Двойное дезертирство

      — Итак… Господа генералы. Сегодняшний брифинг я, как главнокомандующий, объявляю посвящённым вопросу Парадиза. Вернее, тем его возможностям, к которым нам следует быть готовыми.       Собрание Ставки проходило в столичном пригороде, в личной усадьбе одного из марлийских аристократов, временно отдавших её на поруки деятелей окончательного решения элдийского вопроса.       В достаточно большой комнате собралось пятьдесят выдающихся военных чинов со всех уголков страны, руководивших дивизиями и фронтами в тех или иных родах войск.       — Информация, которую я предоставлю, собрана Теодором Магатом в рамках экспедиции титанов на Парадиз. Как вы знаете, она закончилась катастрофическим разгромом. Однако, нам удалось получить самое ценное — информацию, которая хотя бы не позволит нам проиграть в потенциальной битве. Начну с одной вещи, которая сейчас окажется на этом столе.       Генералиссимус поднял на стол незамысловатую двухтурбинную установку на поясе. За ней на столе появилась конструкция из двух соединённых баллонов, и ещё одна. Наконец, вскоре на столе появилось два клинка.       — Итак. Это оружие, которое используется Парадизом в борьбе с нашими титанами. У кого-то есть догадки?       — Ну… Клинки понятным образом нужны для ближнего боя… а вся остальная конструкция зачем? — спросил один из сидящих.       — Хм. Не буду таить интригу. Весь этот комплекс называется Устройством Пространственного Маневрирования. Он был создан с целью уравнять человека с титаном, так как крупногабаритную цель такого типа почти невозможно уничтожить с земли, разве что прицельным выстрелом пушки по ложбинке шеи, как нам известно. Сейчас постараюсь объяснить принцип действия этого оружия. Итак, начнём с баллонов. Это — единый газовый механизм: один из отсеков содержит в себе пар особого газа, структуру которого нам изучить не удалось. Тем не менее, пар этот из баллона направляется в турбину, внутри которой закручен в обе стороны стальной трос, который при впрыске выпускается наружу…       — Оно позволяет использовать реактивный импульс для выстрела?       — Верно! В турбине газ сжимается, чем вызывает импульс, выстреливающий тросами, на концах которых приделаны цепляющиеся крюки. При прикреплении к объекту тело дальше движется по инерции за счёт сворачивания тросов и сокращения расстояния между бойцом и объектом, к которому прикрепился крюк. Вот здесь главную роль играет клинок. Приглядитесь к его внешнему виду.       Остро заточенный меч главнокомандующий переместил чуть поближе.       — Почему у него целых два спусковых крючка? Да и зачем? Они… стреляют клинками? Ещё и этот рычаг…       — Это рычаг предохранителя меча, чтобы солдат мог легко сменить клинок даже в воздухе, если тот сломается или затупится. А эти два спусковых крючка по сути и контролируют полёт носителя в воздухе: вот этот, верхний, стреляет гарпунами; а нижний нужен для нажатия на газ, то есть, смотки троса. Чтобы при помощи этого устройства перемещаться в воздухе, нужно овладеть им в совершенстве, и уметь комбинировать эти две кнопки в секунды. К тому же, у троса два конца, а не один — тут ещё важно сориентироваться в пространстве и цепляться за объекты так, чтобы те перемещали тебя вперёд.       — Значит, в условной степной пустоши или море УПМ бесполезен?       — Абсолютно верно. УПМ, как можно догадаться, идеально работал бы в лесах или городской местности. На территориях, где особо крупных укрытий или объектов нет, тот попросту не будет работать — цепляться не за что. Даже если постараться — всё равно со временем найдёшь землю и расшибёшься в лепёшку…       — Вот как! И что дальше?       — А вот теперь самое интересное. УПМ есть у всех солдат Парадиза. Таким образом, каждый из них в разы маневреннее обычного пехотинца и, по сути, будет являться десантником из воздуха — иначе к нам неприятель не высадится. Даже если островитяне попробуют десантироваться по морю, их быстро остановит наш флот. Но если они прилетят к нам сверху, остановить их нам будет решительно нечем. Для наших военных планов потенциального рейда или оборонительной операции нужно учитывать то, что у Элдии вопреки технологическому отставанию поистине революционная военная доктрина, что даёт одному элитному солдату цену пятнадцати регулярных бойцов без устройства. И это только с клинком! А теперь давайте представим, что будет, если они овладеют револьверами, или, не дай Бог, самозарядными пистолетами. Счёт смертям тогда пойдёт на сотни от одного только солдата! А элдиец легко сможет менять свою позицию в пространстве, и тем самым даже чисто технически не может быть, например, окружён. Собственно, в том числе из-за этого я собрал вас сегодня здесь…

