M.A.Y.H.E.M

      Швейцария. 2023.       Каштановые кудри прилипли к бледной коже. Тело пробирала дрожь; казалось, что каждая кость ломается. Грейнджер лежала на боку, уткнувшись лбом в прохладную ткань, и старалась не дышать слишком часто. Такие вдохи ощущались раскалённым железом в лёгких.              Поры горели, как при жаре. Рука скользнула по простыне — туда, где были большие красные следы, успевшие высохнуть. Ноги и живот украшали тёмные синяки, не проходящие уже несколько месяцев.       Гермиона прижала ладонь чуть выше лобка — там обычно болело сильнее всего; суставы выкручивало. Попытка досчитать до пяти, чтобы успокоиться, провалилась. Этого стоило ожидать.              Липкие густые пятна крови в постели превратились в алые лепестки. Грейнджер знала: на кровати из роз ей суждено умереть. Во рту возник металлический привкус, и тело вновь свела судорога. Алая жидкость смешалась с гноем и чёрным месивом; на спине лопнул волдырь.       Хотелось закричать так громко, как только возможно. Гермиона свернулась калачиком и тихо замычала. За окном начинало светать, но плотные шторы в комнате сдерживали лучи восходящего солнца, как и всё остальное: свежий воздух, голоса, нормальную жизнь. Здесь даже изоляция выглядела красиво.              Сколько прошло времени? Она точно не знала. Ожидание тянулось мучительно долго, словно Верховные Боги издевались над ней. Боль утихала. Грейнджер осторожно приподнялась на локте. Её трясло так, что пальцы скользили по ткани. На тумбочке стояли вода и пузырёк с пурпурной жидкостью. Пальцы уже почти коснулись стакана, как запястье предательски дёрнулось, и стекло глухо ударилось о деревянную поверхность.              Гермиона с трудом откупорила флакон с зельем и заставила себя проглотить содержимое, зажимая рот рукой. Ещё три года назад слёзы ручьём лились бы по щекам — сейчас же внутри не осталось ничего, кроме мук.       Она встала, коснувшись ступнями мягкого светло-серого коврика. Пришлось обойти собственную рвоту.       Эфа держалась за стены и мебель, направляясь в ванную. Свет в комнате включился сам, резанув по воспалённым янтарным глазам. Она зажмурилась, но это не спасло от ощущения удара по голове               Ей было страшно смотреть на себя в зеркало. В нём всё равно не будет ничего, кроме впалых щёк; кожи, которая очерчивала линии скул и контур подбородка; высохших, потресканных губ; тёмных кругов вокруг глаз. Гермиона включила воду и подставила запястья под холодную струю в надежде, что это поможет собраться. На них проступили свежие полосы — аккуратные ровные линии. Энтони, разумеется, опять заведёт шарманку о новом специалисте, о корректировке терапии и о том, что «мы уже нащупали правильное направление». Такие слова всегда звучат имитацией повязки: прилепил и делай вид, что кровотечения нет, — ты не умираешь, шансы есть.       Душ давно перестал быть бытовой мелочью, превратившись в травмоопасную процедуру, к которой требовалась подготовка. В кабинке стояла узкая лавка — Гермиона больше не могла мыться в вертикальном положении. Пальцы дрожали, пока кран поддавался усилиям.       Струя ударила по плечам, и вслед за теплом пришло другое: поверхностное жжение в месте, где кожа сдавалась раньше характера. Гермиона с трудом открутила крышку шампуня и намылила голову. Пена стекала по волосам, цеплялась за ключицы, затекала в ссадины и эрозии, щипала так, словно втирали спирт в открытые раны.       