Желтизна

Барти Крауч-младший удивительно плавно вписался в компанию малолетних Пожирателей. Если первый час на него ещё косились, — в том числе и я, — то потом Барти с трудом находился в толпе. Я следил за ним краем глаза, пытаясь понять, что сын знаменитого Барти Крауча делает тут, в кружкé у Лорда. Это что, было что-то вроде подросткового бунтарства? Он так сепарировался от отца-политика? Как его вообще приняли?  Впрочем, достаточно скоро до меня дошла информация, что Барти-младший, оказывается, был гением, сдавшим все двенадцать экзаменов на Превосходно. Эван с Регулусом его сильно недолюбливали: в обоих я угадывал нотки застарелой неприязни к выскочке на год младше, выделявшемуся на фоне их обоих. Если у Эвана и была боевая магия, чтобы утешиться, то у Регулуса не было ничего — только именитая фамилия да фанатизм, в котором ему уже успешно противостоял Барти. Ну и цирк уродов, решил я, обдумывая это дома.  Меня искренне настораживало, насколько верными были Пожиратели — как минимум, молодые. Неужели подростков было так легко впечатлить? Хотя, если задуматься, то не так уж это и удивительно: чистокровных, которые воспринимают себя угнетенным классом, до смешного просто склонить к таким сомнительным предприятиям, как захват власти путем террора. Чем дольше я находился среди них, тем яснее осознавал, как удобно этим пользуется Лорд. Он собрал всех важных шишек, раздул их обиду до невероятных масштабов, а затем уселся в верхушке начавшегося движения, уверенно двигаясь в сторону власти: идея о Темном Лорде-министре магии уже не казалась мне такой абсурдной, как раньше. Неохотно я признавал, что Лорд был тем, кого из себя строил. Маг, способный противостоять Дамблдору, маг, которым восхищалась вся чистокровная молодежь… К тому же, время от времени он — на мой взгляд, почти демонстративно — разговаривал со своей змеей, давая вспомнить, что вдобавок ко всему он был потомком мифического Слизерина, к которому аристократы питали почти религиозный пиетет.  У меня, лично, шли мурашки, когда я слышал от него парселтанг. Звучало слишком неестественно, слишком жутко — разве человек мог издавать такие звуки физически?  Я не знал и, честно, был в востор… Ужасе. Я ведь ненавидел Лорда. 

***

Думая об оборотнях, я осознал простую и одновременно непосильную для себя вещь: мне нужна была их поддержка.  Если я хотел им помочь, то должен был узнать их, втереться в доверие, стать друзьями… Чтобы, когда придет время, отставка Сивого не была чем-то настораживающим. Чтобы они приняли меня с распростертыми объятиями и радовались смене лидера. Вопрос в другом: а чем я, в сущности, мог им помочь? Тут же осознал неприятную истину — ничем, в общем-то. Возможно, человеком я был и приятнее Сивого, но это ничего не решало. Сивый был давним, знакомым злом, гарантирующим какую-никакую стабильность; даже если он кому-то и был неприятен, то никаких возражений бы не последовало как минимум потому, что терпеть его было привычкой. А что мог дать я, кроме неопределенности?  Другой вопрос был в том, на что я был готов ради них.  Несколько месяцев назад я опрометчиво выбил из Дамблдора обещание помочь мне с оборотнями, когда война закончится. В моменте это казалось мне таким желанным: я так терзался тем, в каком положении оказался, что воспламенился мечтой прекратить это раз и навсегда. Затем, остыв, я осознал, насколько несбыточной была эта надежда. Положение оборотней не менялось веками — так кем я был, чтобы пытаться это изменить?  К тому же, я не знал, окажусь ли готов публично раскрыть свое лицо. Смогу ли я однажды выйти в Министерство и объявить в лицо миру, что оборотень и не стесняюсь этого? Смогу ли я посмотреть в отвращенные и брезгливые лица и не сдаться в ту же секунду? Смогу ли я… разрушить свое будущее таким образом?  Я никогда не был ни альтруистом, ни активистом. Не считал себя способным на жертву — свою — ради общего блага и мысли, что «делаю это ради общества». Даже сейчас, размышляя об этом, надо мной преобладала трусливая мысль сдаться, забыть и прожить остаток жизни, скрываясь ото всех. Что мне, в конце концов, с других оборотней? Разве мое личное счастье не важнее?  