Янтарный горшочек и пустота

Они шли по пыльной, жёлтой грунтовке мимо целого ряда припаркованных вдоль забора машин гостей, что приехали на похороны. — Да, знаю, — сказал Денеш. — Она ко мне заходила попросить спичек. Но я вам не скажу, где она. Потому что я всё равно не понял, куда наша взбалмошная Тарна собралась. Да и она едва ли сама это знала, когда мы с ней разговаривали. — И всё же я хочу Тарну найти. — Зачем? — Не для того, чтобы отговорить. Я просто хочу убедиться, что она понимает, что делает. Видишь ли, я встречал много мужчин-отшельников. Но ни разу не встречал женщин. Одинокая жизнь в лесу требует большого физического труда и напряжения. Мне сложно представить, что девочка, да ещё и пятнадцатилетняя, будет в состоянии осилить такой образ жизни. — Я не сомневаюсь в Тарне, — Денеш улыбнулся. — Уверен, она в своём лесу будет процветать и наслаждаться жизнью получше нас, цивилизованных неженок. Харыбан и Денеш дошли до крутой ярко-красной, с огоньками пламени на задних дверях, машины священника. Харыбан принялся снимать с себя рясу. — Вот говорят часто: «человек — создание социальное», — сказал Харыбан. — А по-моему, это совершенно ошибочное утверждение. Правильно сказать только, что женщина — создание социальное. Мужчина — создание крайне свободолюбивое. И если бы ему не была нужна связь с женщиной, то каждый заперся бы в своей избушке в глуши, как пить дать. Сидел бы там с ружьём у окна и прогонял бы любого, кто посмеет приблизиться и потревожить его покой: «а ну пошли нахуй, не подходите к моей избушке!». — Да, — ответил Денеш с тоном, будто он никогда в этом не сомневался. — Я думаю, Тарна вполне может выдержать физические требования отшельнической жизни. В конце концов, у нас не Магаданская область. В здешних лесах климат лёгкий. Но вот как девочка психологически справится с одинокой жизнью — этот вопрос меня волнует. — Я попробую помочь вам её найти, — сказал Денеш. — Но это будет невероятным везением, если нам удастся. Они сели в машину и отправились в местность, где по расчётам Денеша скрылась Тарна. Она ушла пешком, а значит решила поселиться в окрестностях озера или, как минимум, рядом с ним. На севером конце озера они спросили рыбака, живущего с семьёй в одиноком домике с ярко-красной жестяной крышей и зелёными, обшитыми досками, стенами. Рыбак видел Тарну; она шла по большой дороге в сторону деревни Коноплянки. Коноплянка находилась в глубине лесов, в двенадцати километрах от озера. Это было совсем крохотная и захолустная деревушка, ещё меньше Низкого Мраково, но здесь был продуктовый магазин. У продавщицы Денеш и Харыбан выяснили, что Тарна появлялась в магазине, но с какой стороны она пришла и куда ушла после, продавщица не видела. Денеш рассудил, что Тарне где-то нужно будет брать воду, а значит она обязательно должна поселиться рядом с источником, родником или ручьём. Они с Харыбаном стали расспрашивать местных, которые становились очень словоохотливы и дружелюбны, когда узнавали, что Харыбан священник. Им явно предстояло изучение труднопроходимой местности. Денеш и Харыбан вернулись к машине и Харыбан открыл багажник, чтобы достать две пары резиновых сапог. Помимо сапог в багажнике стояла ещё и сумка, полная оружия. — Одна из моих бывших была агентом секретной службы США. Это она меня научила стрелять и привила любовь к оружию. Хотя мы уже пять лет как расстались, я всё ещё везде вожу пушечки с собой в багажнике, в память о тех весёлых деньках с моей Эви, — рассказал Харыбан. — Романтишно, — хмыкнул Денеш. Получив представление об окружающей местности, они вышли из деревни пешком и поднялись на высокий холм. Оттуда увидели речушку Пажмянку, о которой рассказали местные. Спуск с холма, сначала пологий, становился всё круче и круче. С трудом они продрались через заросли и прямо в обуви ступили в воду. Реку Пажмянку, и рекой-то назвать было трудно, — просто ручей в лучшем случае. Долина этого ручья — узкая расщелина среди холмов. Русло Пажмянки было сплошь завалено буреломом и огромными глыбами камней. Вода потихоньку текла, огибала камни, сочилась под мхом, местами образовывала настоящие водопады и пенилась, и бурлила там, где скопилось много бурелома. Харыбан и Денеш шли вниз по течению, что было довольно рискованно. Ноги скользили, срывая мох и оголяя камни. Приходилось держаться за деревья и острые выступы камней. Вся обстановка вокруг имела какой-то фантастический, первобытный характер, свойственный только девственной природе, мало тронутой рукой человека. Всё это совсем не походило на уютные травяные луга и рощицы на острове, где Денеш недавно изучал травоведение. От свежести и агрессивных ароматов дикого хвойного леса кружилась голова. Через полчаса пути они вышли к мелководной заводи с топкими и болотистыми берегами. Ель и пихта уступили место тощей и корявой лиственнице с засохшими рыжими вершинами, имевшими какой-то слегка тоскливый вид. Здесь-то они и услышали знакомый лай Штукатурки. — Наугад ткнули, а попали! — обрадовался Харыбан. — Она вполне могла уйти вверх по течению, а не вниз. Кое-как выбравшись на берег и отряхнувшись, Денеш и Харыбан направились на лай, но Штукатурка уже сама бежала