Утренние привычки когда-то пахли мылом и спокойствием. Сейчас ароматы напоминали больничные коридоры, что разили запахом антисептиков и ожиданием улучшений. Эфа вцепилась в полку, челюсть сжалась так, что зубы заскрипели, дыхание участилось. Нужно было дождаться, когда зелье начнёт действовать: снимет хотя бы часть гипертонуса, ослабит судорожное стягивание мышц, приглушит дрожь.       Во рту внезапно стало вязко. Слюна загустела, язык онемел, появился металлический привкус. Затылок запульсировал, перед глазами на секунду поплыли очертания кафеля.              Мгновение.       Желудок скрутило так сильно, что дыхание спёрло. Тело согнулось пополам, и казалось, что выворачивает наизнанку. На плитку упала густая масса — такая же зернистая, как молотый кофе. Пищевод обожгло кислотой, горло саднило, на коже выступил холодный пот.       Короткая пауза.       Ещё один позыв.              Ладонь рефлекторно утёрла губы, а пальцы смахнули воду с подбородка. Гермиона старалась дышать глубже, но легче не становилось. Создавалось впечатление, что органы внутри неё смещаются.              «Терпеть», — звучало смешно. В её жизни терпение измерялось минутами, а передышка казалась редкой роскошью — на два часа, не больше.       Мысли о смерти посещали Эфу всё чаще. Она продумывала свои похороны: какой гроб — строгий, тёмный, без резьбы; панихида максимум на полчаса и желательно с отсутствием лицемерия.       — Хозяйка?..       Гермиона вздрогнула, когда посторонний голос резанул слух, а сердце забилось чаще. На пороге стоял домовой эльф, бледный от тревоги, с халатом в руках. Чейс подскочил, подхватил девушку под локоть, помогая выбраться из кабинки. Он предпринял попытку укутать её в махровое полотенце, не позволив ей от боли осесть на пол. Попытка почти провалилась.       — Хозяйка могла позвать Чейса… Он бы помог… — бубнил эльф, торопливо-виновато, словно за каждую каплю её боли ответственность лежала на его тонких плечах.       — Зачем пришёл… — голос прозвучал хрипло, на грани срыва.              — Мистер Долохов пожаловал, — выдохнул Чейс и тут же затараторил, боясь опоздать с оправданием. — Он не пустил. Сказал: сначала спросит, может ли хозяйка принять… потому что хозяйка… потому что утро…       Взгляд домовика метнулся к запястьям, задержался на свежих линиях и сразу же скользнул вниз. Смотреть туда было нельзя, но не заметить оказалось невозможно.              — Хватит, — с трудом выдавила из себя Гермиона. — Скажи ему, что я буду готова через двадцать минут.              — Чейс может помочь хозяйке? — домовёнок посмотрел на неё щенячьими глазами, в которых читалось искреннее желание облегчить хотя бы что-то.              Грейнджер слабо кивнула. Отказать такому практически нереально. Эльф заулыбался, аппарировал и почти сразу вернулся. Он направился к комоду и вытащил длинный кардиган, который закрывал Эфе кисти. На тумбочку легла аптечная сумка с аккуратными флаконами, марлей и холодным компрессом.              Он умело обрабатывал раны. Делал это ювелирно, чтобы не причинить боли. Закончив, Чейс помог ей одеться, натягивая кардиган поверх бинтов. Гермиона собрала волосы заколкой, покрывало скрыло алые пятна на простыне, и в спальне осталась сломленная женщина, мечтающая о смерти.              — Скажи Энтони, чтобы подождал в гостиной, — хрипло, но мягко попросила Эфа.              — Но, хозяйка…              — Иди, — сдавленно приказала она, прежде чем закашлять, прикрывшись вязаным рукавом, на котором тут же остались кровавые разводы.              