Тут же наступает осознание: я никогда не буду счастлив, если мне придется молчать и стыдиться того, что формировало меня всю жизнь. Я не смогу жить в роскоши и лжи, глядя на то, как людей, похожих на меня, угнетают и ненавидят, и зная, что все те люди, что так доброжелательны ко мне, радикально поменяли бы свое мнение, узнав правду.  И… мне понравилась мысль о том, что, возможно, я буду тем, кто это изменит. Что в будущем, изучая историю, какому-нибудь скучающему школьнику пробубнит на уроке учитель, что положение оборотней улучшилось благодаря мне. Что я первым открыл рот и изменил все представление о нас. Чтобы, когда люди думали о слове оборотень, в головах сразу всплывал я, и чтобы в числе сильнейших боевых магов двадцатого века также числился я. Оборотень. Ремус Люпин.  Мое лицо бы отлично смотрелось в учебниках. Я хотел уровень славы директора, но чтобы меня запомнили молодым и красивым — то самое лицо, на котором открывают учебники по истории и хихикают, шутя подружке, что «я бы его того-самого…».  — Ну я и тщеславный, — пробормотал вслух и испустил смешок.  Я не хотел быть забытым.  Если говорить о стае в целом, то на сорок более или менее дееспособных бойцов приходилось чуть больше пятидесяти мирных людей. Из них с десяток не были магами — этим, застрявшим между маггловским и магическим миром, приходилось особенно тяжело.  За эти несколько месяцев я составил примерный портрет каждого из них. Конечно, о многом я не мог знать, поскольку с большинством ни разу не разговаривал, но информация подступала от разных людей: Куинн, например, любила жаловаться на всех подряд. Она сильно недолюбливала всех «главных» за то, какое влияние они оказывали на младших, и пыталась отгородить как минимум Липа. Лип, на мой взгляд, уже был пропащим. Нив же… — Чего тут сидишь? — спросил я, упав на траву рядышком с Нив. Девочка сидела у толстого дуба, обхватив пухлыми руками коленки, и с каким-то странным лицом пялилась на землю. Услышав вопрос, она уставилась на меня большими круглыми глазами и поспешно заговорила:  — Просто сижу, — она теснее обхватила себя, одетая слишком легко для поздней сентябрьской ночи. Поглядев на гусиную кожу у нее на предплечьях, я наколдовал ей согревающие чары. — О… Ого! Спасибо.  Нив была милой девочкой. Она немного заикалась, когда становилась эмоциональной, и была по-подростковому неуклюжей во всем, что делала: ходила, смотрела, говорила — все в дерганной, взволнованной манере. Она всегда избегала всех мужчин в стае, исключая пару безобидных ребят, и доселе молча терпела, когда Лип вел себя слишком собственнически в ее отношении (я уже говорил, насколько у него завышено чувство собственной важности?).  Мне было иррационально жаль Нив всякий раз, как я её видел, даже если она улыбалась и не выглядела несчастной. Мне казалось, что она достойна лучшей жизни.  — Не за что, — улыбнулся ей, подавив желание погладить по пушистому каре. Она напоминала мне о Пауль. — Почему не с Липом?  — Не хочу, — помотала головой, сдвинув редкие светлые брови. — Он придурок.  Ты права, моя хорошая, подумал грустно. Вслух лишь нейтрально спросил: — Вы так и не поговорили?  — Я пыталась, но он не слушает меня. — Её короткие ноготки впились в предплечья. Голос стал совсем мрачным: — Он теперь совсем другой. Вечно где-то пропадает, и грубит, и домой возвращается грязный… И все чаще приводит Сивого. Они такие громкие.  Сивый приходит к ним домой? Я не знал, почему так удивился. Неужели я подсознательно считал, что он, как и я, не взаимодействует ни с кем вне полнолуний? Это глупо с моей стороны — Сивый производил впечатление того стиля нахлебников, которые каждый день месяца ночуют у разных людей и, покидая дом, ухватывают с собой пару вещичек.  — Он часто приходит? — спросил я с сочувствием.  — В последнее время — постоянно, — её голос дрогнул. — И другие… тоже бывают.  В темноте было непросто заметить, как тускло заблестели ее глаза, но я справился. Не моргая смотрел, как меняется её лицо, и, прождав пару мгновений, спросил: — Ты боишься Сивого?  — Я ненавижу его.  Мы замолчали после этого признания. Нив быстро моргнула несколько раз, пытаясь согнать слезы, и у нее получилось — ничего больше не указывало на то, что она была несчастна, кроме глубоко заложенной печали в ее чертах. Я облизнул губы, не в силах отогнать гнетущее чувство, что я знал, что конкретно вызывало ненависть Нив.  Я не мог спокойно думать об этом. Мне хотелось сохранить хотя бы капельку здравомыслия в этом чертовом аду.  — Мне жаль, Нив, — я хотел удавиться от того, насколько бесполезными были мои слова. — Ты, эм… говорила об этом с Куинн?  — Да, но мы ничего не можем с этим поделать, — пожала она плечами. — Сивый быстро выходит из себя и он сильнее Куинн. Знаешь, уже было такое, что он прибил какого-то оборотня в стае. Я тогда была маленькой и плохо помню, но я никогда не чувствовала себя в безопасности. У Куинн раньше…  Она осеклась, словно не зная, можно ли такое говорить, но, помолчав, продолжила: — …у Куинн был бойфренд. Его звали Ленни, он был очень хорошим. И… как-то он повздорил с Сивым и… Н-никто не говорит этого напрямую, но все очевидно, — Нив сердито шмыгнула, пытаясь не заикаться. Виновато на меня взглянула: — Прости, что рассказываю. Мне не с кем этим поделиться, а Куинн терпеть не может вспоминать о Ленни. — Все в порядке, — пробормотал я. — Скажи, ты… единственная, кто помнит об этом? Разве никто не пытался добиться справедливости?  — Я не знаю, — беспомощно пожала она плечами. — Я мало с кем общаюсь в стае, по большей части с Аланой и Ноланом, потому что они живут недалеко от нас. Алана нянчила меня в детстве, она очень добрая.  — А остальные? Никто ни с кем не общается?  Она задумалась, подняв голову, и проговорила: — Знаешь Логана? — Когда я кивнул, Нив продолжила: — Он фермер, и у него на ферме часто все тусуются. Он ещё дает некоторым работу, если есть лишние деньги. Лип подрабатывал у него прошлым летом, но они поссорились, потому что Лип воровал яблоки у лошадей, — она скупо улыбнулась. — Но Логан хороший.  Мы говорили, пока не наступило полнолуние, а в моей голове начинали медленно вырисовываться этапы. Я нацеливался на ту половину оборотней, которой симпатизировал, и пытался понять, как бы ненавязчиво с ними сблизиться. Посиделки на ферме с мужиками — самое то для начала, да?  Логана я уже знал. Мне нравилась его сдержанность и отчётливая неприязнь к рейдам; я так подозревал, что его на них ходить либо принуждали, либо ему были отчаянно необходимы деньги. Мы лишь раз разговаривали напрямую, поэтому мне пришлось подумать над поводом для контакта.  Подумав, я пришел к самому доступному (и самому лёгкому) варианту — действовать через посредника.  Арчи довольно легко согласился напроситься к Логану на ферму, учитывая, что ему действительно были нужны деньги — по его словам, он бы согласился даже за еду, которую не знал, где достать, будучи карманником.  План был прост: Арчибальд первым начнет наведываться на ферму, а затем, чтобы все выглядело более естественно, утянет за собой меня — например, я мог бы аппарировать его на ферму в качестве доброго жеста, а затем «увлечься», остаться подольше… Я бы разобрался в процессе. Главное — наладить контакт.  И это сработало. Логан ушел, хлопнув Арчи по плечу, а последний показал мне знак «окей». — Приду в воскресенье и соберу какие-то сорняки, — сообщил он. — Так уж и быть, можешь помочь мне туда добраться. Ферма-то в Норидже.  — Отлично, — отозвался я. — Слушай, а почему ты не мог подойти сам? Ты что, стеснялся?  Я не знал, кем Арчи меня считал, но легче было поддаться. В ответ я лишь рассеянно улыбнулся: — Ну, я бы выглядел навязчиво, нет?  Арчи принялся уверять меня, что я дурак и мне нужно «не бояться заводить друзей», а я с теплом подумал, что это он тут дурак — но добрый.  

