Янтарный горшочек и пустота

Преодолевая боль, Бернадетт Даниелла Кармин слезла с кровати. На ней была весьма скромная розовая ночная рубашка. Над комодом висело большое зеркало, и Бернадетт, взглянув на своё отражение, увидела, что её когда-то красивые волосы сейчас выглядят, как шерсть дохлой дворовой собаки. Когда-то её считали завидной невестой: весёлой, здоровой, умной и амбициозной — эти описания давно уже не были применимы к ней. Цепляясь за столбики кровати, столик и комод, Бернадетт добралась до скрипучей двери и открыла её. В коридоре она услышала голоса. Замерев, она вслушивалась в долетавшие до нее слова. — Бедняжка Бернадетт… — Неожиданно-то как с ней этот приступ случился. — Доктор хочет её под капельницу положить, а она отказывается, дурёха... Голоса удалились, наступила тишина. Раздражённая, Бернадетт повернула назад и с трудом дошла до кровати. Тупая ноющая боль в правом боку не прекращалась уже неделю. Не прекращалась ни на секунду. Даже во сне от неё не получалось спрятаться. Сны были ещё хуже часов бодрствования. Как только она закрывала глаза, череда смутных кошмаров обрушивалась на неё — и худшим в них были даже не ужасность и отвратительность содержания, а абсолютнейшая его бессмысленность. Свернувшись клубком под накрахмаленными белыми простынями, она задалась вопросом, следует ли ей снова поспать. Доктор приедет ещё не скоро. Едва Бернадетт закрыла глаза, как дверь тихонько скрипнула. Она повернула голову, полагая, что пришла горничная, но вместо этого увидела Харыбана де Бравара с холодным выражением лица. — Бернадетт, ты проснулась? — Да. Входи, пожалуйста. — Она натянула покрывало до подбородка и села в кровати. — Какие новости? — Лё Краша и Копчённого посадили на пятнадцать суток за драку на острове. — Ну, это не страшно. — Я как следует поговорил с ними. Они не скажут, откуда у них на самом деле взялся янтарь. — Спасибо. — Зачем было так позориться, Бернадетт? Зачем тебе было пытаться устроить такую нелепую клоунаду? — А что, мне уже поразвлекаться нельзя? В последний, может быть, год жизни? А может месяц, а? К тому же ведь никто не знает, кроме тебя и этих двух идиотов. Что они думают — мне плевать. А ты меня простишь. Это же твоя профессия — прощать. — Учительница, которая была со студентами на острове, знает. Я ей всё рассказал. Бернадетт посмотрела на Харыбана очень недовольным взором. Впрочем, длилось это всего три секунды. Почти немедленно её лицо приобрело усталый и безразличный вид, словно у неё вовсе не осталось больше сил на то, чтобы поддерживать в себе такую сложную эмоцию как недовольство. — Какая разница. Всё равно же ничего не получилось. Бернадетт выбралась из под одеяла и ступая медленными, неуверенными шагами добралась до окна. Выглянула наружу. Летнее солнце сияло. Люди работали во дворе и весело болтали. Голова кружилась. Во рту появился вкус знакомой, осточертевшей уже, гадости. «Боже, будь всё проклято! — подумала она. — Опять, опять, и опять, и никогда не перестанет». — Харыбан, всем же очевидно, что я умираю, и вопрос только в числе месяцев, недель — дней, может быть. Была жизнь и вот уходит, уходит, и я не могу удержать её. — Да, — сказал Харыбан, без тепла и без сочувствия. Просто констатировал холодный факт. — То был свет, а не будет больше света. То я здесь была, а теперь туда! Куда?» — Её накрыло холодом, намокли глаза. — Куда, Харыбан? — Не знаю, — ответил священник. — Как это ты не знаешь? — А как я могу знать? Я нацепил клоунский наряд священника, только чтобы впечатлять и развлекать людей. А знать — как ничего не знал, так по-прежнему ничего и не знаю. Ничем я не отличаюсь от других дураков, что ходят по этой земле. Иди спроси вон у Васьки-дворника, может, он тебе чего расскажет. Бернадетт вцепилась пальцами в подоконник. — Меня не будет, так что же будет? Ничего не будет. Смерть, Да, смерть. И они про это не знают, и не хотят знать и даже жалости настоящей в них нет. Они играют. Им всё равно, а они также умрут. Дурачьё. Мне раньше, а им после; и им то же будет. А они радуются. Скоты! Злоба душила её. Харыбан наблюдал за ней, не двигаясь с места у порога и ничего не говоря. — Я ненавижу людей, — прошептала она сквозь слёзы. — Всю жизнь я их боялась, волновалась, что они думают, искала их одобрения. А они — что? Животные. Играют в свою глупую животную суету и делают вид, будто это что-то серьёзное и важное. А на самом деле — все пустые. И ничего в них нет, кроме гордыни и голода. И было ей мучительно, невыносимо тяжело.

