Часть 001 - Печальное Знакомство
9 апреля 2023 г., 13:02
Евгений, сказочный долбоёб.
Зима 20** года.
Отделение реанимации.
Когда-то очень давно, в другую эпоху — месяц назад, — я думал, что был самым-самым, лучшим и неотразимым. Весь мир будто вертелся вокруг меня, друзья прислушивались к доводам, признавая авторитет, а подруги романтично вздыхали, стоило нам встретиться взглядами. Я был без пяти минут идеальным… ровно до той поры, пока не стал последним уродом и конченой мразью. Память события не сохранила, поэтому о случившемся рассказали посторонние люди. Сперва побывал лечащий врач, осмотрев узор свежих швов на моей башке, а затем тактично поставив в известность, что шрамы на полголовы — это не всё. У меня был перелом позвоночника, поэтому инвалидное кресло — самый радужный из возможных исходов. Доктор сказал, что везунчик я редкостный и, не иначе, в рубашке родился, раз выжил после того, как «намотался» поясницей на стойку дорожного знака. Кажется, он сорвался нарочно, так грубо говоря о причине полученной инвалидности, но я тогда только очнулся и с трудом соображал, где нахожусь. Спустя пару дней явился человек в строгом костюме, сунул мне под нос «корочки» следователя и, даже не пытаясь скрыть неприязни, рассказал, что девочка, которую я сбил машиной по пьяни, останется парализованной до конца своих дней. Вот так. Семья у неё небогатая, денег на операцию нет, поэтому она уже никогда не поднимется с постели…* * *
Время текло, я постепенно шёл на поправку. Глотал постную больничную пищу, гадил исключительно в «утку» — не без помощи медсестры, — и пытался вспомнить тот роковой случай. Разбитые в аварии лицо и голова быстро заживали, как и глубокие рваные раны на кистях и предплечьях. Но даже спустя четыре месяца интенсивной терапии ног у меня всё так же «не было». Доктор пытался обнадёжить, что не всё ещё потеряно и категоричный диагноз не всегда настолько «категоричен», но по выражению его глаз было понятно — я омерзителен этому доброму человеку. Противен ему, и всё равно получу свою толику ухода — даже такой урод, не останется без заботы. Чем здоровее становилось тело, тем больше несло тухлятиной от моих мыслей — жить хотелось всё меньше и меньше. Онемевший ниже пояса «кусок» организма подарил огромный запас бесцельного времени, потратить которое кроме как на пространные размышления, оказалось и не на что. Но чем больше я о себе думал — о таком «идеальном» и «превосходном», — тем меньше хотелось дышать. За всю жизнь ничего дельного, кроме дерьма в унитаз, так и не сделал, а теперь даже с этой задачей не справлюсь без чужой помощи. Мрачные мысли о собственной никчёмности — не из-за инвалидности, а вообще по факту существования! — так допекли, что я даже начал подумывать, как бы всё это наконец-то прервать. Трусливо сбежать — тоже ведь выход. Так что когда стало получше с руками и мне оказалось по силам довольно уверенно шевелиться в постели, первой же мыслью было что-нибудь с собой сотворить. Но медперсонал будто чуял мрачные помыслы и зорко следил за поведением пациента, окружая казённой заботой. А, может быть, им следователь велел с меня глаз не спускать… Когда я достаточно окреп, меня направили на реабилитацию. Преступника ведь не повезут в зал суда на кровати? А то, что я виновен — это факт безусловный. Следователь частенько давал смотреть записи с камер наблюдения, заснявших трагедию того проклятого дня… Лучше б я их не видел. Всю ночь после этого пролежал, пялясь в чёрный потолок и выдумывая, как бы попроще подохнуть. А перед взглядом, словно в зацикленном видео, раз за разом мелькало изломанное тело девчонки, срубленное мощным бампером моего «паркетника». Я тогда нажрался почти до беспамятства, брошенный любимой женщиной — эта шлюха посмела покинуть такого «расчудесного» меня и вынудила наебениться до зелёных чертей! Ага, вынудила. В рот прям заливала… Осознание того, что несчастная девушка, жертва моей безалаберной самовлюблённости, лежала в той же больнице — через палату, почти что за