***

      — Скажи… Райнер… позволь задать мне один вопрос.       Запах вина то и дело шёл со рта говорившего, растворяясь в воздухе оббитого древесиной коридора. Громила чесал репу и, глядев на своего товарища, пробормотал:       — Ну… валяй.       — Ты ведь колебался… когда встал на нашу сторону?       — Да. У меня вся родня осталась на материке. Мама, отец, тётя… сестра…       — И ты решил сражаться с нами? Со мной?       — Ну… я долго думал. Мне сложно тебе… сейчас сказать, почему именно я так поступил. Я подумал, что будет лучше помочь вам.       — Вас там ущемляют.       — Это ты уже знаешь. Я бы… не хотел, чтобы кто либо из них умер от твоей руки или от руки марлийцев. Я… понимаю, что не был рад убивать людей за них. В конце концов, если сила титанов — сделка с Дьяволом, то кто я в таком случае? Кто ты?.. мы — такие же дьяволы, в конечном итоге. И разве мы совершаем что-то дьявольское?       — В твоих словах много смысла. Да, совершаем. Ну, скорее… ещё не совершили.       — Что ты имеешь в виду?       — Если мы хотим спасти наш остров и наш народ там… придётся пойти на большие жертвы. Так или иначе. Мир ненавидит нас, и наши земли очень хороши. Они воспользуются шансом, стоит нам уснуть.       — Уснуть?       — Потерять бдительность. Это им — Жану, Микасе, Конни и прочим — можно терять её. Мы же очень много потеряем, если будем глупить. От наших сил зависит судьба целого народа и всего мира.       — Я не хотел становиться таким человеком.       — Думаешь, я хотел? Это действительно сделка с дьяволом. Я сомневаюсь, что там было нечто адское… но я готов поклясться, что эта сила — наибольшее из проклятий. Ни дня без страданий, даже если рядом близкие. А если их нет? Думаешь, я был… рад, когда мою мать сожрал титан? Когда Армин был на волоске от смерти? Когда… всё это началось?       — Нет, что ты…       — В этом мы с тобой похожи. Только у меня нет причин останавливаться. Ты правда из тех, кому нужна свобода, но не ценой вхождения в историю. А я уже не смогу остановиться.       — Не хочешь?       — Не совсем. Просто я рождён в этом мире. Видеть, как всё это дерьмо сталкивается с тем, о чём мы думали до прихода титанов… море песка, реки огня, ледяная земля… спокойные воды… мы мечтали увидеть этот мир чистым и непорочным, проще и лучше наших, давно уже поломанных жизней… а в итоге…       — Соболезную…       — Не стоит. Стоило бы догадаться, что человек иногда любит подгадить кому-то, кто ему не нравится. Особенно если этот кто-то сильнее и когда-то давно его обижал.       — Как же ты ёмко сейчас описал историю последних лет двухсот.       — А она сама по себе простая, Райнер. Всё циклично. Что было, то будет. Сильный унижает слабых, слабые растут и побеждают сильного. Мстят ему, унижая, и так по кругу. И если моя жертва… ничего не изменит — поверь, это только доказательство моим словам. Я не знаю, как будет, но…       — И ты всё равно готов пожертвовать собой и миром ради этого? Чтобы в итоге… ничего не изменилось?       — Я не знаю, изменялось ли. На моей памяти и на твоей ещё никто не задействовал Дрожь Земли, смекаешь?       — Ну… да…       — Люди не меняются, потому что они негибкие, как и любой зверь. Но если это их изменит — в будущем не придётся искать миру ещё одного смельчака, который спасёт людей от них же самих. От него бы явно погибло куда больше невинных душ.       — Ты прав… и всё же. Я надеюсь, что мы сможем решить всё иначе. Я бы хотел…       — Я тоже хотел бы. Но дороги назад уже нет. Погоди, что за шум?       Кто-то быстро прошёл рядом, исчезнув без следа. Двое услышали всхлип.