***

      

      — Не смотри на меня так. Мне иногда полезно увидеть что-то, кроме спальни, — предвосхитила Грейнджер негодование Долохова, позволив ему довести себя до дивана.              — Гермиона… — вздохнул мужчина, занимая кресло напротив. — Твои анализы у целителей, они вместе с травниками готовят зелья и вра…              — Энтони, пожалуйста, — умоляюще протянула Эфа, остановив пустой поток слов. — Хватит.              Чейс обеспокоенно зыркнул на советника, а затем — на хозяйку. Он заранее открыл выход на террасу, впуская в дом поток свежего горного воздуха. Долохов накинул на женские плечи тоненький плед и жестом попросил домовика подать кофе и легкий завтрак, рекомендованный врачами для Гермионы.       — Спасибо, — горько улыбнулась она. — Дай угадаю… новости хуже моих анализов?              Энтони нервно усмехнулся. Он не спешил отвечать, подбирал слова и формулировки, как будто это могло сгладить углы, которые возникли в и без того пропащей ситуации.              Чейс вернулся бесшумно, опустив поднос на низкий столик: кофе, чуть тёплый тост, что-то нейтральное, «щадящее слизистую». Профессиональный абсурд в фарфоре. Домовик задержался на секунду дольше, чем позволял этикет, и снова исчез.              — Кардинал интересовался твоим здоровьем, — начал Долохов издалека. — Намекнул, что наше положение шатко и, если мы хотим удержаться, нужно…              — Мне показаться и доказать всем, что ещё управляю кланом, — закончила за него Гермиона, сделав глоток кофе.              — Да, — напряжённо кивнул Энтони, поджав губы. — Правила игры тебе известны. Мы ближе всех к Пантеону, а значит — мишень номер один.              — Уверена, Вескера и его сестрёнку позабавит очередная резня, — Грейнджер вскинула бровь, уставившись в одну точку на столике.              — Кардинал выполняет приказы Миранды, — поспешил напомнить и успокоить её Долохов. — Она вряд ли даст позволение устроить кровавую расправу.              — Ах, точно! — голос, наполненный смесью сарказма и отчаяния, сорвался. — Матерь Миранда никогда не славилась своей добротой, а её дети — тем более. Чего они хотят?              — Увидеть тебя, — хмыкнул Долохов. — Все соберутся на «Пиру Стервятников», ты там самый ожидаемый гость.              С террасы повеяло холодом. Плед стал нужнее, чем хотелось признавать. Эфа подтянула его к плечам.              — Там же не будет Миранды или Кардинала, — размышляла она вслух. — Скорее всего, не появятся и двойняшки.              — Да, но там будут Доктор Киреллу, Арахнус, Геката и, возможно, Сальватор Моро, — Долохов достал приглашение из внутреннего кармана пиджака и положил на стол.              — Геката и Моро на одном мероприятии? — удивилась Эфа, рассматривая знакомую сургучную печать. Она поставила чашку на столик. — Я приду, — фраза прозвучала резче, чем планировалось. — Передай Гарри, чтобы пришел сегодня раньше.              Плечи опустились, морщина между бровей стала глубже. Энтони смотрел на печать дольше, чем требовал смысл письма. Пальцы потянулись к конверту, зависли над столом. Сухой сгиб бумаги щёлкнул под ногтем, край смялся и тут же был разглажен.       Губы приоткрылись. Кадык дёрнулся. Взгляд метнулся к двери, потом вернулся обратно к Эфе — задержался на лице, соскользнул ниже, туда, где плед сползал с плеча, и наконец остановился на камине и картине над ним. Рука на секунду сжалась в кулак, костяшки побелели, но он тут же расслабил пальцы.       Тишина затянулась. Мужчина провёл большим пальцем по шву манжета, поправил воротник, хотя тот и так сидел идеально.              — Я приведу к тебе колдомедика, — Долохов поднялся на ноги и вышел.              Хлопок входной двери пронёсся по гостиной коротким эхом. Эфа дернулась, пальцы соскользнули с подлокотника. Взгляд упёрся в каминную полку.       