*** 

Когда я в следующий раз гостил у Поттеров, у обоих были подозрительно подавленные улыбки на лицах. Я долго смотрел на них с прищуром, пока не попросил, наконец, признаться, в чем дело. — Лили беременна, — радостно сообщил Джеймс.  Понадобилось все самообладание, чтобы улыбка не спала с лица в этот момент.  — Я узнала неделю назад, — добавила Лили, вся сияя.  Они с Джеймсом не отлипали друг от друга. Я пробыл с ними не более получаса, но уже едва не помер от концентрации любви в воздухе: они целовались при каждом удобном случае и переглядывались, как подростки, начиная глупо улыбаться ни с того ни с сего. От меня новость скрывали недолго — я удивился только, что Джеймс не прибежал сразу, как узнал, в порыве похвастаться. Я бы умилился, но тело вместо этого сковало напряжение — какой-то странный, первобытный страх, словно одно словосочетание у нас будет ребенок было для меня ужасающе.  — Поздравляю, — выдавил, не соответствуя их уровню энергии.  Мне удалось сделать вид, что я за них рад, а когда Лили отметила, что я «какой-то странный», я лишь сказал, что беспокоюсь о них: каково им будет рожать ребенка в такое время? Им эта идея в голову не приходила: Джеймс сказал, что не будет лезть на рожон, а Лили — что никогда не бросит своего малыша. Мне стало неприятно.  Ребенка ведь не ждало ничего хорошего. Он бы… Гарри бы… Я осекся.  Какой, к черту, Гарри?  Я поймал себя на том, что звал нерожденного младенца «Гарри», хотя Лили ни словом не обмолвилась, как они планируют назвать малыша — они и про пол-то не еще знали. Так с чего я взял, что это будет мальчик по имени Гарри? Почему я тут же решил, что его ждет какая-то трагедия?  Это не был даже преждевременный вывод — я это знал. Это знание — конечный результат — откуда-то был в моей голове, игнорируя любой мыслительный процесс, который мог привести меня к таким уверенным выводам.  Это напугало меня так сильно, что сердце заколотилось в груди.  Я явно что-то упускал. Торопливо сославшись на дела, я направился домой, одновременно настраиваясь на поход в подсознание. Где еще я мог понять, что с моими воспоминаниями не так? Я не знал, что конкретно буду делать и движим был исключительно паникой: не было ничего страшнее, чем внезапно осознать, что сходишь с ума.  А я явно сходил с ума.  Я искал везде: в доме, в подвале, в саду. Прошелся в каждой комнате, разглядывая каждую вещицу и смахивая пыль даже с самых древних книг и рамок… Но ничего не помогло. Я лишь освежил себе память о всяких бесполезных вещах — вкус хогвартской овсянки на молоке и как холодно было на Аляске — не найдя то, в чем нуждался изначально.  Потихоньку я впадал в отчаяние. Уселся на траве перед домом, рассеянно ковыряя почву, и задумался.  Мое подсознание представляло из себя территорию дома и вокруг него, включая сад и небольшой лесок вокруг. То есть, в жизни он был небольшой — в подсознании я туда не ходил и не мог оценить размеры. Знал лишь, что если смотреть в лес с высоты моей комнаты на втором этаже, то края ему видно не было.  Я не знал, каким образом собирался обыскивать этот чертов лес, особенно учитывая, чем поход туда закончился в прошлый раз.  Но и выбора у меня не было. 

***

Сердце колотилось, заглушая звуки леса и тот шум, что я производил своими шагами. Рука чесалась — я чувствовал фантомную боль, которая преследовала меня ещё с прошлого раза. С каждой секундой возрастало желание уйти и никогда сюда не возвращаться. Я чувствовал себя, как уязвимый кролик в окружении хищников: казалось, словно в беззащитную спину вот-вот кто-то вгрызется, отчего я неосознанно ускорял шаг.  Нарастала и злость. Я боялся, а потом меня злил мой страх, но потом я снова боялся… Честно, это было нелепо. Я чувствовал себя, как в мутном, тревожном кошмаре, от которого вот-вот проснусь в холодном поту.  Волк недолго от меня прятался. Мы смотрели друг на друга с несколько мгновений, стоило ему вылезти из кустов, и я ясно увидел, как стремительно дичает его взгляд. — Мелкий ты ублюдок, — успел пробормотать прежде, чем он на меня набросился. Я впервые дрался настолько грязно.  Стоило клыкам впервые щелкнуть в дюйме от моей щеки, я впал в странное состояние, характеризованное исключительным ужасом: я не контролировал себя, просто действуя так, чтобы избежать боли — или причинить ее в ответ вдвое сильнее. Когда волк впервые укусил меня, я, не задумываясь, впился в него зубами в ответ.  Мы словно оказались на одном первобытном, диком уровне. Что еще мне оставалось делать, когда на меня шло озлобленное клыкастое существо ростом мне по пояс? Ни магия, ни бегство не были вариантами — а значит, я мог лишь царапать и кусаться в ответ.  Меня не отпускало чувство сюрреалистичности происходящего. Стоило мне отвлечься, как тяжелая туша навалилась на меня, а крупные лапы с высунутыми когтями впились в лицо, отчего я пронзительно закричал.  Я инстинктивно вскинул колено. Раздался скулеж и странный хруст.  Сквозь кровь, заливающую глаза, я увидел тушу волка, изломано лежащую на земле. Сердце наполнилось странным чувством, похожим одновременно на облегчение, ужас и скорбь: он казался мертвым. Совсем мертвым — словно я убил его этим движением, словно череп его разбился о удара о землю.  Но я был слишком самонадеян. Не успел я, подрагивая, подняться на деревянных ногах, как желтые глаза сверкнули на его морде.  Они и были последним, что я увидел. 