стеночкой, — жгло душу огнём. Я боялся вспоминать о случившемся и ненавидел эту девчонку всем сердцем, а ночами даже мечтал, чтобы она в той аварии умерла, позволив навсегда заморозить кипящее в сердце чувство вины. Когда же наступали сумерки, мне становилось откровенно страшно, что из-за угрызений совести начнутся кошмары и я к чёрту рехнусь! Но, увы. Ничего такого не происходило: время, как лучшее лекарство, мало-помалу делало своё дело, волнение от пережитого понемногу перегорало. Впереди ждал суд, а в мыслях звенела одна единственная фраза: «Это я виноват…». Без надрывов и самокопаний — лишь сухой факт, говоривший о том, что её изуродованное будущее украдено и исковеркано мной. Девчонке, имя которой я узнал только спустя месяц, как сам очнулся, не исполнилась даже шестнадцати, когда фатальный удар сломал её жизнь — Алиса встретила свой день рождения в больничной палате, в узком семейном кругу. В крыло интенсивной терапии посетителей пускали неохотно, поэтому мне было прекрасно слышно, как девушка смеялась, наслаждаясь общением с родными и наполняя гомоном радости тихий больничный коридор. Веселье прикованной к постели девушки обожгло, как ударом кнута! Я уткнулся лицом в ладони и зарыдал впервые с момента аварии, наплевав на озадаченные взгляды медсестёр. Из груди рвалось что-то мерзкое, липкое, душившее горло. Хотелось расцарапать, разодрать кожу ногтями и вырвать из тела этот омерзительный ком, хотелось встать и бежать, хотелось свернуться колачиком и завопить от отвращенья к себе, хотелось сделать хоть что-нибудь, только бы не слышать этот искренний смех! «Что же я наделал…» — по спине продрало морозной волной…* * *
Первое время, ко мне заходили не только следователь или лечащий врач. Доктор явно нарушал больничные правила, допуская и родителей Алисы, но я не роптал. Её мать — миниатюрная женщина с заплаканным, осунувшимся лицом и тёмными кругами под глазами, — всегда срывалась в истерику, называя самыми последними словами человека, покалечившего её дочь. Отец Алисы так и не сказал мне ни слова. Мой батя за всё время вообще не появился ни разу. Запой — дело серьёзное, отвлекаться нельзя. Сомневаюсь, что он вообще знает о произошедшем…* * *
Будто в наказание за содеянное, меня перевели в стационар нового больничного крыла почти одновременно с Алисой — только мы двое размещались на всём этаже, не считая медперсонала. Я к тому времени уже понемногу начинал привыкать к инвалидному креслу и пытался понять, что будет дальше. В новом отделении до сих пор завершалось вялотекущее строительство — отделочники красоту наводили, — так что я часами напролёт катался между куч всякого строительного барахла и думал. Как бы не корил себя, но попросту устал посыпать голову пеплом — чувство неизгладимой вины давно оказалось пресыщено и большим мерзавцем, чем есть на самом деле, представить себя уже не получалось. Самобичевание постепенно сходило на «нет», совесть хотя и жгла по ночам, но было уже почти что не больно. Отвращение вернулось во всей полноте, когда в один страшный момент Алиса окликнула меня…* * *
Весна выдалась тёплая, и конец мая оказался откровенно жарким, так что дверь, ведущая из палаты девушки, была целыми днями открыта, чтобы хоть немного разбавить и охладить горячий воздух. Голос Алисы, обращенный ко мне, прозвучал, как гром среди ясного неба! Она негромко звала, и когда я поднял ошарашенный взгляд — просто поздоровалась, добродушно кивнув. Нутро похолодело, будто в кишки впились ледяные пальцы, и меня как ветром сдуло! Я сбежал от улыбки, словно от огня. Но тем же вечером врач не оставил и шанса, на обходе передав просьбу девчонки: если я не против, то она хотела бы о чём-нибудь поговорить. Человек в белом халате сказал, что девушка до сих пор не знает имени того, кто отнял у неё будущее — ей неизвестно, кто я такой. Затем доктор будто между делом добавил, что пусть так остаётся и впредь. Всё, что хотела Алиса — это живое общение да возможность хоть немного развеять скуку, поболтав с товарищем по несчастью. Родители не могли навещать её часто, поэтому молодая, не теряющая оптимизма девушка с удивительно стойким характером чувствовала себя одинокой. Врач уточнил, что уже передал эту просьбу родителям Алисы и… её отец дал разрешение. «Да за что всё это? Докторишка этот хочет окончательно меня сломать?..» — в мыслях промелькнула безразличная догадка. — «Хочет, чтобы её голос каждый миг напоминал о том, чего уже не вернуть?..» Это было слишком жестоко, пусть даже абсолютно заслужено. — Хорошо, завтра утром загляну к ней, если Али… если девушка не против, — пробормотал я вслух, не поднимая взгляда.