На ней стояли песочные часы, привезённые, кажется, из Египта. Песчинки цвета жемчуга стекали вниз тонкой струёй: одна крупица, другая. Гермиона моргнула, потом — ещё раз, словно пыталась сфокусировать взгляд, но не смогла — комната поплыла перед глазами.       Она подтянула колени к груди резким, но неловким движением, сцепив руки так крепко, что ногти вдавились в ладони. Плечи ссутулились, подбородок упёрся в грудную клетку. Тонкая дрожь прошла по предплечьям; ткань кардигана зашуршала от коротких частых вздыманий груди.       За окном продолжалась жизнь: пение птиц, шелест листвы. Звуки доносились фрагментами, то обрываясь, то возвращаясь с задержкой. Гермиона повернула голову к приоткрытой двери на террасу, но взгляд не зацепился ни за один предмет. Кожу на затылке покрыла холодная россыпь мурашек, ладони сами собой сжались ещё сильнее.       — Хозяйка? — тонкие пальцы коснулись плеча.       Эфа вздрогнула всем телом; локоть дёрнулся, казалось, сейчас ударит, но рука так и осталась прижатой. Грейнджер резко втянула воздух, задержала дыхание — и только через пару секунд выдохнула, коротко, почти беззвучно. Горло дало сухой щелчок — сглотнуть оказалось сложнее, чем выдавить ответ.       — Вс… всё хорошо… — выдох сорвался на шёпот. Она не подняла глаз. Только медленно, миллиметр за миллиметром, ослабляла хватку на коленях.              — Чейс может отвести хозяйку в спальню? — он сделал маленький шаг назад, спрятав руки за спину.              Гермиона нахмурилась. Взгляд задержался на его устах — на том, как они складывались в слова, — но смысл не доходил. Она моргнула раз, потом ещё. Веки казались тяжелее обычного.       Домовик терпеливо стоял рядом, правда, расстояние между ними вдруг показалось неправильным: то слишком близким, то невыносимо далёким. Эфа чуть повернула голову, прислушалась, но вместо ответа раздалось только короткое сиплое дыхание. Она открыла рот и так же закрыла, проведя языком по сухим губам, прежде чем медленно кивнуть.              

***

             — Она что-то ест? — сквозь пелену сна донёсся голос Гарри. Гермиона с трудом повернулась в сторону источника звука, но не смогла открыть глаз.              — Чейс кормит хозяйку, как написал доктор, но она мало ест, — оправдывался эльф.              — Ты обязан следить за ней лучше! — шёпот на мгновение стал громче. — Где Долохов и колдомедик?              — Чейс просит прощения, он очень виноват, — заикался он. — Мистер Долохов не сообщал, когда будет.              — Уходи, — шикнул на него Поттер.              Длинные уши дрогнули, пальцы на секунду судорожно сжались. Домовик попятился к двери, не поворачиваясь спиной, и уже в проёме неловко поклонился, прежде чем почти бесшумно исчезнуть.       В воздухе держался слабый запах травяного настоя и металла. Гарри шагнул ближе, остановился у изножья кровати, замер, прислушиваясь: дышит ли она? — и только после осторожно сел на край.       Гермиона слышала, как пружина внутри кровати едва слышно стонет. Слова доходили обрывками. Голос Поттера был сухим, напряжённым.              Он наклонился. Тёплые пальцы коснулись запястья в поисках пульса. Он не говорил ничего, только ровно дышал через нос. Ладонь поднялась к её лбу: задержалась, но быстро соскользнула. Большой палец прошёлся по линии виска и остановился у края волос, осторожно отводя прилипшую прядь.              На тумбочке звякнуло стекло. Консильери взял стакан, понюхал содержимое и поставил обратно. Свободной рукой он подтянул выше плед, укрыл плечо Эфы, которое совсем не согревалось. В каждом движении читалось упрямое желание хоть что-то исправить, если уж контролировать нельзя.       Он поднялся, подошёл к окну и дёрнул шнурок на шторах. Свет проник внутрь узкой полосой, разрезая пол, и остановился у ножки кровати. Поттер быстро вернул всё, как было, пожалев о своем решении. Гарри ничего не оставалось, как сесть на место.       