Двойное дезертирство

      — Чёрт… АРМИН! АРМИН!!!       Почти что в уши Эрен кричал своему другу. На шум подлетел и Леви.       — Армин!!! АРМИН!!! НЕ УМИРАЙ, ПРОШУ!!! Быстрее… БЫСТРЕЕ! МЫ ДОЛЖНЫ ЕГО…       — Кончай этот балаган, — сказал капитан, крепко взяв Эрена за плечо сзади. — Ханджи, осмотри его. Я пока займусь Кенни.       — Без проблем.       «Коротышка» с отрядом направились вглубь пещеры, чтобы задержать последнего из отряда Военной полиции, скрывшись за полчищами кристальных пилонов и пиков, хаотично расположенных по всей пещере.       Глядя на окровавленное тело своего товарища, хоть ещё и подающее признаки жизни, Йегер был готов пуститься в буйство. В эти моменты он вспоминал детали их дружбы: как Армина всегда защищали от хулиганов; эти книжки о море, о котором он с упоением рассказывал после возвращения; жизнь в кадетском корпусе, где они почти всегда ходили втроём…       Впрочем, Эрен помнил и немного больше — как лучший друг. Уж по воле или нет, но он однажды застал Арлерта с Энни ночью, во время очередного своего дежурства. По уставу он должен был их застать врасплох и как минимум притормозить их восторженное наблюдение за ночным небом; но делать этого не стал. Мучаясь от очередных наступающих приступов головной боли, носитель Атакующего хорошо понимал, почему блондинка сидит с таким сложным и отрешённым выражением лица, держа за руку столь похожего на неё внешне блондина и проверяя его пульс.       Опытная разведчица Зоэ активно ощупывала раны. Кровавые разводы, отверстия и вылезшие жилы решетом покрыли грудь парнишки. Рёбра, скорее всего, остановили проникновение картечи вглубь внутренних органов, но ранения серьёзные без вариантов. О том, чтобы вынимать остатки железа, пока и речи не шло.       — Что я могу сказать? В рубашке он точно не родился, но жить будет. Мы должны успеть его довезти, раз уж нам ничего не угрожает. Верно, Эрвин?       — Верно. Мы рядовому Арлерту отчасти обязаны успехом в Шиганшине. И не только этим. Я проконтролирую то, чтобы его как можно быстрее довезли в госпиталь.       — Моя помощь потребуется?       — Нет. Хотя… Всё же будет лучше, если первую помощь ему окажут.       — Тогда я в деле.       — Можно с вами?       Сразу три голоса подались, чтобы высказать своё желание присоединиться.       — Я смотрю, у Арлерта накопилась группа поддержки… Можно, но поехать с ним в одной повозке я разрешу только одному из вас. Больший груз только замедлит процесс.       — Эрен, Микаса. Дайте мне. Пожалуйста.       Абсолютно безэмоциональный голос Энни дал понять, что возражений она не примет. Равно как и смесь абсолютного отчаяния, разочарования, ярости и шока в её голубых глазах, начинавших словно темнеть. Эрен смог усмотреть лишь это, впадая в очередную спячку.       — Эрен! Простите, командир, — тихо отозвалась Микаса, заметив внимательный взгляд Эрвина на неё и обмякшего парня. — У Эрена в последнее время приступы, и…       — Я знаю. Всё в порядке. Проследи за ним.       Реакция Смита была спокойной и слегка удивила ближайшую подругу человекотитана. С другой стороны, это — разведчики. Занервничал — и потерял жизнь. Вот и привыкают.       Просто она не знает о допросах строжайшей секретности, в которых Йегер пытался рассказать любопытной Ханджи о том, что видел в отключке. Вернее, детали ей известны; да только вот слова вроде «Прародитель» в рассказах Эрена не фигурировали. Хоть она и знакома с этим понятием и со способностями, которым по итогу оказался наделён Эрен. Так что для Аккерман, слава стенам и на счастье вершине сей воинской ветви, остаётся неизвестной даже та небольшая часть того, что из парнишки вытащила эта безумная учёная.