***

— Ничего нет, — пробормотал, трогая гладкие на ощупь скулы. Мое лицо в отражении было здоровым: возможно, глаза слегка запали от отвратительнейшего отдыха последние несколько суток, а оттенок кожи походил на упыриный, но в остальном я был в порядке. Ни намека на вспоротую когтями щеку и разорванную губу.  Длинно выдохнув от скопившегося напряжения, я скатился по стене вниз. Тело все еще потряхивало: я осознавал, что ничего со мной не произошло, но это не отменяло шок, пережитый мозгом. Каждую пару минут я трогал лицо, удостоверяясь, что оно цело, и старался не вспоминать о боли, которую причинил мне волк — от этого желудок ухал вниз.  С полчаса я просто сидел, пытаясь прийти в себя и осмыслить то, что произошло. Если в первый раз все еще можно было списать на недоразумение и одноразовое событие, то теперь я отрицать не мог: многолетний мир с волком оказался разрушен. Я не знал, что именно послужило точкой невозврата, но я сомневался, что когда-либо смогу относиться к волку, как раньше: ублюдок дважды так сильно меня ранил, что от болевого шока меня выкинуло из подсознания.  Это было ненормально. У него не было причин так себя вести — он годами был свободен во время полнолуния. Так в чем, нахуй, его проблема?  Я так злился, что не сразу вспомнил первоначальную причину, по которой вообще полез в подсознание.  Стоило задуматься, и я осознал, что не помню вообще ничего. Я едва вытянул имя «Гарри», зная, что оно наделено ужасно негативными ассоциациями, но я не мог понять, почему — откуда я об этом знал? Раньше эти знания просто лежали в моей голове, нетронутые и неоспоримые, но теперь я неожиданно обнаружил, какая черная дыра была в моей памяти.  Я ведь работал над этим. Я ведь… пытался обезопасить себя, так? — Так какого, блять, черта? — вцепился в волосы, больно потянув у корней, чтобы прийти в себя. Почему я это делал? Откуда я знал?  Я сходил с ума.  Я точно сходил с ума. 

***

— … Сивый просил передать, — безучастно закончил я.  Я старался поддерживать самый уверенный и невозмутимый вид, но уверен — Лорд подмечал, как меня тянет переминаться с ноги на ногу, лишь бы не стоять неподвижно. Вообще-то, с сообщением я сильно запоздал: передать его следовало еще на прошлом собрании, но я так долго набирался смелости, что вовсе ничего не сказал.  Отдуваться приходилось сейчас. Слава богу, мы были наедине — у Пожирателей не было привычки задерживаться в зале, если Лорд не требовал обратного.  Итак, он сидел и задумчиво на меня смотрел.  — Поднять оклад, говоришь? — повторил Лорд.  Я смочил пересохшие губы.  — Да. Он… то есть, мы считаем, что плата не соответствует требованиям, — я хотел умереть на месте от стыда, но надежды на то, что Сивый забудет о своих словах, не было: я предпочитал опередить его и сделать то, что он просил, чем потом защищать свое право ходить на собрания и любоваться Лордом. Лучше перетерпеть разок, чем страдать от последствий, так?  — М-м. Понятно, — нейтрально отозвался Лорд. — И какую же надбавку просит Сивый за свой… труд?  Я не упустил из виду пренебрежение в его тоне. Мне стало неловко: раз он так относится к стае, то как относится ко мне, её представителю? Лорд и ко мне чувствовал неприязнь? Может, я смешон в его глазах? Это ужасное чувство так сконфузило меня, что над ответом я думал дольше, чем нужно.  — Эм, — поджал губы, прикидывая, и тут же сдался: — …он не уточнял, сколько именно хочет.  В такие моменты я ненавидел Сивого сильнее обычного.  Лорд некоторое время молчал. Он умел делать это так, чтобы неловкость испытывал только я — сам он выглядел до того спокойно, что меня тянуло извиниться и уйти, поджав хвост. Я любил, когда его внимание обращено только на меня, и одновременно ненавидел: оно делало из меня болванчика.  — Мистер Люпин, — наконец, он прервал тишину. — Мне жаль это говорить, но… Вы разочаровываете меня. Я моргнул.  Живот болезненно скрутило еще до того, как я даже успел осознать его слова. Я поджал губы, пытаясь не выглядеть совсем уж жалобно, но ничего не мог с собой поделать — обида и боль закрутилось в голове, лишая последних намеков на здравомыслие. Руки, заложенные за спину, принялись беспокойно тереть и царапать друг друга.  — Почему? — выдавил слабым голосом.  Лорд выглядел… холодно. На каждом собрании я молился — и, видимо, плохо это делал — лишь бы такое его выражение не досталось мне. — Понимаете ли, вы казались мне очень преданным человеком, — медленно начал он, постукивая пальцем. — Приятно было видеть ваш энтузиазм и жажду выслужиться. Я начал подумывать о том, чтобы дать вам шанс проявить себя, и, подумать только, я это и сделал. Инициативу принято поощрять. Разве что… вы, кажется, не цените данный мною шанс.  «Неблагодарный».  Я услышал это прежде, чем он сказал.  Не понимая, куда смотреть, я опустил потерянный взгляд на носки его туфель. Во рту образовалась пустыня.  — Молчите? Понимаю, — вкрадчиво произнес Лорд, подавшись вперед. — Вы, очевидно, не совсем понимаете, что делаете тут. Разве оборотни не должны быть преданы, как собаки? Так где ваша преданность?  — Я предан вам, — вскинул я голову, с трудом контролируя голос.  Лорд убежден не был. На самом деле, он выглядел насмешливо.  — Я этого не вижу, — каждое слово звучало, как приговор. Тон его был едким: — Я вижу лишь самодовольного мальчишку, решившего, что может вкладываться вполсилы и рассчитывать на всеобщее одобрение. Жадное до внимания существо, неготовое ради этого внимания постараться. Ваша преданность начинается и заканчивается за этим столом.  Я чувствовал себя так, словно меня препарировали в стерильной операционной комнате. Лорд по одной вытаскивал мои внутренности, раскладывая их с отстраненным научным интересом. Последним вытащили сердце, разглядывая под светом микроскопа то, как жалко и напугано оно пульсирует, пуская брызги крови в цепкой холодной хватке.  — Скажите: разве я не прав?  Я едва не разрыдался. Что нужно было отвечать? Возможно, сразу упасть на колени и молить о втором шансе? Обещать, что исправлюсь? Дать волю слезам в надежде разжалобить? Я бы сделал это, но знал, что Лорда мое унижение не впечатлит.  Я молчал непозволительно долго, а когда, наконец, открыл рот, смог выдавить лишь жалкое: — …Вы правы.  Лорд пренебрежительно хмыкнул в ответ. Его пальцы принялись ритмично постукивать по подлокотнику, показывая, что он думает — аккомпанемент моей медленной мучительной казни.  В голове ничего не происходило. Я лишь молча пялился в пол, пытаясь не задохнуться из-за сбившегося дыхания, и мечтал исчезнуть. Провалиться сквозь землю, лишь бы не быть здесь, сейчас, стоять перед Лордом и ожидать приговора.  Он выгонит меня. Точно выгонит. Как жить без него? Мысль наполнила меня отчаянием, от которого в груди повеяло холодом. Голос Лорда донёсся, как сквозь через толщу воды:  — Мы зашли в тупик, — мягко подвел он. — Вы не можете предложить мне больше, а меньшего я не принимаю. Единственное, что вы теперь можете, это… уйти, я думаю.  — Уйти? — недоверчиво переспросил я.  — Да, уйти. Вы, очевидно, не желаете здесь находиться.  Я потерянно замолчал, глядя на него пустыми — без единой мысли за ними — глазами. Мозг отказывался обрабатывать информацию, отказывался её принимать, а с ним отказывалось и сердце: оно, по ощущениям, и вовсе остановилось. Весь мир застыл в этом моменте, в котором лицо Лорда не теплело — он молчаливо ожидал моего ухода.  