Пальцы опустились на её ладонь. Мужчина сжал их осторожно, проверяя, сработает ли хотя бы рефлекс. Внутри что-то дёрнулось, но рука оставалась неподвижной. Консильери наклонился ниже, почти к самому уху, и тихо заговорил:       — Пэнси передавала тебе привет, — на лице появилась кривая улыбка. — Джеймс попросил подарить его рисунок. Они очень скучают.       Горло свело. Воздух пошёл неровно, и под рёбрами появилась короткая дрожь. Это было единственное, что получилось выдать наружу. Консильери заметил.       Эфа попыталась подняться самостоятельно, но рухнула, вернувшись в прежнее положение. Мужчина осторожно приподнял Гермиону за плечи, подложив ещё одну подушку, чтобы её тело не утопало в матрасе.       О тумбочку что-то мягко стукнулось — он опустил на неё палочку.       — Хотя бы ты не смотри на меня так, — прохрипела Эфа и попыталась улыбнуться, но мышцы не послушались. С уголка глаз скатилась слеза, которую нежно стёр консильери.              — Как на роковую красотку? — из груди вырвался усталый смешок.              — Именно, — она прочистила горло, и хрипота немного унялась. — Как наши дела?              Он тяжело сглотнул, взгляд метнулся к приоткрытым шторам, плечи ещё больше осунулись. С первого этажа было слышно, как Чейс чем-то звенит и бубнит себе под нос.              — Гарри, — в груди неприятно засаднило. Гермиона слабо сжала край одеяла. — Не молчи.              — Всё более-менее, — хмыкнул консильери и посмотрел на неё. — Я со всем справляюсь, тебе не о чем переживать. Лучше думай, как поправиться.              Грейнджер подняла взгляд и задержала его на лице Поттера дольше нужного. Спина вжалась в подушку, а в мыслях то и дело крутились, как заевшая пластинка, слова: «Ты единственная, кому я могу доверить своё наследие. Не подведи».              — Говори мне правду, — интуиция чувствовала неладное. — Гарри, не смей от меня что-либо скрывать, — последние слова дались с трудом.              — Гермиона, — имя слетело с губ вместе с усталым вздохом. — С нашими барами всё в порядке, они работают, и алкоголь хорошо продаётся, — Поттер делал небольшие паузы, взвешивая каждое слово. — В Министерстве дела тоже идут нормально, но…              — Но? — повторила Эфа, пока кашель поднимался к горлу.              — Гермиона… — его рука потянулась к ней, но остановилась, зависнув в воздухе на полпути.              — Говори! — стоило повысить голос, как её скрутил приступ.              — Чейс! — громко позвал Гарри. — Немедленно принеси зелье!              Домовик возник в комнате, закивал и помчался к аптечке. Казалось, всё прошло в тумане. Грейнджер почувствовала, что становится легче, лишь спустя полчаса.              

***

             — Вы сможете ей помочь? — холодный тембр стукнулся о стену и рикошетом ударил в лицо очередному колдомедику, что отступил на шаг назад от Долохова.              — Я сделаю всё, что в моих силах, — сглотнув, проговорил мужчина. — Состояние госпожи тяжелое, — ещё один глоток с чуть более долгой паузой. — Вы должны понимать, что ей осталось недолго.       Гарри стиснул зубы, отведя взгляд к окну, пытался зацепиться хоть за что-то, но ничего, кроме размытых пятен, не смог рассмотреть. Долохов же сжал кулаки.              Гермионе не нужно было видеть эту сцену, чтобы точно знать реакцию советников. За много лет, проведённых вместе, казалось, их поведение стало предсказуемым, что создавало иллюзию стабильности. Для измученной психики она могла быть либо безопасностью, либо жестоким самообманом.              — Единственный способ спасти госпожу…              — Мы знаем, что это! — рявкнул Энтони, перебив бледного, как холст, колдомедика. — Ты здесь не для того, чтобы напоминать нам об этом. Найди зелье, создай — не важно, но отсрочь её смерть!              Их переживания были оправданы, но сама виновница торжества, кажется, смогла принять неизбежность своей кончины или, по крайней мере, попыталась убедить себя в этом.              — Я постараюсь сделать всё, что в моих силах, — наверное, это был единственный правильный ответ в данной ситуации.              