* * *

Папа Тарны работал с самого утра в сарае, стриг овец не разгибая спины. А Тарна и её мама очищали вместе овечью шерсть от репейников и других примесей, а затем разбивали, превращая её в мягкую, рыхлую массу. Из этого им предстояло делать валенки. В конце-концов Тарне это дело до смерти надоело. — Боже мой, — сказала Тарна, — эти овечки мне теперь будут всю ночь в кошмарах мерещиться! — Вот если не хочешь до конца жизни возиться с овцами, надо идти в университет, — сказала на это её мама. Эти слова безумно выбесили Тарну. Ей захотелось треснуть кулаком по столу. — Боже мой, начинается, — выдавила сквозь сжатые зубы мгновенно помрачневшая девочка. — Не поминай Господа всуе. — Я не сказала «Господи», я сказала «боже мой». — Это одно и то же. — А вот и нет! — А вот и да! Тарна бросила охапку шерсти в руках на пол и закричала: — А мне плевать на него! И на всех плевать! Я вас всех на хую вертела! Оставайтесь без дочери, зато со своими валенками блядскими! На последних словах Тарна всплеснула руками до потолка нелепым круговым движением и убежала прочь.

* * *

Денеш гулял по деревне и остановился, чтобы поболтать с мужиками. Их было пятеро, они стояли на небольшой площадке перед вышкой, за которой начинался лес. Сначала разговор шёл про то, что вышку пора снести, прежде чем она сама упадёт от старости, а потом стали говорить про то, как вчера на деревню вышло целое стадо диких кабанов и потоптало несколько огородов. Один из мужиков, тракторист Евгений, не принимал в разговоре участия, а просматривал ленту новостей на своём телефоне. — Господа! — сказал он, — А Бернадетт-то померла. — Ё-о-о-баный в рот! — Вот, зацени, — сказал он, передавая Ивану-косильщику, одетому в соломенную шляпу, свой телефон. Денеш заглянул через плечо Ивана, там был пост в ВК, в группе «Подслушано в Низком Мраково». В посте сообщалось о том, что Бернадетт Даниелла Кармин скончалась 18-го июня, а вынос её тела состоится в пятницу, в 15:00. — Бля, была бабка и нет бабки, — вслух сказал Андрей, известный в деревне дубильщик кож. — Жалко. — Чё у неё было? — Печень накрылась. — А я даже ни разу не видел её после масленицы. — Надо будет зайти. Только времени нет, бля. — У тебя никогда времени нет. Денеш посмотрел в ту сторону, где вдали стоял роскошный особняк самой богатой жительницы села. Хотя ему ни разу не довелось увидеть её вживую, она имела какое-то отношение к событиям его жизни. Дорис ему рассказала, после того, как они вернулись с острова, что воры вовсе не украли мешок с янтарём у Бернадетт. И они даже ворами не были. Оказывается, Лё Краш и Копчённый работали на Бернадетт и она сама дала им мешок с краденным янтарём, чтобы они подложили его в дом лучшей подруги Бернадетт, которую Бернадетт втайне ненавидела. Этот янтарь невозможно было сбыть, потому что он представлял из себя в основном уникальные музейные предметы, числившиеся краденными, а вот если бы его обнаружили в чьём-то доме, то у полиции к владельцу дома сразу бы появилось много вопросов. Лё Краш и Копчённый должны были подложить янтарь подруге в дом, она жила в селе Эйва-Руак, а потом местный участковый Павел Борисыч, купленный Бернадетт, должен был обнаружить его, начать расследование и опозорить имя женщины. План был сложный, тщательно продуманный, включал даже такой шаг, как двухнедельное вымачивание янтаря в озёрном иле, чтобы сбить с