Мне надо было уйти. Да, уйти. Я не мог его ослушаться. Он возненавидит меня, если я попытаюсь оспорить его решение. Если Лорд говорил, я делал. Если он хотел, чтобы я ушел, то кто я такой, чтобы возмущаться?  Словно в трансе, я развернулся. Глаза рассеянно отыскали выход из зала.  Сделал шаг, затем второй.  И, ведомый неведомым импульсом, стремительно развернулся.  — Пожалуйста, — пробормотал едва слышно, чувствуя себя глупо, — дайте мне второй шанс.  Мое тело словно контролировал кто-то другой, а в голове звенела лишь одна мысль: я не мог, не мог так просто уйти. Если бы я вышел из этого поместья, я бы больше никогда не увидел Лорда, а этого я позволить не мог. Я бы не простил себя.  — Я уже давал вам шанс, которым вы не воспользовались.  — В этот раз все будет иначе! — я сдавал под его напором, отчего тон переполнился эмоциями и нервной взволнованностью. — Пожалуйста.  Мое лицо, видимо, стало совсем жалобным, потому что Лорд ненадолго замолчал. Его глаза нейтрально сканировали меня, стоявшего перед ним, как упрямый ребенок — я не видел в них никакого сочувствия или понимания. Тем не менее, когда он открыл рот, с него донеслось долгожданное: — Хорошо.  И: — Подойдите ближе.  Я шел к нему, сглатывая вязкую слюну, и почему-то на заднем плане мелькнула мысль: «возможно, мне все-таки следовало уйти, когда был шанс». Во мне впервые начал расцветать настоящий страх, когда до Лорда остался шаг. Я подумал, что, возможно, он и не собирался так просто меня отпускать — не в характере Лорда было милосердие. Может, он собрался меня наказать. Наказание. В животе скрутило от воспоминаний о том единственном Круциатусе, который я увидел в исполнении Лорда.  Это то, что со мной произойдет? Я буду корчиться на этом полу, умоляя его прекратить? Унижусь еще сильнее, потеряю вообще всякое уважение? Появившись, эта мысль засела в голове, становясь все пугающе и укрепляясь, пока я приближался к Лорду.  Но я не останавливался. Было слишком поздно.  — Понимаете ли, мне нужны гарантии, — доброжелательно начал он, совсем не выглядя подавленно моим возвышающимся силуэтом. Лорд сидел, а я стоял, но ниже все равно был я. — И я уже понял, что самостоятельно вы ничего не сделаете. Недостаточно смелости для этого. Значит, мне остается только… подтолкнуть.  Я напуганно молчал, ожидая его последующих действий.  Смутная идея начала вырисовываться, лишь когда он попросил меня закатать рукав, а сам вытащил палочку.  — Я хочу, чтобы вы приходили, когда я вас звал, — вкрадчиво говорил он, наблюдая, как я дрожащими непослушными руками расстегиваю пуговку на запястье. Палочка постукивала по подлокотнику, подгоняя меня, — и не хочу, чтобы ваш талант растрачивался впустую у оборотней.  Видя, как моя рука нерешительно застыла, он сам притянул ее, обхватив длинными пальцами кисть.  — Это и есть толчок, о котором я говорил, — кончик палочки щекотно прошёлся по чувствительной коже, очерчивая едва виднеющиеся вены. — Вы не сможете игнорировать мой зов так же, как мои просьбы.  — Сэр, я… — забормотал, с силой давя порыв отдернуть руку, — это… точно необходимо?  — А вы против? — с легким удивлением спросил он.  Я не смог ответить. Разумом я думал, что должен быть почтён, но сердце так быстро билось в груди, что, казалось, вот-вот надорвется — я, по какой-то причине, был в ужасе. Разве метка Лорда была чем-то плохим? Чего я так боялся?  Он ведь награждал меня. У Регулуса была метка — я её видел — так чем я был хуже? Проглотив страх, я покачал головой.  — Хорошо, — улыбнулся он. — Я рад, что мы друг друга поняли.  Я считал, что я готов.  Я ошибался. Я не был готов к тому, насколько больно это было. 