***

      Капитан Леви бродил по коридорам один, смотря только вперёд. Нужно было передохнуть.       В голове всё ещё витал шум разговоров и вопрос — то ли от Конни, то ли от Жана:       — Капитан, а может, скажете тост?       Ему всегда было сложно сохранять невозмутимое лицо в такие моменты. То, что эти зелёные стали частью отряда сильнейших и лучших, не погибли ни в одной атаке и почти каждый в конечном итоге заимел больше пяти убитых титанов — огромное везение. Словно Господь, что для Леви исчез ещё со времён обитания в Подземке, охраняет их чистые и ещё не столь замутнённые мраком души.       Он представлял, как может погибнуть каждый из них. Вариантов много: покушение, несчастный случай, титан, да в конце концов грядущая война, которой Парадиз сто лет не видовал. Он сам её не видовал, и не мог признать, что боится. А уж они…       — Ладно.       Взяв в руки бокал, капитан осторожно встал и начал без особого позитива в голосе, еле слышимый среди шума болтовни зала:       — Дорогие солдаты. Я не буду долго говорить о пережитом нами дерьме, его все из нас застать успели хорошо, особенно Армин. Но несмотря на всё это, каждый из нас прошёл через это здоровым и живым. Я мало знаю многих из вас, но достаточно, чтобы понять, что рад иметь каждого из вас в отряде. Спасибо всем вам. Наша общая работа спасла остров, спасла людей, и спасла меня.       Последнее он сказал на полтона тише, так, что услышали совсем не все. Осёкся, но затем продолжил:       — Я хочу выпить за то, чтобы каждый из вас продолжал жить. Неважно, где — в Разведке, Военной полиции, Гарнизоне… на гражданской службе… каждый из вас — хороший человек, как ни глянь, и не заслуживает видеть всего того дерьма, на которое мы вдоволь за этот год насмотрелись.       Подняв бокал, он встретил радостные возгласы «Ура!», «Выпьем», «Замечательный тост», «Золотые слова»… Ни одного вопроса: «Капитан, а почему вы не упомянули себя? Вы что, нехороший человек?» Лишь грустный блеск в глазах этой рыжей, явно жаждущей задать какой-то вопрос… капитану сложно не видеть в этих глазах грядущую смерть — слишком много побратимов он потерял с момента попадания на службу.       Голову не покидали страшные мысли. Война с титанами по сути завершена. И титаны, как оказалось, были дутой угрозой — угрозой для одного лишь их жалкого Парадиза. За пределами острова их ждали угрозы куда более опасные и жестокие. Годы войн, насилия, лжи. Годы, напоминающие ему грязь и блуд Подземного города. Годы неизвестности и страха.       Годы без титанов. А ведь он посвятил свою жизнь борьбе с ними, чтобы не думать о том, кем был до вступления в Разведку… что теперь? С кем бороться ему и его отряду? С людьми? Пускай обезображенными и воинственными… но людьми. Повторить судьбу отряда Кенни Аккермана? Или заставить врагов её повторить? И что есть враги…       Рассудок подбрасывал подспудно это всё. Что если все, к кому он испытывает эти чувства, погибнут? У него не к кому податься — отца никогда не знал, мать зачахла, беременная вторым ребёнком, дядя — преступник и предатель… всё, что у него есть, это Ханджи, Эрвин и этот отряд.       «Что сделаю я, когда кто-нибудь из них умрёт?..»       Его поток лёгкой тревоги остановил ропот, похожий чем-то на плач, слышимый с верхнего этажа. Острый слух Аккермана определил — источник шума не перемещается. И если ориентироваться — он прямо над ним, у балконе четвёртого этажа.       Белокаменный Рауэрштайн имел ряд запутанных лестниц, потайных коридоров и ходов. Между третьим и четвёртым этажом как раз есть такой, позволяющий быстро подняться на этаж выше.       Недолгий проход по коридору — и картина. Внутри картины есть полое пространство, в которое легко может протиснуться человек, и лестница. Надо только выбить картину, и вылезти. Лишь бы тихо сделать — интересно ведь, кто во время пира ходит-то по замку.       «Каким-то дерьмом занимаюсь. Пытаюсь найти того, кто плачет на верхнем этаже. Разве мне не плевать? Пока я тут, в зале наверное Оруо Петру цапает, а я ведь ей обещал…»       Картина поддалась рукам, и Леви, поднявшийся по лестнице, увидел вдалеке женский силуэт. Девушка сидела на подоконнике и закрыла голову руками. Прошедшие сквозь окна лучи света ярко блестели на волосах рыжего цвета…       «Это она».       