него всякий запах дома Бернадетт, где он провёл предыдущие годы, но весь этот план в итоге провалился из-за того, что Лё Краша и Копчённого подслушала Юля. И мало того, что план коварной выдумщицы Бернадетт провалился, так теперь она ещё и умерла. Денешу стало грустно, но разумеется, он не собирался идти на похороны старушки. Кто он был ей такой, чтобы там появляться? Однако судьба решила иначе, потому что на следующий день Денеш столкнулся у калитки перед своим домом с Харыбаном де Браваром. — Привет, ты Денеш, кажется, правильно? — спросил священник. Он был весь при своём наряде, чёрная ряса и крест. Совсем не такой, каким Денеш видел его на острове: тогда на мужчине были свитер и джинсы и ещё он носил сумку с оружием. — Ага. А вы Харыбан? — отозвался Денеш. — Пожалуйста, обращайся ко мне на ты. Как там твой брат? — Уже выписали. Вторую неделю дома. Перелом был не такой уж страшный. Хотя купаться и нырять ему пока ещё нельзя. — А-а, это хорошо. А у меня дело есть к тебе. — Какое? — Денеш был удивлён, так как совершенно не представлял, что могло бы от него понадобиться этому человеку. Но вместо того, чтобы прямо сказать, что у него за дело, Харыбан де Бравар принял таинственный вид и предложил прогуляться по деревне. Они долго гуляли и болтали о случившимся на острове, пока не дошли до особняка Бернадетт. Во дворе стояли крутая чёрная газель и шесть мужиков, нанятых чтобы вынести гроб. Во дворе ходили и какие-то другие люди. Камилла Арбайдова была подругой детства Бернадетт и веселье от того, что эта чмошница скопытилась, окрылило её. На всех порах она мчалась на торжество. Она пролетела мимо Денеша и Харыбана, поздоровалась и скрылась за дверями дома. Харыбан рассказал Денешу, кто эта женщина, и что это именно её Бернадетт пыталась подставить, подложив в её дом мешок с янтарём. — Зайдёшь? У меня тут работа есть. А потом я тебе расскажу, что у меня за дело, — попросил Харыбан. — А это не долго? — Нет, совсем не долго! — Ну ладно, — пожал плечами Денеш и они зашли в дом. Внизу, в прихожей прислонена к стене прозрачная крышка гроба, хрустальная, с игривыми прожилками розового кварца. Две женщины в чёрном переодевались в маленькой комнате, которую было видно из прихожей. «Одна, дочь Бернадетт, другая — хрен знает кто. — Объяснил Харыбан». Какой-то пожилой мужчина спускался сверху и, с верхней ступени увидав входивших Денеша и Харыбана, остановился и подмигнул им, как бы говоря: «Экую хуйню учудила Берни: то ли дело мы с вами». Денеш вошёл в комнату покойницы, как всегда это бывает, с недоумением о том, что ему там делать. Одно он знал, что печальная морда в этих случаях никогда не мешает. Насчет того, нужно ли при этом плакать, он не совсем был уверен и потому выбрал среднее: войдя в комнату, он скорчил мрачную харю и немножко шмыгнул носом. Вместе с тем он оглядывал комнату. Два разпиздяя, один школьник, наверное, внук, с серьёзными рожами, выходили из комнаты. Старушка в не по погоде тёплом пальто стояла неподвижно. И дама с большой грудью что-то ей говорила шёпотом. Харыбан, встав у гроба, тут же стал читать какую-то чушь громко и с выражением. Денеш, когда приблизился, почувствовал лёгкий запах разлагающегося трупа. Денеш поморщился и стал разглядывать мёртвую старушку. Покойница лежала, как всегда лежат мертвецы, особенно тяжело, по-мертвецки, утонувши окоченевшими членами в