***

Я не любил боль, но, как мне казалось, мог её терпеть. Долгая дуэль всегда сопровождалась ею: меня нередко задевали заклинания, я мог истекать кровью длительное время или перетерпеть электрический ток, от которого горела плоть. Конечно, это было отвратительно и часто портило настроение, но чего ещё я ожидал, становясь боевым магом?  В бою — в разгар бойни, от которой зашкаливал адреналин — терпеть было многим легче, чем в повседневной обстановке. Это было единственным оправданием тому недостойному писку, который я издал, когда на коже проявились первые закорючки.  — Вам больно? — легко спросил Лорд, перехватив мой расширенный взгляд. Его голос звучал участливо, словно не он мне эту боль причинял. Я открыл рот, пытаясь ответить, но смог лишь шумно выдохнуть, чтобы не закричать.  К коже словно приложили раскаленный утюг, тонкими ниточками выжигая метку: на выходе получалась не воспаленная красная кожа, как я ожидал, а черные очертания черепа. Слезящимися глазами я смотрел на нее, с отчаянием осознав, как медленно все идет.  — Хватит, — колени подогнулись и вспыхнули тупой болью, когда я упал. Мне было так плохо, что я едва мог дышать.  По-настоящему паника вспыхнула лишь тогда, когда хватка не ослабла. Лорд не слушал меня. Ему было плевать на мою боль — он лишь безразлично продолжал эту пытку, не выглядя ни встревоженным, ни сожалеющим. Моим инстинктивным желанием было вцепиться в его ладонь, оттолкнуть, причинить ответные страдания… Но в последний момент я смог лишь упереться трясущейся рукой в подлокотник кресла и крепко зажмуриться.  В тишине раздавались лишь мои сдавленные, дрожащие вздохи с намеками на всхлипы. Я не мог позволить себе разрыдаться, но мне было больно, а я ненавидел боль.  — Ну-ну, половина дела сделана, — донесся туманный голос Лорда.  Он сказал что-то еще, но с каждой секундой я все дальше уплывал в мутное забытье, выплывая из которого — вновь и вновь, один раз за другим — с отчаянием осознавал, что ничего еще не кончено.  Кажется, я отключился ненадолго, потому что боль наконец-то отошла на задний план. В мозгу мелькнула тысяча мыслей и одновременно ни одна. Вырвавшись следом из болезненного, тяжелого беспамятства, я обнаружил себя, сгорбленного и дрожащего, уткнувшегося лицом в колено Лорда, с его теплой рукой в волосах. Левая рука неосознанно сжимала правую, наконец-то свободную, боль в которой перешла от яркой нестерпимой агонии к тягучему нытью.  Влажные щеки захолодило, стоило мне отстраниться. Колени затекли от сидения на полу. Я несчастно моргал слипшимися ресницами, чувствуя, как медленно успокаивается сердце и легкие. Я все-таки заплакал — осознание пришло медленно и не вызвало ничего, кроме усталого безразличия.  — Все в порядке? — спокойно спросил Лорд, дождавшись, пока я отойду. Это звучало, как насмешка. Я не хотел встречаться с ним взглядом.  — Да, — я хотел, чтобы это звучало невозмутимо, но голос был слабым и жалким, а потом я шмыгнул носом, и стало совсем ужасно. Я не знал, смогу ли встать, и потому даже не пытался.  — Вот и хорошо. Я дал вам второй шанс, надеюсь, вы довольны. Отныне, если метка придет в движение, вы должны незамедлительно прибыть ко мне, хорошо? Простое движение означает собрание, если змея выходит из черепа — значит, прихватите с собой маскировку и приготовьтесь к бою. Все понятно?  Я медленно кивнул, растерянным мозгом выхватывая эту информацию.  Перед тем, как встать, Лорд наклонился и в жесте финального одобрения погладил меня по скуле. Я все ещё не мог заставить себя поднять взгляд, но ему и не было это нужно — голос звучал теплее, чем раньше: — Мы с вами далеко пойдем, мистер Люпин.  Затем, вспомнив, добавил: — И я подумаю над вашей просьбой. И он ушел. Я слушал его шаги, громкие и звонкие в тишине большого зала, удаляющиеся от меня. Стук туфель словно кувалдой бил по моей голове, обрывая каждую мысль, которая пыталась в ней зародиться.  Когда они затихли, я не сразу это осознал: эхо всё ещё раздавалось в моей голове.  Я мог бы пролежать на этом полу оставшуюся вечность, свернувшись калачиком, как ребенок, но не мог себе этого позволить. Поэтому, преодолев нытье затёкших мышц, я поднялся, вытер с лица слезы и привел в порядок растрепанные волосы, как мог. На выходе из зала краем глаза отметил светлое пятно. Хотел пройти мимо, но почему-то остановился. — Ты… — начал Люциус Малфой. Его глаза настороженно отсканировали меня от макушки до пят, задержавшись на лице, — в порядке?  Я не знал, стоял ли он тут все время, слушая, что происходило внутри, или пришел сейчас. Честно, мне было плевать, даже увидь он произошедшее с самого начала. Устало моргнув, я обронил пренебрежительное «да» и развернулся, чтобы уйти. Люциус не стал меня преследовать. Свежий прохладный воздух, пахнущий прошедшим дождем, волной пробежал по изуродованной клеймом коже, стоило мне выйти. Я разглядывал её, поднося к свету, и змея, выглядывающая из черепа, мрачно смотрела в ответ. Метка ни на секунду не переставала гореть.