Как будто ничего не происходит, капитан медленно приближался к ней. Девушка тихо всхлипывала.       — Что случилось?       Закрывшая глаза руками рядовая подняла заплаканные глаза и спросила ломанным тоном:       — Как вы думаете, капитан? — сделав большой акцент именно на слове «вы». Когда-то они общались на «ты»…       — Оруо? Что этот гад уже натворил?       — Он… Он сделал мне предложение! Капитан, вы обещали!..       — Так-так, потише. Я отошёл, потому что не мог уже сидеть. Прости. Мне стоило подумать об этом, — виновато обмолвился Леви.       — Вы давно обещали разобраться с ним… Вы… вы… — тяжело вздохнула рыжая, поднявшись на ноги. — Вы… ничего не сделали. Вы ведь всегда сдерживаете свои обещания…!       — Пойдём. Я его…       — Что вы сделаете? Уже поздно. Он лучше вас справился. Уже себя наказал.       — Ты меня просила.       — Уже не надо.       — Но ведь…       — Скажи…те. Капитан. Что ж вам от меня нужно, а? Подпускаете к себе, зовёте… зовёте в свой кабинет, даёте мне лучшие из поручений… нарушаете субординацию. И при этом так поступаете. Что вам тогда от меня надо? Подурачиться?       Ей было горько, и хоть её голос был твёрд и строг, как никогда, очень хотелось разрыдаться. Чтобы он обнял, простил, сказал — «всё будет хорошо», а потом пошёл и закрыл Оруо в темнице.       — Если да, лучше отойди…те. Да к чему эта субординация? Мы ведь общались. Леви, отойди… пожалуйста, — рыжая начала терять уверенность в том, что говорит.       — Хорошо.       И ведь хотелось же обернуться, обнять, успокоить… в странном взгляде её янтарных глаз Аккерман вспомнил одну интересную историю.       Разведкорпус отправлялся в очередную экспедицию — если быть точнее, это была 49-я по счёту. Изучение одного из возможных путей к Шиганшине прервалось у одной деревушки, где состоялось нападение сразу группы титанов, будто поджидавших разведчиков. Отряд, в котором тогда служил Леви, был наполовину уничтожен, пытаясь оторваться от погони. Лучший из бойцов набора дал отпор гигантам и перерубил в тот день троих, но был серьёзно ранен, повредил привод; при этом всё равно помог другому отряду. В госпитале его навещала именно та девушка, что в будущем станет его подчинённой, и он оставил ей один армейский жетон, который хранил всё это время у себя. Не совсем намеренно; но когда узнал, что тот хранится у неё — возражать не стал.       — Стой!       Голос прервал все потоки размышлений, и кто-то потянул за рукав.       — Я наговорила лишнего. Но ты так и не ответил. Чего ты хочешь от меня?       «Какие странные мысли. Я точно сейчас не веду себя, как маленький ребёнок?»       Человек, в рукопашном бою способный убить лучших солдат Военной полиции, должен стоять гранитным столбом, и из чувств у него работать должно только шестое. Во всяком случае, он себя так успокаивал… в армии, под наблюдением начальства и в рамках устава проще отрываться от чувств, чем на воле. Собственно, это и есть одна из причин, которые убедили Леви остаться в разведке после смерти друзей. Так было не впервые… и этого, в общем-то, следовало бы ожидать.       Сейчас, когда его мир разрушается и показывается совершенно новый, трещат и эти своды. А ведь действительно. Чего он хотел? Она — ясное дело, уже чуть ли напрямую ему сказала об этом. А он, давая ей возможность ошиваться близ него? Действительно ничего не чувствует?       Колебаясь, он внезапно заглушил все протесты Петры, обняв её.       — Я о таком никогда не говорил. Но… я… просто будь рядом. Хорошо?       — Л-ладно… Это всё, чего ты хотел?       — Да. Пойдём. Разберёмся с этим Бозардом. Военной полиции я его не выдам, но накажу — он достал порядком и меня.       Собеседнице, вопреки мечтам, было очевидно, что Аккерман никогда из себя слов вроде «Я тебя люблю» не выдавит, и не будет вести себя как стереотипный герой сказок про добрых рыцарей и непутёвую солдатскую любовь. Это всё-таки Леви. За его холодность отчасти она его и полюбила. Слышать такое за четыре года уже большое достижение от человека, чей тон снисходительным бывает раз в несколько месяцев, и то при очень хорошем раскладе.