***

             Гермиона уставилась на новое экспериментальное зелье. Обычно их приносили в тёмно-синих пузырьках, но это же могло похвастаться матово-золотым стеклом. Губы искривились в ухмылке, от чего и без того сухая кожица треснула.              Глубоко вздохнув, она подалась телом вперёд и потянулась за очередным «спасением». Разглядеть оттенок самого зелья было невозможно. Оно пахло миррой, шафраном и чем-то металлическим — словно в тёплую смолу капнули кровь. Сначала в нос бил сладковато-густой, почти церковный аромат: сухие травы и немного мёда. Затем проступало послевкусие: полынь, жжёные лепестки — стандартная аптечная настойка.              Грейнджер сделала один маленький, пробный глоток — и этого хватило, чтобы рвотный позыв приветливо помахал рукой. Очередная мерзкая дрянь, пользу которой никто не гарантировал.              Она точно не знала, сколько прошло времени. За пять лет этой бесконечной петли пришлось научиться не смотреть на часы и не подсчитывать в уме потерянные возможности.              Взгляд скользнул к рукам, которые больше не дрожали, и, наверное, впервые зрение стало яснее, а давящее ощущение безысходности в груди уменьшилось, позволив сделать нормальный вдох.              Гермиона оцепенела. По коже прокатилась лёгкая дрожь, но уже не та, что раньше ломала её. На щеках выступил бледный румянец, и лишь от этого стало страшнее, чем от боли. Зелье впервые не выворачивало изнутри, оно… помогало?              Воздух больше не резал горло раскалённым кинжалом: он вливался в лёгкие свободно и непривычно мягко.       Эфа медленно опустила взгляд на собственные пальцы. Суставы больше не выкручивало. Под кожей больше не пульсировало привычное изматывающее жжение, будто проклятие на миг ослабило хватку или, что хуже, затаилось.              Гермиона сжала ладонь в кулак и разжала. Ничего не было: ни дрожи, ни пронзающей ломоты, от которой обычно темнело в глазах. Сердце, наоборот, забилось ровно, слишком спокойно, словно тело наконец вспомнило, каково это — не умирать каждую минуту.              Наверное, столь отчётливый эффект должен был принести облегчение. Вместо этого по позвоночнику пробежала тревога. За пять лет её приучили к одному правилу: ничто здесь не действует просто так.              Эфа поднесла пузырёк ближе, всматривалась в матово-золотое стекло, будто могла выжечь в нём ответ.              Мирра и шафран всё ещё стояли в воздухе тяжёлым церковным облаком, но теперь в этом аромате чудилось нечто другое. Но что именно — она не могла понять.                            Пузырёк выскользнул из рук, а по комнате разнёсся звон удара стекла о деревом. Чейс возник в спальне практически мгновенно, сразу затараторил, спрашивая, всё ли в порядке, принялся осматривать, пока Гермиона продолжала сидеть в трансе.              — Хозяйка?.. — в который раз повторил домовик.              Она мотнула головой и вздрогнула от прикосновения эльфа.              — Вс… всё… — язык заплетался, отказываясь заканчивать фразу.              — Хозяйке лучше? — осторожно спросил он.              Гермиона едва заметно кивнула и убрала руку из ладоней Чейса.              — Принеси мне бумагу, пожалуйста.              — Но хозяйке только стало лучше, ей нужно прийти в себя, — боязливо заговорил эльф, но хватило одного взгляда Грейнджер, чтобы он кивнул.              — Спасибо, — прошептала она, удобнее усаживаясь на кровати.       В чём-то Чейс был прав: лезть сразу в бумаги не следовало. Страницы с отчётами напоминали трагическую пьесу Шекспира. Гермиона внимательно пыталась изучить последствия своего отсутствия, но каждые две-три минуты приходилось откладывать документы и делать короткий перерыв.              — Чейс, Гарри или Энтони не говорили, почему мы на этой неделе потеряли семь человек? — в очередной раз сделав перерыв, поинтересовалась она, глядя, как домовик не скрывал своей радости от заметных улучшений.              — Нет, хозяйка, — мотнул головой. — Они практически не говорят о работе здесь.       — Ясно… — задумчиво протянула Грейнджер. — Приготовь мне одежду и не сообщай Поттеру и Долохову, куда мы с тобой отправимся.              — Но, хозяйка…              — Пожалуйста, делай то, что тебе велено, — бросила Гермиона, поднявшись с кровати, и направилась в ванную.       

