Повернуть на 360 градусов

      Я открываю дверь и пропускаю Хани первой.       Она не спешит проходить, нервно топчется на крыльце, заглядывая внутрь, будто там поджидает опасность.       — Ты можешь проходить, твоя комната дальше по коридору с правой стороны, — я пытаюсь её подбодрить, но вижу, что она сомневается. — Можешь обустроить её по своему усмотрению.       Я наблюдаю, как Хани всё же осторожно делает шаг внутрь, затем ещё один. Она снимает рюкзак и кладёт его прямо на пол.       — Я могу включить телевизор?       Я удивляюсь такому вопросу, но поспешно отвечаю «да» и Хани, предварительно разувшись, пропадает в гостиной.       — Ну что? Как ей дом? — позади вырастает фигура мамы. Она держит в руках две коробки, которые я тут же забираю.       — Всё нормально. Мы справимся, — уверяю я её.       Но маму это не может остановить, она уже хочет зайти следом, но я вовремя преграждаю ей путь. Коробки приходится чуть сдвинуть в сторону, чтобы видеть застывшее лицо матери.       — Без тебя, — продолжаю я. — Думаю, тебе пора к себе домой.       Она хмурится, будто не верит, что я только что сказала, но видно моё беспристрастное лицо действует на неё.       — Кристин, дорогая…       — Нет, — перебиваю я её, ведь знаю, что она может попытаться меня уговорить. — Ты и так достаточно сделала. Спасибо.       — Ты про детективов? — она понижает свой голос, будто боясь, что Хани может услышать. — Милая, я делала это исключительно ради Хани.       — Ты это делала ради себя, — огрызаюсь я, но тоже понижаю голос. — У неё и так травма, а ты только усугубляешь ситуацию.       Мама слегка наклоняет голову вбок и надевает любимую маску — святая Медоу. Обычно, она пытается доказать мне, что я не права и чаще это заканчивается её победой или скандалом, после которого мы можем не общаться неделями.       — Детка…       — Ты же знала, что для Хани встреча с Максин слишком важна и использовала это. Что ты пообещала Робс? Защиту? Деньги? Какой у тебя был план? Запудрить мозги всем нам?       — Кристин, ты не знаешь о чем говоришь, — спокойно отвечает она. — Максин мог грозить срок за убийство человека и только Хани могла подтвердить, как свидетель, что та действовала исключительно для самозащиты. Плюс ко всему, Хани ответила на главный вопрос, кто пытался убить Джоди, разве нет?       — Да, поэтому мы два с половиной часа слушали, как Хани рассказывает о том дне, когда её мать убили прямо на глазах, а запертые ворота и огонь сделали свое дело, — продолжаю я шипеть сквозь зубы. — Ты же даже не представляешь через что она прошла. Они прошли. Но можешь пользоваться своими связями и приглашать детективов для дня гребанных воспоминаний.       Я распалялась всё больше. Мой голос был достаточно понижен, но все слова, что летели в сторону самого близкого человека, отражались и на ней тоже. Она была не права. Не должна была этого делать. Даже ценой спасения жизни этой Максин или Джоди, которую пытался убить парень, святоверующий что в смерти отца Леона виновата Хани и её подружка. Поэтому, он хотел отомстить.       — Хани сильная, она прекрасно справилась, — только и отвечает мама, заметно уставшая от нашей перепалки. — Разве ты бы не хотела, чтобы твоя лучшая подруга была спасена от высшей степени наказания, благодаря твоим показаниям? Думаю, что ты сделала бы всё ради Джоди и Хани очень храбрая девочка, она не просто сделала, она действительно помогла своей подруге и твоей, кстати, тоже.       Я еле сдерживалась, чтобы не ответить слишком резко. Мама, как всегда нашла куда надавить, даже больше — она прекрасно справилась. Конечно она знала, что я бы пошла на многое ради своей подруги, поэтому выстрел был сделан точно в цель.       — Я не говорю, что она слабая, — выдохнув и взяв под контроль ситуацию, ответила я.       — О, доченька, — мама покачала головой, поправляя свою сумку на плече. — Как раз это ты и видишь в ней — слабость и страх. Но только задумайся, сколько в них силы пережить это.       Я заглядываю в мамины глаза и вижу собственное отражение. Не такое значимое и сильное, но весьма доброе. Я была на грани не дать ей войти, обвинить в том, что сама себе придумала, но что если она действительно хотела лишь помочь? Может быть, она увидела в Хани намного больше, чем я? А Максин всего лишь побочный эффект, эффект, который отпустят, благодаря дачи показаний Хани.       — Ну что ты решила? — мама нежно касается моей руки в которых до сих пор коробки и будто хочет передать мне всё тепло и ласку на которую только способна. — Я тебе не враг, дорогая.       Я тяжело вздыхаю, соглашаясь с тем, что она мне не враг и отхожу в сторону, чтобы мама зашла в дом.       — Что смотришь, милая? — доносится голос мамы уже из гостиной. — Я испеку мясной пирог, пальчики оближешь.       Я прикрываю глаза, решаясь ступить в этот новый мир, мир, где воспоминания и сожаления прочно зацепятся за наши жизни. Мир, где я не уверенна, что смогу справиться. Может и не нужно было брать опеку? Моя жизнь мне нравилась и без этого. Всё было более, чем нормально. Я могла позволить себе очень многое и не надеяться на худшее. Брала, что хотела или кого. А теперь?       Я делаю небольшую дыхательную зарядку и, отставив коробки в коридоре, прохожу в гостиную.       Хани сидит по-турецки на диване, щёлкая пультом и просматривая канал за каналом. В их церкви не было ничего из современной техники, но в центре для осиротевших детей их учили пользоваться новыми технологиями, чтобы выйдя в мир, они смогли в нём обосноваться.       Мама раскладывает продукты на кухне, предварительно доставая посуду, которую она купила несколько дней назад, якобы нам нужно обновление.       — Так, девочки, — улыбается мама, вооружаясь длинной лопаткой для сковороды. — Через час будет готов ужин.              ---       Уже через три часа мы сидели за кухонным столом, который тоже был новым, благодаря маме и её «нужен стол побольше». Вот только я не ожидала, что наша компания станет больше.       — Давайте помолимся, — начинает мама, прежде чем я касаюсь вилки.       — Конечно, это обязательно нужно сделать, — кивает Максин, которую освободили сразу же, черт бы их побрал — и да, плевать, что вновь упомянула черта, хоть и мысленно — и которая пришла на ужин, снова, благодаря маме. — Я могу произнести молитву.       Максин Робс недавно исполнилось девятнадцать лет, она была лучшей подругой Хани, которая разве что в рот той не заглядывала. Правда, если Хани понимала, что отец Леон лжепророк, то до Макс видно это ещё не дошло. У Макс была мать, которая тоже находилась под следствием, но её отпустили намного быстрее дочери. Им дали небольшой дом для семей переживших трагедию и потерявших всё. Хотя бы у неё осталась семья.       На дачи показаний, Максин ответила, что отец Леон богопослушник, он велит не отходить далеко от церкви и каждый день замаливать свои грехи. Он так запудрил им мозги, что в него верил весь приход и послушно выполнял любые поручения, но были и те, кто боялся пересечь черту и перечить Леону, поэтому они трудились на благо своей семьи, которая слепо шла за преступником.       Сегодня Макс была в закрытом кремовом платье, что скрывало абсолютно любой участок тела. Правда платок она сняла, когда зашла в дом, но аккуратно убранные волосы в шишечку на голове, говорили о её сдержанности и послушание. О косметике речи вообще не шло. Оставалось только принести с собой икону и поставить рядом, чтобы её защищали от дурных сил.       