***

      Мир Армина переживал фантасмагорию превращений, подавая ему странные и непонятные изображения. Скомканные фантомы прошлого, которые пролетали, словно картечь через его разум, оставляя лишь туманный привкус чего-то горько-солёного.       Закромами разума он понимал, что вселенные, в которых на мгновения он оказывается — сущий бред, выдумка его погибающего рассудка. Но это лишь закрома; вполне вероятно, парень даже не до конца осознавал, что серьёзно ранен.       Что перед ним только не открывалось: пугающие ужасы неизвестной войны, разрытые окопы и погибающие от непонятного орудия солдаты, бегущие встречать свою смерть с винтовками в руках; непонятные стальные колесницы, что двигались по странной блестящей дороге, снаряжённые до зубов и атакующие саму глубину боя, серьёзно перекрывая позиции противника; взрывы и грохот, свист пуль и, вероятно, пушечных ядер; странные каменистые заслоны на песчаных склонах; бойцы в белых мундирах, наступающие со всем своим гневом на бойцов в бордовых, всё больше и больше наседая на их укреплённые позиции, поддерживаемые каким-то чудищем, снаряжённым такими же пулеметателями — быстрыми и убивающими орды противников. Окопы очищаются один за другим, и он чувствует в своей груди боль каждого из этих солдат.       Медики безуспешно пытаются спасти хоть кого-то от этой трагической участи — быть погибшим в столь позорном наступлении врага, когда применяются все возможные тактики, не дающие даже шанса выстоять. Но и тут безуспешно — мрут рядом, погибая от неистовой огневой мощи и натиска обезумевших фанатичных воротников, белые формы которых совпадают с цветом их непоколебимой ярости. За которой, судя по их лицам, кроется простой страх. Поле боя утопает в крови, пыли и огне.       И нашивки красные с непонятной звездой на мундирах трупов кажутся странными…       Но это не единственная странность, увиденная взором пшеничного парня. Не единственная вселенная.       Даже сказать — это её меньшинство. Ведь это продлилось секунд пятнадцать… всего лишь.       Дальше ждало неприятное перемещение в более светлый мир. Вот лощёная мраморная дорожка, ведущая в чей-то белокаменный дом с красной крышей. Он расположен совсем неподалёку от моря — рукой подать.       Хрупкая девушка в лёгком голубом платье спускается по лестнице к морю. Ветер приятно обдувает лицо, а в носу стоит стойкий запах йода. Снизу её уже кто-то ждёт, но Армину сложно разглядеть лицо. У него в руках — пакет с хлебом. На пирсе неподалёку уже собрались чайки…       И снова его отбрасывает куда-то далеко. В глубины сознания, где он видит только пристальный голубой взгляд. И мозг, не имея других опций, вращает мысли, как будто речь идёт о какой-то центрифуге.       — Она всё ещё рядом… Она знает, что я ей передал? Наверное, нет… Может, её это спугнуло бы… Ну и глупость я сделал!       До осколков поникающего сознания доносились лишь слова Ханджи, которая иногда просила Энни помочь перевязать раны и остановить кровотечение.       И прикосновение такой холодной руки, что останавливает от окончательного помутнения… проходясь по лбу и щекам.       Действительно ли он хотел это чувствовать? Это ощущение, что никогда раньше не проходило в его нейронах. Заставляющее встать, и оставаться целым ради Микасы, Эрена, и той девочки, что показала ему море… что, похоже, получила записку в ту ночь…       — Да… Я хотел бы… Чувствовать…       — Ханджи, он что-то говорит. Он бредит…       — Да, отлично! Значит, он ещё имеет шанс выжить.       — Армин. Если ты это слышишь — останься в живых…       Пульс продолжал идти и кровь в жилах билась будто бы чуточку быстрее, стоило Леонхарт сказать ему это тихо почти в самое ухо. То ли пот, то ли слёзы стекали с лица девушки — всхлипов не было, а в таком состоянии её заботило только состояние раненого.       Грудь продолжала источать кровь, и единственное, чем могли помочь девушки — использовать, где можно, спирт, и прикрывать то пальцами сосуды, то раны льдом.       То, что он остался в бодром здравии, несмотря на свои страшные раны, вероятно, заслуга того, что выстрел пришёлся не прямо в цель, а прошёл по касательной, когда Армин обернулся на стрелявшего, сгинувшего страшной смертью вскоре после своего покушения.       