёплое. На пороге стояла высокая фигура в маске.       Чёрный плащ спадал с плеч тяжёлыми складками. В руке была коса с тремя лезвиями, и на мгновение она увидела только их: три холодные дуги, поймавшие свет лампад.       Кто-то из охраны сделал шаг вперёд.       Этого хватило, чтобы коса пошла по воздуху без замаха, практически лениво, словно убийца не голову снес, а масло на бутерброд намазал. Эфа не сразу осознала происходящее. Поначалу на щёку упало что-то горячее, потом — на вуаль, руки. Капли крови проступили на перчатке тёмными пятнами. Она посмотрела вниз. Жемчуг, только что молочно-светлый, теперь был испачкан кровью.       Что-то тяжёлое ударилось о мраморную плиту у прохода. С глухим влажным звуком. Потом ещё. Собор наполнился криком. Слева кто-то рванул к ней, справа ударило первое проклятие. Луч прошёл мимо фигуры в маске и разбился о камень у дверей, осыпав вход мелкими искрами. Чужая охрана и её люди смешались в проходе, но Грейнджер видела их как сквозь воду: рывки, палочки, открытые рты, тени, разорванные светом заклятий.       А потом она увидела глаза.       Фиолетовые.       Они смотрели прямо на неё.       «Смерть придёт, у неё будут твои глаза», — промелькнуло в мыслях так же неожиданно, как и его появления.       Эфа провела пальцами по щеке, рисуя на коже алые полосы. Сбоку такой же прихожанин выругался, позабыв молитвенную благопристойность. Она не повернулась. Мозг посылал импульсы нервной системе, но мышцы отказывались подчиняться.       Фиолетовые глаза стали ближе.       Один из её охранников встал между ними. Гермиона увидела его плечо, тёмный воротник, руку с палочкой. Успела узнать человека, который утром молча проверял порт-ключ и кивнул ей, когда всё оказалось готово.       Коса поднялась. Второй взмах был медленнее — или ей только показалось. Лезвия описали дугу, разрезая свет, воздух, крик. Мужчина перед ней исчез из поля зрения, будто его стёрли. Горячие брызги попали на кружево вуали, на губы, на подбородок. Гермиона вдохнула — и железный запах оказался внутри. Горло тут же сжалось.       Нет.       Не сейчас.       Во рту появился привкус собственной крови. Не чужой. Своей. Густой, знакомый до отвращения. Она попыталась сглотнуть, но ответом был спазм. Воздух не пошёл глубже. Грудь словно перетянули ремнём. Перед глазами дрогнул свет лампад.       «Беги!» — кричало всё внутри. — «Убегай!».       Коса снова поднялась. Эфа чуть дёрнулась, но расстояния между ею и убийцей не увеличилось. Лезвия пошли вниз. Сбоку сорвался чёрный силуэт. Мужчина, молившийся рядом, бросился на неё всем телом, выбивая воздух из лёгких и сшибая её с места. Его плечо ударило ей в грудь, рука перехватила за талию, пол ушёл из-под ног, свечи, колонны и фиолетовые глаза смешались в один размытый круг.       Гермиона услышала только одно.       Удар холодного оружия о мрамор там, где мгновение назад стояла она. Звон оглушил сознание, словно всё происходило в её мозгу. Камень треснул под лезвиями, и этот звук ушёл под своды, разлетаясь по собору.       А после всё оборвалось.

Это абсурд, вранье:

Череп, скелет, коса.

«Смерть придёт, у неё будут твои глаза».

Бродский.

Чезаре Павезе.

Poison Tree.