подстилке гроба, с навсегда согнувшеюся головой на подушке, и выставляла, как всегда выставляют мертвецы, свой жёлтый восковой лоб. Лицо было какое-то по-особому значительное. На лице было выражение того, что то, что нужно было сделать, сделано, и сделано правильно. Кроме того, в этом выражении был ещё упрёк или напоминание живым. Напоминание это показалось Денешу неуместным или, по крайней мере, никак его не касающимся. Ему стало неприятно тут стоять. Денеш перекрестился и, как ему показалось, слишком поспешно, несообразно с приличиями, повернулся и пошёл к двери. Двадцать минут он прождал Харыбана внизу, в прихожей. Наконец священник закончил чтение и спустился к нему. И опять вместо того, чтобы прямо сказать, чего ему от Денеша надо, Харыбан предложил прогуляться по дому и осмотреть внутреннее убранство. Они прошли по коридору, увешанному картинами. Заглянули в большой зал, где стоял длинный стол. Посмотрели спальню. Затем они вошли в рабочий кабинет, место, где покойница проводила большую часть своего дня, до того как заболела. Весь кабинет до такой степени был забит вещами, что Денеш удивился, как Бернадетт ухитрялась в нём работать. Здесь едва оставалось свободное место, чтобы ходить. Каждая стена была занавешена картинами, а под ними стояли полсотни статуй, больших и малых; кабинет был похож на музей. Столов стояло четыре штуки, а кресел — пять. На столах видимо-невидимо ярких безделушек: подсвечники, шкатулки, печатная машинка, три графина. Куда ни кинешь взгляд — везде вещи, вещи… — Да, как говорится, никого ещё не видели уходящим из этого мира с тюком добра на голове, — проговорил Харыбан. — Ага, — хмыкнул Денеш с безразличием. — Он жила так, словно боялась пустоты. И изо всех сил пыталась заполнить её вещами и деньгами. Почему мы накапливаем такое множество вещей? Просто для того, чтобы ощущать себя наполненными? — Не знаю, — пожал плечами Денеш. — Я ничего не накапливаю. У меня в комнате одна кровать, чтобы спать и тумбочка, чтобы на неё телефон положить. — Ты думаешь, что сильно отличаешься от Бернадетт? — Конечно, я отличаюсь! — возмутился Денеш. — Мне нет никакого дела до денег. Я человек искусства, а не бизнесмен. Я ищу интересных переживаний, а не скучных мёртвых предметов. Я люблю природу, путешествия и красивых женщин — и это всё, что мне нужно. Вот, чего я накапливаю — мгновения путешествий, счастливых событий и общения с женщинами, а не какой-то там хлам. — Жадность не имеет отношения к деньгам как таковым; предметом жадности является всё, чем человек наполняет себя, — проговорил Харыбан. — Но мы не можем уничтожить внутреннюю пустоту; она лежит в самой основе человека. Можно заполнить её вещами, но рано или поздно мы столкнёмся с ней. И лучше столкнуться с ней пораньше. Смерть откроет её, но тогда будет слишком поздно — ничего уже нельзя будет сделать. Смерть непременно откроет её. Все накопления будут бесполезны. Смерть заставит с полной ясностью осознать, что наши руки пусты. — Я с вами согласился прогуляться не ради красивых проповедей, — сердито сказал Денеш. — Что у вас за дело ко мне? Говорите уже. Харыбан печально вздохнул. Они вышли из дома Бернадетт на улицу. Там священник наконец рассказал, в чём дело. — Это по поводу твоей подруги Тарны. Вы ведь хорошо знакомы? — Ну-у, мы знакомы. — Ты знаешь, что она сбежала из дома и собирается жить отшельницей в лесу?