***

      — Девяносто шесть… Девяносто семь… Армин, давай! Девяносто восемь! Девяносто девять! СТО!!!!!!!!       Руки прогнулись, и снявший с себя рубаху разведчик плюхнулся на пол. Руки будто бы отпали, просто не поддаваясь. Наконец, переосилив себя и отказавшись от помощи друзей, он поднялся, отряхнулся, и надел рубаху.       — Молодца!!!       — Спасибо, Имир… Встряснула же.       — Ну а как иначе? Ты месяцами прозябал в больничках! Надо уже навёрстывать. И я погляжу, ты не сильно так и потерял.       — Да это всё сила Колоссального во мне… Ты просто не видела, как я после выписки сокрушался.       — Ничего он не сокрушался! — сказал Конни с другой части стола. — Это он так, жалеется! С такой поддержкой, как у него, я бы всех неразумных за день порубил!       Энни раскраснелась, а Имир, хлопнув сослуживца, сказала тише:       — Ты храни её, Армин. Я сама таких редко видела. Очень. Разве что, может быть, Хиса немного на неё похожа.       — Э… хорошо… спасибо, что ли…       Смущённый повышенным внимание стола и целиком вспотевший паренёк приблизился к подруге и спросил:       — Может, пойдём…? Я устал…       — Пошли. Пусть обсуждают это не при нас.       Пара покинула всё больше пьяневший стол.       — Пройдёмся? Я хотела… поболтать. Ты как вообще?       — Нормально. Пошли. Мне б помыться… но ладно уж.       Шушуканья застолья остались в стороне, когда дверь закрылась, и двое вышли прогуляться по подворью. Внутри было всё «жарче» — причём вполне буквально.       — Командующий Эрвин, к слову, даже не выпил. За порядком следит… ну и выдержка.       — Выбора нет.       Двор был пуст. Обычно на пустых полях и оборудованных для тренировки полигонах можно встретить минимум десять человек; сейчас стоит такая тишина, что слышно пение птиц и звуки мошкары. Ещё не вечер — с начала посиделок едва прошло два с половиной часа, это просто отряд пьёт иногда слишком ненормированно.       Замок находился на холме, из которого открывался хороший вид на идущую внизу долину и на горы вдалеке, а также на деревушку и лес. Чистое небо, не поражённое облаками; солнце, ярко и жарко освещающее землю…       В какой-то момент Армин вспомнил некоторые из видений, что видел в больнице. Будто бы это же самое солнце ему только предстоит увидеть, но совсем в другом месте и с меньшим количеством бойцов вокруг; да ещё и без Энни… но оно уже здесь. Он не должен был будто встретить его в этом замке вообще, но всё-таки встретил…       — Слушай, Армин, — начала Энни, когда двое отошли на достаточное расстояние от замка. — И всё-таки, я не уточнила. У тебя уже есть размышления по поводу грядущей войны?       — Она будет не завтра, и не через год. Марли не нападут, когда вы не на острие атаки. У нас есть опыт, вы, Эрен; в конце концов, технологический разрыв с нашим опытом и войском нам победить не помешает. Они будут ждать момента, места манёвра. Рассчитывать, что вы почувствуете вину и вернётесь… было бы глупо с их стороны ударить в момент наибольшей слабости, когда выход один — бить напрямик и в лоб. Нет. Я думаю, что если они завоевали мир, пускай и силой гигантов, они серьёзно напрягли голову для этого.       — Хорошая мысль. Значит, их победа зависит от нас?       — Можно сказать и так. По крайней мере, пока. Если верить тому, что я знаю, армия у них не выдающейся силы, и держится только за счёт титанов. И я думаю, что нам не придётся ничего делать. Бертольд всё-таки был наблюдательным.       — Ты это от Бертольда получил?       — Да. В его воспоминаниях есть эпизод, где происходит разговор двух военачальников, который Берт случайно подслушал ещё до отправления сюда… из него я и делаю такой вывод. Да и если бы им не нужна была сила Эрена, как думаешь — вас бы сюда послали?       — Вряд ли…       — Вот и я о том же. Нас бы здесь давно уже не было. А так…       — Скажи… а какие у тебя вообще намерения?       — Пока не знаю. Я не главный, и мне всего пятнадцать, как и тебе. Не думаю, что мне стоило бы думать об этом прямо сейчас… Я буду стараться идти выше, если это спасёт Парадиз, тебя, и элдийцев там — хотят они того или нет. Я столько раз уже становился жертвой, и жалею, что никакой пользы этим не принёс...       — Твои размышления стоят сотен солдат, Армин. Как думаешь, Саша или Жан о таком думают?       — Не знаю. Я у них не спрашивал…       — Не буду говорить про командора… но даже я не знаю, что нас там ждёт. Я уплыла пять лет назад. За это время империя могла сильно измениться. Но если… Эрен активирует то, что может… ты ведь его остановишь?       — Я не допущу того, чтобы он это сделал. Я чувствую, что это не первый раз, когда люди заковывали себя в клети такой глупости. Если мы… снова поступим точно так же, ничего не изменится. Однажды ещё одному человеку придётся положить на алтарь свою жизнь, надеясь на изменения, помощь родным и любимым, или на что они там надеются… чтобы в итоге всё снова повторилось. Если жизнь — цикл, я бы не хотел, чтобы он был настолько порочным.       В доказательство своим словам Армин показал на солнце, и сказал:       — Смотри. Синее небо. Солнце. Высокие горы и зелёные долины. За стенами — горы песка, голубые моря… мы видели их с тобой! Реки огня, большие города, белые снега… Этот мир жесток, но прекрасен. Я клянусь, что никогда не дам разрушить прекрасное… ни для кого-либо ещё, ни для нас. Пока ты со мной…       — Я… не хочу никуда уходить. Ни за что, — перебила его сомнения Леонхарт, обняв его сзади.       — Нет, я не просто не дам… я бы хотел увидеть это всё с тобой, Энни! Вот моё намерение. Всё, что я буду делать — сделаю для того, чтобы мы все могли обойти весь этот прекрасный мир!       — Я… я хочу увидеть его с тобой, Армин. Мне понравилось идти с тобой, когда мы отправились в пустыню и на море. Ты — лучший из тех, с кем в целом туда можно отправиться.       — А ты отправлялась?       — С отцом. Если ты — ребёнок марлийца, даже приёмный, иногда тебе можно покидать пределы гетто. Он возил меня в несколько больших походов по нашей области… по лугам, лесам и равнинам, долинам… я многое увидела тогда. Это было прекрасно. Отец, конечно, вёл меня не на виды смотреть, а выживать. Но он никогда не был против, говоря, что я увижу такие красоты, когда выполню «священный долг». Тогда я ещё не понимала, о чём он говорит.       — И он был по-своему прав. Только ты ничего никому не должна. Теперь ты свободна.       — Не знаю… Но я думаю, что почувствую это, как только мы сможем избавиться от этих распрей и наконец отбросить эти войны и битвы, с проклятиями титанов и прочей жутью.       — Я… обещаю. Мы дойдём до этого дня. Я доведу нас.       — Спасибо. Спасибо, Армин… знаешь, я долго думала, сказать это или нет. Но мне с тобой куда лучше, чем было раньше. Прости, что пыталась убежать… что подвергала опасности… что впутала тебя в этот треугольник с Бертольдом и не сказала ему всё, как есть, сразу…       — Я не держу на тебя зла, Энни. Чувства — тяжёлая вещь… с ними можно перестараться, или недодать. С ними сложно совладать…       — Сложно. Я много лет совладала. Ты научил меня не сдерживать хотя бы те, которые я сдерживать не хочу.       — Рад знать… Так что, посидим здесь? Посмотрим на то, как прекрасен этот мир?       — Давай.       В этот момент Арлерт взглянул в глаза своей возлюбленной. Вспоминал, что всегда в её глазах виднелась какая-то стеклянная грусть, подавленность, опаска. Всегда какой-то упадок. Сейчас, когда её очи были прямо перед ним — почти такие же, как у него, они блестели, переливались голубым на солнце. В тонких губах застыла приятная улыбка, а лучи светила танцевали на её золотых прядях.       Сегодня он наконец увидел счастье, веру и надежду. И сам начинал верить.