* * *
— Здрасьте! — первым же делом меня встретило радостное приветствие. Когда я вкатился в палату к больной, уже довольно умело вписавшись в дверной проём и не зацепив колёсами раму, девушка лучилась неподдельной радостью встречи, от вида которой захотелось провалиться сквозь землю. И как я ей буду в глаза смотреть? Смогу хоть что-нибудь сказать в ответ?! «Вот значит как?» — я криво усмехнулся. — «Вот значит что за наказание?» Девушка поняла мою усмешку по-своему и заулыбалась ещё шире. — Меня Алиской зовут. Как лису вредную, если помните такую, — сказала она. — А вас? — Евге… — начал было я, но тут же одернул сам себя. — Женя. Просто Женя… Девушка с заметным усилием закивала головой, и мне стало понятно, что это единственное движение, которое ей теперь было доступно. Во рту стремительно пересохло, а сердце резко рухнуло в пузо, дрябло стуча через раз. — Дядь Жень, как хорошо, что вы пришли! — девушка тем временем с облегченьем вдохнула. — Если б вы знали, как тут скучно одной — даже поговорить не с кем. — А-ага… — я сухо сглотнул. — Зови просто Женей — мне ж двадцать девять всего, я ещё не старик…* * *
Так прошло около месяца, наступило полновластное, жаркое лето. Мы с Алисой почти всё свободное время проводили вместе — ей, непредвзятой и всё ещё чуточку инфантильной, очень нравилась эта болтовня. Поэтому отныне, словно по графику, я приступал к добровольной пытке — после врачебного осмотра и реабилитационных тренировок вкатывался к больной в палату и натыкался на её неподдельное искреннее радушие, от которого хотелось на стену лезть. Если же к девочке приходили родители, то перед тем, как их пропустить, меня заранее предупреждали, позволяя под разными предлогами на время отвязаться от её общества и уехать к себе в палату. Наш лечащий врач видел, что Алисе нравились подобные многочасовые «беседы» — он сам сказал, что девушка духом воспряла после знакомства со мной. Поэтому он оказывал небольшую встречную услугу, позволяя не видеться с убитыми горем родителями. Спустя недолгое время у нас с Алисой даже появились прозвища. Если мы находились в палате одни, без медсестёр или врача, то я называл девчонку «Футанарькой» или приветствовал переиначенным лозунгом «Футанарьки всех стран, соединяйтесь!..». Девчонка отвечала на это, произнося заговорщицким тоном: «Хентай — находка для отаку!..». Ну, и меня тоже «Хентаем» называла. Или «дядей Хентаем» — в те моменты, когда настроение было особо приподнятым и хотелось немного подурачиться да нарочно позлить. Эти нелепые прозвища появились совершенно случайно. Девушка давно уже поглядывала на мой смартфон жадными глазёнками и в один момент прямо попросила включить ей какой-нибудь ролик — что угодно! — иначе она завоет от скуки. Несмотря на близкий суд, телефон у меня не конфисковали — какой от него вред в руках инвалида, не способного спуститься по лестнице? — так что я без колебаний согласился. Подкатил к девчонке поближе, чтобы ей было проще выбирать, и разблокировал экран. И тут же залился густой краской смущения — совсем забыл, что на «обоях» до сих пор висит упитанная, расщеперившаяся футанари со смачной, полуметровой елдой! Неловко было до ужаса! Пусть Алиса и взрослая почти, но разница в возрасте у нас всё равно слишком большая, а я ей такое показываю. Думал, она прогонит меня — даже понадеялся на долю секунды, — но девушка неожиданно взбудоражилась и с многозначительными