Одно в нём отличалось — тот бедолага боли не чувствовал, а был придавлен кулаком титана, придавившим все его органы за мгновения. Здесь человек угасал, и угасал медленно. Мучительно. Майору Зоэ было сложно представить, что чувствовал подопечный её друга.       А Энни хотела только одного. Чтобы снова смогла уловить взгляд лазурных, как морская волна, глаз. Если бы она знала, то Армин бы остался на поверхности… в конце концов, это она поспособствовала тому, что его оказалось легко ранить. Ей вспоминался тот сон, который она видела. Это же те глаза! Те самые.       И думая о глазах, бывшая кадетка вспомнила о своём опыте дружбы с Арлертом в кадетском корпусе. Когда-то у них был разговор на эту тему.       — …Я, наверное, пойду?       Они вдвоём молчали уже минут двадцать, сидя у небольшого озера и глядя в лунное небо — как часто делали по вечерам. Коротать дни в окружении друзей, коих у обоих хватало с лихвой было интересно, но ещё лучше было друг с другом. Им сложно было это объяснить: некое иррациональное чувство. Тишина, которую прерывают лишь сверчки, лёгкий шум ветра, да твой собеседник, вдруг решивший заговорить. И ты, вроде как, даже особо не против…       — Энни, постой, п-пожалуйста!       Мальчик остановил девушку, встав и легонько взяв за плечо.       — Останься. Немного… Просто… я хотел давно признаться, — краснел Армин, — Твои глаза мне кое-что напоминают.       — Мои глаза? Они же почти такие же, как у тебя. Что в них такого?       — Энни… Когда я смотрю тебе в глаза, я вижу море. Они… Просто они очень похожи на море, которое я видел в книгах, вот и всё.       — А. Вот как. Интересно.       Леонхарт прислушалась к другу и села, взглянув в его очи. Как он и просил.       — И много ты знаешь о глазах?       — Н-ну… Я не то чтобы врач… Просто знаешь… У всех глаза кажутся уникальными. Я иногда смотрю в глаза своих друзей, и…       — И что же ты там видишь?       — Ну… Вот у Эрена, например, зелёные глаза. Он всегда ходит либо весёлый, либо угрюмый и готовый взорваться. Этим он напоминает лес — изменчивый, непонятный и загадочный. Я знаю его много лет, но готов поклясться, что в нём что-то прячется.       — Только лишь из-за глаз? Не знаю, мне так не показалось. Просто ведёт себя иногда, как выскочка. А так — просто хороший, волевой парень.       — Ну… Ты знаешь его всего год с небольшим, да и он с тобой только в бою активно контактирует…       — Ладно, проехали. А что насчёт остальных?       — Ну, у Микасы вот чёрные глаза… В них я читаю отчаяние. И… Я могу её понять. Потому что не слепой и кое-что понимаю…       — Да это весь кадетский корпус понимает, если ты об этом, — сказала Энни несколько злобно, отвернувшись к луне. — Хотя ладно, не буду говорить за весь. Может, среди нас немало таких же тугодумов, каким есть Эрен.       — Да… Но знаешь… Когда я гляжу в твои глаза, мне кажется, что я вижу что-то особенное. Я… Не знаю, почему так. Глаза других ребят не очень выделяются. Но твои… они большие, и в них видно будто бы целое море…       — Странно. Но ведь и у тебя голубые глаза. И ещё у, наверное, десятерых человек. Так что же теперь, у нас десятерых у всех моря и океаны?       — Может. Просто я… знаешь, мне сложно чем-то это описать. Но хочется попасть в то море, которое у тебя в глазах. Оно какое-то… спокойное, что ли… другое, не похожее. Словно не от мира сего; и тем оно, наверное, мне и нравится.       — Приятно слышать. Твои глаза тоже ничего.       — С-Спасибо!       — Так что, мне остаться?       — Да. Мне так… проще думается. И на душе лучше. Всё равно сегодня Эрен часовой, и прикроет, если что…       — А если был бы не Эрен?       — Тогда я сказал бы тебе про глаза завтра, наверное.       Вот они и сидели вдвоём, поглядывая то в ночное небо, то разглядывая друг друга в непроглядной темноте, освещаемой лишь свечой, которую кадет додумался взять в увольнительный день на случай таких бесед.       Где-то в тёмных космических материях пролетали кометы, звёздное небо озарялось мириадами точек, а полумесяц лукаво улыбался двум ребятам.       Сейчас такие разговоры по душам обретают для Энни особую ценность, когда автор тех милых слов, что она никогда раньше не слышала, лежит тяжело раненным и еле что-то говорит.       Слишком много у них было прекрасных моментов, которые заставили ценить связь… что почти прервалась из-за одного придурка, который, впрочем, тоже хотел жить.