***

      — Ну шо там… э… Райнер!!! Вино ещё осталось?       — Пацаны, последняя… я больше… не буду…       — Та ты чего, Райнер? — засетовал Жан. — Так быстро сдулся? Вон, смотри, даже Её Королевское величество после двух бутылок вообще не вставляет!       — Моя — третья… имей совесть! Скажи спасибо, что я на ногах хотя б стою… вот на эту парочку погляди… — показал громила на Эрена и Микасу, по случайности уснувших друг на друге.       — Не умеете вы праздновать, ребят… — ехидничала Браус, доедая очередную нарезку. — Я вот чувствую… что наконец-таки наемся!       — Ну конечно… ты столько слопала, — вновь съязвил Кирштейн, подерживаясь за живот. — Не знаю, как вы, но я сейчас походу отправлюсь говорить с Прародительницей Имир… Эрен, надеюсь, не против…       — Ещё бы он был против… он же сам первый уснул.       Эрд и Гюнтер — старожилы отряда — начали последнюю бутылку.       — Мужики, а вы чё молчали, кстати? Не пили даже... не тостовали... это как?       — Потому что мы не нажираемся, как будто завтра конец света. Вам же завтра будет плохо, — сказал Шульц.       — Агась. Нас завтра точно не будет мучить похмелье.       — Ску-у-учные вы, пацаны! — отвесил им Конни, показав язык. — Давайте… ребят… может, нальёте нам последнюю? Я уже не встану.       В этот момент дверь чуть не выбил капитан Леви.       — Рядовой Бозард… — начал тот, заскалив зубы. — Если не хочешь до конца своих дней чистить солдатам ботинки... за мной в кабинет сейчас же.       И не ожидая, пока тот поймёт смысл его слов, взял его за воротник, и буквально вытащил со стола.       — Простите за шум, — обратился Аккерман к столу. — Нарушение устава.       — Но…       — Никаких вопросов. И слухов. Вы этого не видели. А самых зорких и внимательных я завтра заставлю отжиматься двести раз. Понятно?       — Так точно, капитан Леви! — сбито заговорили бодрствующие за столом, после чего коротышка увёл за собой явно большего солдата и закрыл дверь.       Дверь закрылась.       — Так кто наливать будет?       — Давайте я, — сказала Саша. — Ваше Величество, сидите, — ответила она встающей Хистории. — Парни, вам наливать?       — Бокал вина вредным не будет… — согласились оба, присоединившись к разливу последней бутылки.       — Ну что же, последний тост, — сказал Эрд. — Давайте, раз все почти сказали, я скажу.       Тот встал, и над полупьяной публикой начал.       — Я не всех здесь хорошо знаю. Но и я, и мой товарищ Гюнтер уже убедились в том, что каждый из вас ценнее целой армии. Я очень рад сотрудничать с каждым из вас… и хоть некоторым из вас я поначалу не доверял, это уже в прошлом. Давайте выпьем за то, чтобы мы все пережили службу! За наш отряд!       — За отря-я-яд!       — За о… отряд.       — За отряд!       — За отряд Её Величества!       — За нас! — последней сказала Хистория.       Бокалы стукнулись последний раз, и вино снова полилось. Празднество постепенно подходило к концу…       — Кстати, Эрд. Ты так и не рассказал насчёт письма…       — А, это… про Мари... Я сделал ей предложение, и она согласилась.       — Будешь первым обвенчанным в Разведке?       — Кто знает… Наш капитан, вот, на Петру поглядывает… говорил я Оруо — не лезь к ней, не лезь… а он… Я уверен, что увели его как раз за эту тупость за столом.       — Да… Как думаешь, кто первее?       — Не знаю. Но я бы хотел побывать на обоих свадьбах. Вообще хотелось бы видеть чаще, как наши радеют. А то всё война, серость… хорошо хоть для всех такой праздник сделали.       — Да, тут ты прав. Я сам хотел уже хоть денёк отдохнуть…       — А кто не хотел? Кстати, Гюнт. Может, пройдёмся?       — Пора бы. У меня ноги затекли уже сидеть.       — Смотри только не упади, — беззлобно сказал Джин, после чего направился к двери. Шульц пошёл за ним.

***

      Стол всё опустошался и опустошался… на небо спадал закат.       С каждой минутой на холме становилось всё больше людей, гулявших после переедания и перепивания. Со временем день сменился вечером, а вечер — ночью. Несчастные наказанные до трёх ночи оттирали два зала, полные объедков, пролитого спиртного, воды и сока; разбитой и лежащей на полах и столах утвари.       У отряда Леви тогда уже был отбой. Один из последних дней в Рауэрштейне…       Энни крепко спалось, и виделись хорошие сны. В пять утра, с наступлением рассвета, она проснулась, увидев на столике у кровати записку.       «Спасибо, что ты вернулась. Армин.»       В тот раз это была его записка.