возгласами человека «в теме» принялась отвешивать пошлые колкости! Оказалось, что Алиса тоже была любительницей «2D» и рьяно фанатела от манги в жанре «Юри». Но не могла у родителей попросить о чём-то подобном, поэтому буквально взмолилась, упрашивая меня дать ей «что-нибудь» почитать. Она настолько хотела этого, что без затей открыла святая святых — доступ к её аккаунту на одном из ресурсов пикантного монохромного чтива. Логин и пароль — «Francesca111/123456789». С того дня я начал невольно приобщаться к романтическим отношениям рисованных девушек, заработав то самое ироничное прозвище и, не желая оставаться в долгу, выдумав прозвище для Алисы.* * *
Взрыв посреди ночи оглушил, загоняя сердце в бесчувственные пятки! По ушам хлобыстнуло глухим звоном, будто пустым жестяным тазом по башке припечатало, и меня скинуло с постели, спросонья больно треснув головой об пол. Тугая волна чего-то невидимого, но осязаемого ударила в тело, заодно с грохотом вышибая окна в палате! Кажется, только из-за них я и остался живой, а не помер мгновенно — окажись проёмы чуть меньше, и взрыв контузил бы насмерть. Что так бабахнуло, без понятия, но грохнуло, кажется, со стороны физиотерапевтического кабинета. Баллон с кислородом? Да хрен его знает, но пламя с той стороны ревёт просто бешеное! Пожарная сигнализация исправно заголосила где-то в дальнем конце коридора, с трудом пробиваясь сквозь вату в ушах. Я со стоном перекатился на брюхо, падая на засыпанный сором и осколками пол, а затем пополз на локтях к своему креслу, скрипя и хрустя битым стеклом. До крови изрезался в миг, но едва ли чуял боль от порезов, загребая руками и подтягивая себя к «колёсам». «Быстрее!.. Быстрее!» — будто кто-то чужой вопил в голове. Проходили секунды, жирный дым стремительно наполнял коридор, а тяга через разбитые окна раздувала пламя всё жарче, превращая коридор в жерло кузнечного горна. Языки огня начали захлёстывать даже в дверь палаты, но нас не спешили спасать! Не хотелось думать, что дежуривший ночью медперсонал погиб во взрыве, да только кроме треска огня и слабого, знакомого голоса испуганной девочки ничего не было слышно. Вход в крыло находился как раз со стороны взрыва, и если его завалило или перекрыло огнём, то никто и не сможет прийти. Пока не прикатят пожарные — мы сами по себе! Я кое-как сумел поставить кресло на колёса. Застопорил его рычагом тормоза и, скрипя зубами и кашляя от густеющего дыма, принялся взбираться в сиденье. Изрезанные стеклом руки были скользкими от крови, а ослабевшие за месяцы бездействия мышцы с огромным трудом тащили безвольную тушу. Но удалось — к тому мигу, как тело плюхнулось на «сидушку», мой лоб покрылся испариной. Но не от страха взмокла больничная пижама — усилие на пределе возможности и попытка подняться выгнали из головы даже подступавшую панику. У меня просто не было сил, чтобы толком бояться — всё что имелось, ушло на попытку взобраться в чёртово кресло! Не без трудностей выкатившись в коридор по штукатурному крошеву, я едва не свалился на пол опять, отшатнувшись от хлеставшего пламени. Жар стоял такой жуткий, что почерневшая от дыма и пламени отделка стен уже местами начала лопаться, снова и снова раскрываясь белыми трещинами. Но между очагом пожара, стремительно набиравшим силу, и противоположной стеной оставалось свободное пространство без пламени! Если прикрыть голову какой тряпкой и вертеть колёса изо всех сил, то… — Помогите, кто-нибудь!.. — в спину ударил крик Алисы, и меня как током шарахнуло. Здесь некому было больше кричать, пациентов до сих пор всего только двое — я и она. Но выход… Если промедлю хоть десяток секунд, по коридору укатить уже не смогу!.. Сердце вязко вздрогнуло где-то под рёбрами… — Да пошло оно всё нахуй!.. — просипел я сквозь зубы, рывками разворачивая кресло и направляясь к палате девушки. Мокрые ладони проскальзывали даже по ребристому протектору колёс, но отступать было поздно. Забравшись так далеко вглубь крыла, назад уже не успею — пламя перекроет последний путь к спасению.