Мы с Клэр переглянулись, когда нам начали протягивать руки для молитвы.       — Вы серьезно? — не выдержала я, пялясь на маму, которая уже прикрыла глаза и готовилась к молитве.       — Молитва — слово божие, — отвечает Максин. — Мы должны поблагодарить Господа за дар на нашем столе.       Клэр берёт меня за руку и слегка сжимает её, как бы говоря, чтобы я успокоилась.       Я замечаю взгляд Хани, которая с тревогой смотрит на свою подругу, но не смотря на это, берёт её за руку и протягивает другую руку мне.       Я нервно закусываю губу, чтобы не рассмеяться и беру Хани за руку.       Максин, удостоверившись в этом, тоже прикрывает глаза и все как один повторяют за ней, даже Клэр.       — Господи, спасибо, что собрал нас здесь в этом кругу. Мы столько должны тебе воздать, но пока воздаешь нам ты, даря эту пищу и кров, который поможет нам и дальше служить тебе. Мы почитаем и верим, что ты присматриваешь за нами и направляешь на истинный путь. Аминь.       — Аминь, — хором произносят все, кроме меня.       Глаза Максин открываются и она впивается в меня голубым взглядом, словно сами небеса обратили на меня свой взор. Если бы Клэр не рассказала мне, что эта девочка за столом значительно отличается от той, что была на тех фотографиях, я бы могла поверить, что она искренне несет слово божье.       — Тебе не понравилась молитва? — спрашивает Макс, настороженно продолжая наблюдать за мной.       Вилка в моих руках замирает над куском мяса, так и не пронзив его своим трезубцем.       — Я не верю в бога, — охотно отвечаю я и надеваю лукавую улыбку.       Наступает тишина, лишь столовые приборы стучат по бокам, не желая вмешиваться в эту дискуссию.       Максин не торопится что-либо говорить, она не притрагивается к еде, но внимательно изучает меня. То, как после, я кладу мясо в рот и запиваю это вином, в свою очередь возвращая ей такой же непоколебимый взгляд.       Она не кажется глупой девочкой. Симпатичная, юная, с острым подбородком, который прекрасно очерчивает скулы. Её широкие брови, что близко расположены к глазам почему-то заставляют акцентировать на этом внимание. Может быть дело в том, как она смотрит? Как ястреб на свою жертву, словно выследила добычу и теперь выжидает, когда сможет атаковать. Ей даже не надо хмуриться или злиться, чтобы дать понять, как она к тебе относится. После слов «я не верю в бога», лицо Макс вытянулось, но ни один мускул не дрогнул. Выдержка? Или непонимание, как действовать дальше?       — Но бог верит в тебя, — спустя, кажется, бесконечность, произносит Макс. Её ладони лежат на столе, локти опущены вниз, осанка идеально ровная. Лишь пульсирующая венка на шее портит прекрасный портрет прислужницы святой церкви.       — Моя дочь, — влезает мама, ведь знает, что я могу ответить намного резче. — Сама ещё не знает какую дорогу ей выбрать. Она запуталась, Макс, но хотя бы сделала правильный выбор и забрала к себе сироту.       Я замечаю, как Хани елозит на стуле, проглатывая еду, которой до этого момента она наслаждалась. Её личико темнеет, а взгляд становится слишком задумчивым.       Я бы могла оставить это и не продолжать показывать свои пороки, но не могла смотреть на ребенка, которая тут же превратилась в осиротевшую малышку.       — Это тут совершенно не при чем, — отвечаю я на что тут же получаю осуждающий взгляд от матери. — Что? Ты хочешь что-то сказать? Так, давай. Скажи, почему твоя дочь не верит во всю эту эпопею царства Господа Бога, которым пользуются, чтобы прикрыть свои спины, когда с тебя спрашивают. Разве не так, мама?       — Кристин, — угрожающе произносит она, сжимая в руке вилку до хруста.       — Ты можешь не верить в бога, — вступает Макс. — Я не говорю, что это обязательно. Я просто верю, что он не забывает ни про кого из нас.       Я чувствую, как мою ногу сжимают и понимаю, что это Клэр, которая делает вид, что очень увлечена едой. Она пытается меня успокоить и это могло бы сработать, если не продолжение.       — Ты тоже не верила в бога, — обращается к Макс Хани. Её бровки складываются домиком, а щёчки розовеют на глазах. Она с надеждой смотрит на свою подругу, которая явно была совсем другой. — Это он запудрил тебе мозги. Это отец Леон это сделал. Сказал, что ты будешь следующей его женой, что Господь выбрал тебя и ты должна послушаться. Разве не после этого ты изменилась?       — Ты… Я не менялась, — Максин слегка улыбается. Она тянется и берёт руки Хани в свои. — Я всё та же. Твоя подруга. Отец Леон поведал мне много нового, про нашу жизнь и жизнь Господа. Я не могу его подвести.       Я фыркаю и смачиваю горло остатками вина.       — Нет, — качает головой Хани. — Ты была другой. Ты не верила ему. Ты верила мне. Он нес ересь и ты это знаешь. Он хотел тебя, только потому что, ты была юна и красива. Он хотел, чтобы ты стала его.       Максин меняется в лице. Она убирает свои руки и с недоверием смотрит на подругу.       — Тебе просто нравится этот мир, мир греха и преступников. В церкви ты не чувствовала себя, как в родном месте, в нашем доме. Старшие заставили тебя поверить в иное, не в нашего посланника отца Леона. Они хотели развратить тебя.       — Да что ты несешь, Макс? — с обидой высказывает Хани. — Мы уже давно не в том месте, хватит делать вид, что ты всё ещё с ним! Хватит притворяться!       Хани бросает вилку, отодвигает стул и слишком быстро выходит из кухни. Слышится, как хлопает дверь в одну из комнат.       — Добились своего? — спрашиваю я, бросаю салфетку на тарелку и выхожу из-за стола.       — Кристин, — начинает мама, но я её тут же затыкаю, подняв руку.       — Хватит с меня вашего ужина и проповедей о боге.       Мама не сопротивляется, она лишь качает головой. Но вот Максин будто и не поняла, что только что произошло. Она снова кладёт ладони на стол, локти опущены вниз. Прямая осанка и взгляд, который должен значить хоть что-то, теперь кажется совершенно пустым и потерянным.       Я достигаю конца коридора и осторожно стучусь в комнату, где уже блестит табличка «Дом Хани».       — Это Кристин. Можно?       С кухни доносится звон посуды, но ни одного голоса. Никто не решается что-либо сказать. Наверное, нужно было забрать Клэр с собой.       — Да, — слышится за дверью.       Я открываю её и прохожу внутрь.       Вокруг необъяснимый порядок. Всё на своих местах. Ни единого мусора или носков на полу. Разве у подростков так бывает? Сколько помню себя, постоянно не могла добраться до кровати не запнувшись за огромное количество грязной одежды.       Хани стоит перед окном, которое настежь открыто. С улицы доносится лай и голоса детворы.       Я закрываю за собой дверь и совершенно не зная как себя вести, застываю по центру комнаты.       — Ты пришла, чтобы наругать меня?       — Нет, вовсе нет, — я делаю шаг вперед, но тут же вспоминаю, что это уже не только моя собственность и останавливаюсь. — Ты не должна их слушать. Никого из них.       — А кого должна? — Хани кладёт голову на подоконник, продолжая наблюдать за кем-то из окна.       — Послушай, я знаю, что тебе не легко. Всё, что было и ещё будет в миг не станет разноцветным и пушистым.       — Разноцветным и пушистым? — усмехается Хани.       — Э… ну да, — я чешу затылок и всё же заставляю себя дойти до кровати и сесть на край. — Я не… не воспитательница… точнее… не умею это всё… фух, — я кладу руки на колени и нервно сжимаю их, пытаясь справиться с чувством тотального провала. — В общем…       Хани наконец оборачивается. На её лице довольная улыбка. Она запрыгивает на широкий подоконник и подтягивает колени к груди.       — Что-то у тебя плохо получается, — хихикает она, всё ещё стараясь прикрыть половину своего лица волосами.       — Да, я… не мастер подобного… — я указываю на неё рукой, даже не подумав, что это может быть неуважительно и описываю круг в воздухе. — Слушай, я всегда надеялась только на себя. Спрашивала советы, думала, задавала вопрос и сама себе на него отвечала. Мне никто никогда не помогал. Все были так заняты собой, что я терялась среди кучи остального.       Она внимательно слушает меня, опустив подбородок на коленки и невинно хлопая глазками.       — В общем, я хочу сказать, что у тебя своё видение мира, свои принципы, своё окружение и остальные, кем бы они ни были, не могут тебе навязывать что-то.       — Как это делал отец Леон?       — Да, как это делал он. Он не имел такого права. Вы всего лишь дети, никто не должен помыкать или заставлять.       Довольно здорово, с учетом того, что мне много чего навязывали и заставляли делать.       Хани отворачивается к окну и я вижу, как её взгляд следит за кем-то на улице.       — Почему она такая?       — Кто?       — Макс, — тяжело вздыхает Хани. — Она совсем другая. Не верит в эту ересь, помогает младшим, защищает нас от Томми и Лоренса. Она всегда была на моей стороне, но точно не на стороне отца Леона.       Я молчу. Не знаю, что и ответить. Если там она могла притворяться, то почему здесь Максин просто не может снова стать собой? Той, какую её описала Хани. Она явно была добрым и честным человеком. Что же побудило её поверить в эту ересь, как говорит Хани.       — Думаешь, она уже никогда не будет прежней?       — Я не знаю.       — Он что-то с ней делал, я уверенна, — Хани спускает ноги вниз и плавно приземляется на пол. Она встаёт напротив меня, выжидающе осматривая с ног до головы, а затем, будто что-то решив для себя, кивает. — Ты выяснишь, что он сделал с Макс?       Мой рот открывается, чтобы ответить ей, но я застываю, когда понимаю суть вопроса ребенка. Она хочет, чтобы я контактировала с Максин Робс, которая до умопомрачения верит в бога?       — Ты… Но…       — Пожалуйста, Кристин, — просит Хани. Она походит к кровати, садится рядом и легко обнимает меня. — Я не хочу потерять подругу.       Я не понимаю, что мне с этим делать, но от чего-то тяну свои руки в ответ и прижимаю Хани к себе. Она такая маленькая и хрупкая. Столько всего натерпелась. Как я могу заставить её поверить, что лучшая подруга просто чокнулась — ей хорошенько промыли мозг и теперь она следует по пятам мертвого отца Леона. Так. Стоп.       Я прерываю наши многозначительные объятия и заглядываю в печальные глаза резко повзрослевшей Хани.       — Но это же она убила отца Леона. Неужели, она бы сделала это, если так свято верила в него?       Хани тушуется. На её лице застывает страх, а глаза начинают бегать из стороны в сторону.       Я вижу, как она боится, но чего? Может, я сказала что-то не то? Но разве этого не было на допросе? Разве Хани не слышала, что говорила Максин, а Максин, что говорила Хани? Нет, они обе прекрасно слышали друг друга и когда Робс призналась в своём страшном грехе — убийстве ближнего своего, Хани таращилась на неё, как на умалишенную. В её глазах, в её теле тоже присутствовал этот страх, никто и не видел, кроме… Клэр.       — Хани, — я беру её за плечи, стараясь не слишком давить. — Максин убила отца Леона?       — Д-да, — нервно отвечает она.       Я пытаюсь понять насколько это правда и Хани будто это понимает.       — Она… выстрелила в него, защищая младших, защищая меня, — словно взяв себя под контроль, сообщает малышка.       — Интересно, — я отпускаю её и встаю с кровати. Мои шаги от одной стены до другой значительно помогают сосредоточиться. — Если она верила ему и готова была стать женой самого посланника Господа, то как могла выстрелить? Неужели, это отчаяние?       Я ловлю взгляд Хани и тут же замечаю огрубевший ожог, который будет затягиваться ещё очень долго.       — Нет. Если бы она была рядом с тобой и младшими детьми, то тоже бы получила ожог, но у неё его нет, ведь так?       Хани молчит, она втягивает носом воздух и щеки внутрь, закусывая их с внутренний стороны.       — Ты что-то мне недоговариваешь, малыш.       Она мотает головой, но я совсем в это не верю.       Лёгкий стук в дверь отвлекает меня.       Голова мамы просачивается внутрь, а её обеспокоенное лицо, тут же искажает милая улыбка.       — Дорогая, Максин и Клэр уходят, — сообщает она и тут же смотрит на Хани.       Я поспешно выхожу из комнаты и застаю девушек в дверях.       Максин накидывает легкую кофту, которую носили в двадцатом веке и зацепляет платок на голове заколкой. Клэр же снимает джинсовку с вешалки.       — Макс, — начинаю я, пока она удивляются такому обращению и переглядывается с Клэр. — У нас завтра вечером состоится небольшая встреча, где я и мои друзья будем разбирать важные вопросы… м-м… нынешнего общества.       Клэр выгибает одну бровь, пока Максин просто не понимает что происходит.       Я смотрю назад и удостоверившись, что мама всё ещё говорит с Хани, стоя в проёме комнаты, надеваю свою маску — обольстительницы и просто хорошей девочки, придумываю на ходу.       — Я хотела бы тебя пригласить. Думаю, они будут рады такому яркому члену общества. Ты же ведешь ветку бога, расскажешь, как это изменило твою жизнь и как может изменить их, — мою притворную улыбку быстро распознаёт Клэр, но точно не Макс. — Да, я знаю, что за столом повела себя, как стерва. Простите.       Глаза Макс округляются ещё больше, она тянется к шее и поспешно кладёт руку по центру груди.       — Кристин, — встревает Клэр.       Я снова кошусь назад и понимаю, что мама договорила с Хани и уже ждёт, что та выйдет попрощаться с гостями.       — В общем, я хотела бы извиниться таким способом и пригласить тебя на нашу встречу. Ты согласна?       — Кристин, — опасно произносит Клэр.       — Вот, Клэр тоже будет, — смеюсь я и беру ту под руку. — Она расскажет о современном мире, где ты и Хани будете теперь жить.       — Хорошо, — с сомнением отвечает Максин.       — Отлично, я позвоню тебе, надеюсь, ты уже научилась брать трубку. Ну всё, — я выдворяю их с Клэр из дома. — Тогда до завтра. Клэр, я тебе тоже наберу, пожалуйста, не подведи меня.       Она махом распознаёт мой взгляд и критично поджимает губы, но всё же соглашается.       Я ещё раз мило улыбаюсь и закрываю дверь перед их лицами.       Мама и Хани оказываются рядом и я делаю вид, что так и нужно было.       — Девочки очень торопились, но сказали, что были рады поужинать с нами. Может быть, посмотрим фильм?       Хани пожимает плечами, но уже направляется к дивану в гостиной, а мама лишь щурится, пытаясь понять, что я задумала, но сдаётся, видно не хочет портить вечер ещё больше и движется в ту же сторону за Хани.       — Отлично.       Улыбка пропадает с моего лица, как только я остаюсь одна в коридоре.       Нужно выяснить всё самой. Хани что-то недоговаривает, а Максин, возможно, играет роль. Нужно стянуть маски и обнажить правду.