Солдат с лиловыми глазами

      После того, как суд над нацистами был окончен, жизнь стала намного проще. К тому же магическая сила вернула детям возраста от пяти до восьми лет. Пауль объяснил это тем, что Красная Армия и сам СССР желают вернуть им украденное войной детство.       Дитрих был осуждён, не казнён, конечно, но его приговорили к бессрочной каторге без возможности освобождения в ближайшем будущем. Всё потому, что он сотрудничал со следствием, но то, как легко он сдал других высокостоящих нацистов, слегка пугало.       Не было секретом, что бесчувственного лидера нацистов слегка побаивались. Давид, который давал в Нюрнберге показания, рассказывал, что его взгляд оставался холодным практически всегда. Коме тех моментов, когда он, по словам Давида и СССР, "истерически ржал" во время показа хроники из лагерей.       Были и доказательства участия Дитриха в преступлениях. И, когда его фотографии показывали в суде, он не стеснялся похвалиться тем, как отлично он вышел на фото. Не обращая внимания на то, что сзади него лежало чье-то тело в крови.       Слово "Фердорбен" звучало в голове Бруно каждый раз, когда Давид снова рассказывало том, что происходило в суде. Дитрих явно не был обычным человеком. И явно не обычным преступником.       Бруно и Шмуэль видели, как его привезли вместе с другими осуждёнными. Его руки были не просто скованы наручниками за спиной, а по локти связаны верёвками и выкручены так, чтобы он никак не мог их освободить. От наручников к поясу одного из конвоиров тянулась цепь. Ноги Дитриха тоже были скованы кандалами с короткой цепью, которая гремела при каждом шаге.       Катожников вывели из вагона, иногда подталкивая их прикладами. Дитриха вытащили последним. Именно, что вытащили, держа под руки, потому что нормально идти он почти не мог, тяжело переставлял ноги, шаркая и едва не заваливаясь на землю.       Как только Дитриха выволокли на площадку, к нему подошёл какой-то не совсем обычный солдат.       — Это офицер советский. — тихо заметил Давид, который тоже крутился возле вокзала вместе с ними.       — Какой-то странный... — так же тихо сказал Бруно.       — Специальный! — Давид поднял указательный палец.       Двое солдат из конвоя действовали так, словно это было обычным делом: один резко набросил на голову Дитриха плотный чёрный мешок, второй тут же затянул верёвку под подбородком. Офицер проверил узел, дёрнул для верности.       Дитрих попытался повернуть голову, но солдат грубо толкнул его в спину прикладом:       — Не вертись, ты! Ничего не видишь — и хорошо. Меньше знаешь — дольше проживёшь.       Конвой ощетинился автоматами. Один из солдат встал вплотную к Дитриху, придерживая мешок рукой, будто боялся, что тот исчезнет. Двое других схватили его под руки, а ещё двое направили на Дитриха автоматы.       — Мешок не снимать. Рыпнется — сразу стрелять по ногам. Понятно? — приказал этот "специальный офицер".       — Так точно. — ответили остальные солдаты из конвоя.       Дитриха потащили вдоль дороги в сторону леса, куда повели остальных пленных солдат. Бруно тем временем заметил, что Шмуэль исчез. Но тут же увидел его, говорящего что-то на ухо тому самому офицеру, склонившемуся к нему. Вскоре солдат выпрямился и кивнул, давая конвою приказ чуть отойти.       В этот момент Шмуэль повернулся в сторону Дитриха и швырнул ему в спину комок грязи. Тот дернулся на месте и в этот момент стало видно красные и синие пятна на его руках, которые до этого скрывали веревки.       На внезапный рывок отреагировал солдат, хорошенько приложив Дитриха прикладом в плечо, отчего тот едва ли не заскулил. После этого конвоир снова дёрнул цепь, отчего бывший ужас Европы едва не рухнул на землю, и его дальше потащили вглубь леса.       