***

      — Эрен… Как ты думаешь, как Армин?       — Армин… Сколько он может уже во всё это впутываться, а?       — Не знаю.       — Это всё Энни! Разве она не могла оставить его? Ну зачем он был нужен здесь, в пещере? Он же легко мог получить пулю у неё на плече, и получил! Достала уже у нас его отбирать.       — Эрен… Армин тоже человек, и имеет право иметь своих друзей тоже. Но я согласна с тем, что его можно было оставить. Энни вряд ли догадывалась…       — И всё же, он пострадал.       — Ты прав, но… Если Армин сам решился, значит он был готов принять такое решение.       — Может быть. Просто… Когда я отключаюсь, меня преследует странное видение про Армина. Будто он на грани смерти, и я… борюсь с кем-то за то, чтобы он мог жить. Не хочу, чтобы эта чушь повторилась!       — Странно это всё. Тебе уже стало лучше?       — Да, голова прошла. Мне кажется, это не просто болезнь, а из-за моей титаньей силы. Но у других носителей почему-то такого нет!       — Я тоже считаю это странным…       — Просто… Я вижу какие-то странные и жестокие видения! И они… всё те же, что и всегда.       — Эрен…       В один из дней Йегер что-то говорил во сне. Что-то, что звучало очень угрожающе. Будто бы он обращался к миру, говоря о его уничтожении. Будто говорит Микасе, что ненавидит её.       В тот день по воле послабления графика для него он проснулся поздно, и почувствовал небольшую сдавленность в груди, которой не мог найти причины — он, кажется, был один. Словно кто-то прижимал его к себе. Во всяком случае, вторая половина сна прошла спокойно.       — Знаешь… Микаса. Я хочу сказать кое-что. Это может показаться глупым и всё такое…       — О чём ты, Эрен?       — Во снах я вижу, что говорю тебе жуткие вещи. Что… Дерусь с Армином. Что убегаю от вас… Мне самому кажется это странным, ведь в каждом сне я умираю… но пожалуйста. Я запомнил только одно. Если случится что-то такое — не иди за мной. Я вернусь сам.       — Не… идти? Но если… Что, если с тобой что-то случится?       — Не знаю. Я… Я думаю, я справлюсь сам. Мне ценно, что ты помогаешь мне, правда! Но… Я думаю, ты поймёшь, когда может наступить этот момент. И всё же надеюсь, что я сейчас просто сказал какой-то бред.       — Эрен…       Аккерман чувствовала, что в её сводном брате и ближайшем друге что-то изменилось. Будто с момента раскрытия Энни что-то в нём переключилось, и он стал немного другим. Он не изменился в том, что иногда воспылялся и был импульсивен; с другой же стороны, он более легко стал относиться к тому, что брюнетка ходит за ним по пятам и почти постоянно как-то помогает. Даже, вероятно, стал более благодарен за это.       Это не могло её не радовать. Жаль, что обстоятельства такого осознания оказались не очень благоприятными, и его приступы до конца ещё не исследованы. Да и третий друг чахнет, будто готовится принять свою погибель.       Все утопали в своих помутнениях.       Даже Леви, заканчивавший допрос заключённого Кенни Аккермана, стоя с гаечным ключом, вымазанным кровью.       Когда он уходил из камеры, вслед привязанный к стулу заключённый сказал:       — Неплохо ты меня отмудохал, Леви… Здорово я тебя научил. Смешно осознавать, что я был бы плохим отцом, но дядя из меня вышел потрясный…       — Чего там тявкнул?       — Да, Леви. Я твой дядя.       — Прекрасное обстоятельство, чтобы сказать это. Только я не собираюсь верить тебе, пока ты сидишь тут.       — А ты подумай. В Подземном городе нет друзей. Есть либо временные побратимы, либо родственники. У всех свои дела, сам знаешь.       — Занятно. Спасибо за детство, придурок. А я пойду.       Толстая железная дверь закрылась, и высокий мужчина оказался в тёмной камере с небольшим окном один. Без УПМ и пистолетов.       Сбегать он и не планировал. Во всяком случае, пока. Но, как он и предполагал, племянничек не очень-то и рад его видеть. Ещё бы — оставить малолетку догнивать в Подземном городе, потому что из тебя бы вышел «плохой отец». Прекрасная отмаза, за которой скрывается обычное нежелание брать ответственность за шебутного низкорослого мальчишку, который ещё и проблем навлечь может. Даже если он Аккерман.       — Ну и дерьмо. Пойду помоюсь, что ли, — проговорил еле слышно Леви, направляясь к душевым.       Не успев даже дойти, он наткнулся на рыжеволосую.       — Петра! Какого чёрта шляешься без дела?       — Капитан, я вас искала! Командор Смит ждёт вас у себя. Срочно!       — Тц… Подождать никак не мог, что ли?       — Он сказал, что нужно решить ряд вопросов…       — Ладно. Пойду так, чёрт бы его побрал.       — А вы…       — Допрашивал пойманного. Да и в целом не в лучшей форме. Это ты помыться успела, а у меня были дела.       — Теперь ясно, чего у вас руки в крови. Дайте протру, что ли, — сказала Рал, доставая салфетку из кармана. — Не ваша же кровь?       — Тц… Отставить. Я сам. Собрание будет идти не весь же чёртов день…       — И то верно. Вы себя как чувствуете в целом? — смущённо спросила рыжая, замечая, что разговор подходит к концу.       — Нормально. Ты лучше про себя подумай. Это не мою руку картечью зацепило.       — Да там всего лишь царапина! Меня Ханджи подлатала, как приехала. Очень уставшая была…       — Ещё бы, она же с Арлертом ехала. Ладно, Петра. Я пойду. Приготовь, пожалуйста, чаю, как вернусь.       — Хорошо, капитан! До… До встречи!       — Угу, — еле слышно кивнул он, направляясь в треклятый кабинет.       И всё-таки, помутнения должны были отойти. Но не сейчас.       Ибо чувствуя, что он сейчас избивал своего собственного родственника (хоть и за дело), выпуская на него пар, Леви в который раз чувствовал отвращение к себе. Ещё и Петра эта вьётся рядом постоянно… То в бою «спасти» попытается, получив ранение руки. То в будни где-то рядом шляется. То на тренировках рядом с ним становится. При этом, и сам он не способен её оттолкнуть, будто бы такой расклад — вещь нормальная.       «Совсем про устав забыла девчонка», — лишь проговорил в уме капитан, проходя внутрь кабинета Смита. И забыл об этом, как только началось обсуждение очередной очень важной темы. Ну как забыл — старался не думать, чтобы понять, что пытается внемлять Эрвин.       Арлерт и компания в этот момент находились в Каранесе.

***

      Карканье ночной вороны, пролетавшей у госпиталя, было единственным, что прерывало тишину. Энни было сложно посчитать, сколько они все вместе просидели здесь, ожидая итогов, и абсолютно не считая времени.       Где-то час назад Эрен и Микаса по приказу командования отправились в штаб. Ханджи ещё раньше — три часа назад. У Леонхарт штаба уже не было. Соответственно, дожидаясь самой глубокой ночи, она оставалась у палаты, впиваясь взглядом в белые стены и полумрак за высокими окнами, который украшается разве что парой фонарей за бежевым каменным забором госпиталя.       Каранес давно спал, как и почти вся больница. Лишь в одной палате не прерывался ропот, еле ощутимый ухом.       Рука уже приросла к собственному пульсу, пытаясь понять, продолжается ли жизнь дальше, или горизонт уже преодолён, и это всё — лишь видения погибающего рассудка. Но нет — ещё дышится, ещё больно, ещё тихо.       Если бы она была ближе к Армину — оказался бы он в такой ситуации? Если бы в начале пути не заглядывалась на Эрена, который, казалось бы, имеет хоть какую-то толику разума… на деле являясь тем, за кем марлийцы сюда и притоптали.       Должно быть, нет. В конце концов, у него есть неровно дышащая к нему сводная сестра, и Энни чуяла это за километров пятьдесят, смеряя взглядом, полным ненависти, каждый раз, как видела. До тех пор, пока не начала общаться с Армином и негатив сошёл на нет.       Но если бы это началось раньше… было бы всё так? Кто знает.       Всё, что могло прервать размышления бедной блондинки, так это вышедшие врачи и свет из дверей палаты.       Даже не заметив посетительницу раненого, те прошли мимо.       — Девушка! Вы к кому?       Строгий голос медсестры остановил идущую Энни.       — Я к раненому.       — Поздно ночью родственников не принимаем, - возразила женщина лет тридцати пяти, сидевшая в медхалате у койки Арлерта, приняв Леонхарт за сестру бойца.       — Сделайте исключение. Это я виновата в том, что он так измучился.       — Я не могу, поскольку это нарушает правила госпиталя. Пожалуйста, покиньте палату.       — Так... Я выполню любую услугу, если сегодня ночью вы позволите мне остаться здесь, и скроете это от врачей.       — Если вас устраивает пробуждение в шесть утра — я не возражаю. Позже к нему на осмотр могут прийти.       — Хорошо. Спасибо.       Медсестрица удалилась, погасив лампу и выйдя за дверь. Леонхарт заняла пустую койку, и уснула.