***

             Лондон.              Воздух в секционной был холодным и стерильным: спирт, хлор, латекс, металл. И всё же под этой показательной стерильностью пряталось что-то ещё — сладковатое, тяжёлое, едва уловимая нотка ванили с лёгкой горчинкой.              Она замерла перед столом, на котором лежало тело, прикрытое белоснежной простынёй.              Чейс замер чуть позади, у самой двери, будто заранее знал, что ничего хорошего под этой тканью не скрывается, и всё же не смог оставить свою хозяйку одну.              Полумна Лавгуд встала по другую сторону стола. Светлая медицинская мантия, словно словно сливалась с её бледной кожей и собранными в аккуратную причёску платиновыми волосами.              — Открой, — наконец решилась нарушить тишину Гермиона.              — Хозяйка, может, не стоит… — начал он, но осёкся, едва она повернула голову. Даже не посмотрела. Этого хватило.              Полумна коротко кивнула, подошла ближе и взялась за край простыни. Ткань с тихим, почти оскорбительно будничным шелестом поползла вниз.              Почему-то взгляда сначала зацепился за руку — распухшая, покрытую лилово-чёрными кровоподтёками, со следами верёвок, врезавшихся в запястье так глубоко, что это не было похоже на обычное обездвиживание. На двух пальцах отсутствовали ногти, кожа вокруг них содрана до мяса. Один сустав вывернут под неестественным углом.              Взгляд медленно скользнул выше. К лицу, или к тому, что от него осталось. Правая сторона черепа была вдавлена, и черты расползлись, потеряв человеческую форму. Кожа лопнула, как стеклянный шарик, и под холодным светом ламп всё это казалось бесформенной глиняной массой.              На скуле темнел след от ожога, а разорванные губы вызвали спазм в желудке. На шее виднелась полоса посиневших гематом — похоже, перед смертью его ещё и душили на случай, если страданий вдруг оказалось мало.              Чейс резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы и тут же зажал себе рот ладонью.              — Его пытали долго, — безэмоционально заговорила Лавгуд. — Это не быстрый исход, и кто-то явно наслаждался мучениями.              Гермиона не ответила. Лишь подошла ещё ближе, будто хотела убедиться, что увиденное — не игра света и не галлюцинация, вызванная очередным приступом. На груди покоились порезы. Одни — едва затянувшиеся, другие — свежие. Тело истязали так, будто пытались вскрыть грудную клетку тупым ножом.              На рёбрах расползлись кровоподтёки, на животе виднелся след от удара чем-то тяжёлым. И всё же хуже всего была эта мерзкая размеренная аккуратность чужой жестокости.              — Вы установили, кто это? — прочистив горло, спросила Эфа.              — Лицо уничтожили намеренно. Кончики пальцев тоже. Опознать будет трудно, если только не по шрамам, костям или личным вещам. — Луна на мгновение замолчала, мысленно перебирая детали, затем продолжила: — При нём ничего не было. Даже палочку забрали.              Гермиона кивнул и перевела взгляд ниже, на ключицу мертвеца, затем — на левое плечо. Кожа была рассечена, но под коркой крови всё же угадывался старый белёсый шрам. Тонкая линия, оставленная клинком. Эфа узнала этот след — сама же его когда-то нанесла. Помнила, как тот смеялся, когда колдомедик уверял, что след останется на всю жизнь. Говорил, мол: «Хоть что-то в этой работе должно быть постоянным».              