Шмуэль вернулся к друзьям, отряхивая руки.       — Извините, я не мог этого не сделать, после всего, что он сделал с нами...       — Лучше не тратить энергию на таких, как он. — Давид хоть и позволял своим людям подобные эпизоды, никогда не забывал пожюрить их за это, — Его потом отправят в психиатричку — мне так дядя Вова сказал.       Дядей Вовой был как раз СССР. После того, как он представился им, стало немного понятней, о ком говорил Сергей.       — Ну и черт с ним. — нахмурился Шмуэль. — Скатертью дорога!       — Ладно, нам пора назад. — заметил Давид, — к нам детей на распределение прислали. Нужно вернуться.       С тех пор, как они заселились в этот особняк его стали называть приютом, государство стало активно им помогать, но вместе с тем и присылать туда детей по распределению.       — Постараемся уместить. — по-начальски серьёзно ответил Пауль. Он теперь носил гордое имя директора и занял комнату на первом этаже — рядом с той, где жил Сергей, который теперь тоже иногда появлялся тут.       Дети прибывшие в приют выглядели как те, кто всего на пару лет опоздал в Руины. Те же глаза, одежда, внешность... Пока сопровождавшая их женщина разговаривала с Паулем, вносившим имена в журнал, дети сидели в прихожей.       Их было семеро, часть из них — совсем маленькие. Одну из девочек звали Фаина, она стояла в сторонке, прижимая к себе маленькую куклу без одежды. Другая девочка, которую звали Ксюша, сидела на диване, поджимая ноги. Её рука была перемотана повязкой и притянута к груди, а пальцы почти не двигались.       Ещё одна с милым именем Лёля прижималась к стене возле окна. Она держала в руках кусок ткани с красивой вышивкой. Она плакала, вытирая слёзы, безостановочно напевая один и тот же мотив. Последняя девочка — Талэйта, одетая в цветастый сарафан, стояла возле двери, словно кого-то ждала. На её плече висела сумочка, которую она отчаянно сжимала в руках. Когда её регистрировали, она отвечала коротко и негромко.       Были и три мальчика — Гриша и Мисаиль. Первый сидел на полу, чертям что-то пальцем на полу. Руки его были покрыты шрамами, в левой он сжимал деревянный ножик и постоянно шептал что-то на своём языке.       Мисаиль тоже говорил на своём. Он был одет в расшитую узором рубаху, порванную в нескольких местах. Он ни разу не присел за все время, вышагивая вокруг диванов и шкафов. Сопровождающая их женщина постоянно окликала его, если он уходил далеко.       У самого старшего на вид мальчика был разноцветный флаг на лице, он дрожал, стискивая в руках маленький чемоданчик. Иногда он начинал тихо бормотать на немецком, но тут же ударил себя по губам и снова замолчал. Говорил он мало и свои документы заполнял сам.       — Как тебя зовут? — спросил его Бруно,       — Э-Энгельс... — тихо прошептал мальчик, тут же оглянулся и продолжил еще тише, видимо, заметив у Бруно знакомый акцент, — Х-Ханс Ф-Фишер...       — Я Бруно, а это мои друзья: Шмуэль и Мойша. — он указал на стоящих в стороне мальчишек. — Как ты попал сюда?       — Ну... — его вдруг передернуло, — Я п-показ-зался оп-пасным и м-меня высл-лали в К-Казахст-тан... П-потом с-сюда п-прислал-ли... П-прост-тите, я н-не оч-чень хор-рошо г-говорю...       Ханс поднял глаза, показывая флаг на лице.       — Я п-потерял в-все... И вс-сех... М-меня б-больш-ше н-нет...       — Эй, Энгельс! — позвал кто-то, указывая на Бруно — А ты помнишь его? Он говорит, что он из твоих!       Бруно посмотрел Хансу в глаза. Тот внимательно изучил его и, видимо заметив его страх, кивнул.       — Д-да, я п-помню...       — Сколько тебе? — осторожно спросила Ирма.       — Д-Двенад-дцать... — Ханс снова сжался, услышав, как заплакала Фаина. — Я л-лучш-ше з-зам-молч-чу...       Наконец Пауль закрыл журнал, принял у сопровождающей документы и та вышла, попрощавшись с детьми. Малышей увели воспитательницы, чтобы расселить по комнатам.       Особняк изменился, полностью превратились в приют. Многие вещи были полностью переделаны. На заднем дворе отстроили и отремонтировали множество помещений, сделали столовую, кухню превратили в регистратуру, перенеся все оборудование в новое здание. Была заметно расширена и улучшена старая баня, построены склады и будка сторожа, где работал Сергей.       Сделали детскую площадку и большой зал, где можно было смотреть телевизор, играть в разные настольные игры и даже устраивать спектакли. Две комнаты переделали под медпункт и кабинет, где работал Пауль. Говорили, что он часто оставался там на ночь.       На третьем этаже осталась библиотека со столиками, где можно было читать или учиться. Оставили и собственный огород и загоны для животных — только позвали несколько ребятишек, чтобы помогать с хозяйством.       Взрослые здесь находились постоянно. По этажам и улице то и дело сновали сотрудники, которыми стали те самые женщины, которые когда-то жили с ними в Руинах. Некоторые люди, конечно, отправились учиться или работать, но другие остались.       Азриэль, хоть и работал в городской больнице, часто приходил в приют, сменяя тётю Настю в медпункте. Многие дети, пережившие Менгеле, переставали бряться врачей благодаря им. Тётя Мира и баба Зина ушли на кухню, где стали местными легендами за счет невероятно вкусной еды. Тётя Даша стала воспитательницей, а молодые Нина и Юта — нянечками. Они скоро стали общими любимицами — дети их обожали, а малыши часто называли "мамами". Строгая на вид Ирина Владимировна стала завхозом (это слово Бруно от неё и выучил). Ей очень подходила эта должность, а наблюдать, как она общается с Паулем было даже забавно.       Появились и новые лица. Однажды баба Зина привела на кухню новую женщину — Татьяну, устроив Паулю большой сюрприз. Сам же он неустанно искал достойных людей, чтобы работать в этом приюте. Одной из таких стала Анна Сергеевна — старшая воспитательница и сотрудница регистратуры. Добрая и трудолюбивпя женщина.       Сам же Пауль стал директором и социальным педагогом, а Сергея поставил охранником. На смену ему он взял ещё одного ветерана войны — мужчину без ноги до имени дядя Юра.       А спустя несколько лет в приют снова прибыли немцы. На этот раз всего двое детей — оба со светлыми волосами и голубыми глазами. Мальчик и девочка, но не родные друг другу. Одного звали Клаусом, а другую — Карин. Дети выглядели потерянно и оба вели себя очень тихо, пока их оформляли. Карин даже плакала, вытирая рукавом нос.       — Что с ней случилось? — осторожно спросил Пауль у сопровождавшего их усатого красноармейца.       — Сбежала из городишки в Норвегии. Нашли её на вокзале. Не знаю, как живой добралась. Мальчонка от приёмной семьи удрал, но уже из другого места. — объяснил солдат.       — Откуда они? — осторожно спросила одна из девушек на кухне.       — Отпрыски норвежек и немцев. Из приютов Лебенсборн. Имена у них настоящие, там не меняли.       Солдат ушёл, а детей встретила Германия. Она часто приходила сюда, едва лишь услышав о том, что в особняк снова привезли немцев. Кайли улыбнулась им и предложила помочь освоиться.       — Вас не обидят. Идёмте наверх! — и она порхнула на лестницу. Дети мелкими шагами двинулись за ней.       Бруно посмотрел им вслед, уже осознавая, что здесь начнётся новое приключение...