В груди защемило — ненадолго, ровно настолько, чтобы осознать.              — Это Маркус, — произнесла она имя так спокойно, что Чейс вскинул голову.              Полумна едва заметно нахмурилась — и впервые за долгое время на её лице отразилась живая эмоция.              — Вы уверены?              — Да, — коротко ответила Эфа, но ответ прозвучал слишком быстро. Никаких сомнений не было.              Гермиона стояла неподвижно несколько секунд, глядя на изувеченное тело — словно между ними всё ещё шёл безмолвный диалог. А затем взгляд зацепился за одну деталь. Чуть ниже рёбер, ближе к боку, среди синяков и порезов, была выжженная кожа. И вот это уже не походило на след от пытки.              Лавгуд заметила её интерес и осторожно отодвинула край ткани ещё ниже. На плоти проступало клеймо: круг, пересечённый тремя расходящимися линиями; будто чья-то версия солнца, которое давно погасло.              Чейс попятился.              — Хозяйка… — голос сорвался на шёпот.              — Я вижу, — оборвала Эфа.              Сердце ёкнуло. Этот знак она видела и раньше, но, правда, тогда он был на старых бумагах, в отчётах, которые загадочным образом потом пропадали из архива. Ещё, кажется, на печати одной партии груза, пропавшего без вести прошлой зимой.              Кто-то хотел, чтобы она это увидела.              И кто-то был уверен, что она поймёт.              — Время смерти? — спросила Грейнджер, не отрывая взгляда от клейма.              — Между двумя и четырьмя ночи, — буднично ответила Лавгуд. — Его привезли и бросили у служебного входа.              Гермиона выпрямилась, медленно, чувствуя, как под рёбрами снова нарастает знакомая боль. Золотое зелье ещё держало на ногах, но теперь это ощущалась почти как иллюзия отсрочки перед неизбежным. В висках тихо застучало. Ладонь машинально коснулась края стола, дабы не дать себе пошатнуться.              — Вам бы присесть, — вежливо порекомендовал патологоанатом.              — Мне бы лучше запомнить каждую деталь, — отозвалась она.              Гермиона взглянула на Маркуса в последний раз, как на человека, которого убивали извращённо долго, чтобы он успел понять: помощь не придёт.              — Луна, мне нужен полный отчёт, — холодно заговорила она. Всё: чем били, чем резали, чем жгли, что было под ногтями, что в крови. Даже если там ничего нет, мне нужно это «ничего» на бумаге.              — Хорошо, к вечеру подготовлю.              — Нет, мне нужно, чтобы всё было готово через два часа, — отрезала Эфа.              В комнате повисла тишина. Чейс нервно, но молча переступал с ноги на ногу. Лавгуд лишь чуть склонила голову в знак согласия.              Гермиона поправила рукав худи, скрывая дрожь в пальцах.              — И ещё, — добавила она, направляясь к выходу. — Никто не должен знать, что я лично видела тело.              — Конечно.              Чейс поспешил следом, но у порога не выдержал:              — Хозяйка, это ведь не просто угроза, верно?              Грейнджер повернула голову вполоборота. На её лице не осталось и следа слабости, утренней беспомощности — ни намёка на ту измученную женщину, которую эльф укрывал халатом в ванной.              — Нет, — боязливый шёпот сорвался с губ.       

Ashen Crown.