им на встречу и встретила знакомых людей радостным визгом. Скоро они увидели и встревоженное личико Тарны, выглянувшее из спрятанной между двумя пихтами палатки-полушалаша. — Привет, Тарна! — завопил Денеш и радостно замахал руками. — Да вашу же мать! — недовольно отозвалась девочка. Тарна предложила пройти в её временное жилище. Денеш и Харыбан вошли, вернее, вползли на руках и коленях под намокшие от дождя полотнища, сшитые из тёмно-бежевого полотна и натянутые на поставленные кое-как доски и палки. Посередине палатки горел огонь. Дым не успевал выходить в отверстие, специально для этого оставленное вверху; клубился, попадал в глаза и поэтому сразу принудил Денеша и Харыбана опуститься на землю, где его было меньше. В котле, подвешенном над костром на сучковатой палке, варилась жидкая кашица с рыбой. — Что это? — спросил Денеш. — Варево из корневищ камыша, сосновой заболони и кедровых орешков. А ещё тут четыре карася, — похвасталась Тарна. — Ничего себе — блюдо! — поразился Денеш. — Дашь попробовать? — Конечно. Я на пятерых наварила. Хотя гостей вовсе и не ждала. На вкус каша напоминала картон с примесью горечи и рыбьего запаха. Не самая роскошная еда на свете, но вполне съедобная. После каши они стали пить чай из трав и листьев малины. Весь разговор шёл о том, как здесь живётся и чем приходиться заниматься каждый день. Тарна рассказывала охотливо и в конце заявила, что счастлива, как никогда в жизни. После чая из они вышли из надымленного внутреннего пространства шалаша и сели на бревне рядом. Тарна показала Денешу свою загорелую, но чистую руку. — Посмотри, — сказала она. — Каждая клеточка этого тела создана для жизни под открытым небом. Для того, чтобы бродить по лесам, горам и берегам. Скромно собирать всё, что пошлёт природа и не требовать большего. Миллионы лет мы так жили. Даже в учебнике написано, что человек как вид существует два с половиной миллиона лет; а сколько лет существует вся цивилизация с городами, толпами незнакомых людей и наёмной работой? Жалкие пять тысяч лет! Это же одна пятисотая часть от общего времени существования человечества! Мы созданы для охоты и собирательства, а не для того, чтобы сидеть за партой и учиться, как перебирать поганые бумажки в офисе. Каждый человек создан для бродячей жизни. Что случилось, почему мы сошли с ума? Почему мы не можем все жить так, как нам предназначено природой? — Наверное, потому что человек ленивая скотина, — предположил Денеш. — И всегда выберет вместо правильного и здорового что-то лёгкое и вредное. Так мы все и оказались заперты в городах. — В жизни в городе нет ничего лёгкого, — возразила Тарна. — Как может быть что-то лёгкое в том, чтобы идти против своей природы? В городе вы вынуждены постоянно работать, постоянно заниматься нелюбимым и даже ненавистным делом, чтобы просто выжить. Я в лесу не работаю. Я наслаждаюсь каждым действием, каждым шагом, каждым своим маленьким занятием. Всё, что я здесь делаю — не работа. Всё — игра, потому что я люблю, то что я делаю. Я бы ловила рыбу и собирала хворост всю жизнь просто ради самого дела, даже если бы мне это не нужно было бы для выживания. Я в тишине и сама себе хозяйка. Что может быть прекраснее? Тарна нахмурилась, а потом с вызовом прошептала под нос: — Если вы пришли звать меня назад, то я никогда и никуда не вернусь. Я никогда не променяю свободную жизнь на то, чтобы прислуживать каким-то начальникам или заискивать одобрения у учителей в университетах. Ещё когда я была в школе, я не понимала, с чего эти учителя взяли, что имеют какое-то право меня оценивать и что я должна чувствовать вину, когда получаю двойку и радоваться, когда получаю пятёрку? Какая наглость! Я не давала на это дерьмо никакого соглашения! Меня никто не спрашивал, хочу ли я ходить в школу, меня просто взяли и засунули туда, словно тупую овцу. Мне нужно было послать этих негодяев куда подальше, ещё когда я была маленькой. — Тарна подняла из под ног шишку и со злостью забросила в кусты. — К сожалению, когда я была маленькой, я не знала, что имею на это право. Теперь я знаю. И никогда больше не позволю никому указывать мне, что мне делать. И никогда больше не стану участвовать в соглашениях, на которые не подписывалась. — Я могу только тебе позавидовать, — Денеш развёл руками. — Хотя, честно говоря, я никогда не обращал на эту сторону жизни пристального внимания. Я не могу даже сказать, что просто принимал устройство мира таким, какое оно есть. Я никогда даже не задумывался о таких вещах. В детстве я читал книжки, а когда стал постарше — полюбил сиськи. У меня не было времени на мысли про бунт против системы. Немногословный до этого Харыбан де Бравар вдруг запел грустно-весёлую песенку на английском. Oh! isn't it a pity, such a pretty girl as I Should be sent to the factory to pine away and die? Oh! I cannot be a slave, I will not be a slave, For I'm so fond of liberty, That I cannot be a slave. Поняв, что ни Денеш, ни Тарна английского не знают, он перевёл слова: О! Это ль не печально, что такая милая девушка, как я, Должна быть послана на завод, чтобы зачахнуть и умереть? О! Я не могу быть рабыней, я не буду рабыней, Потому что я так влюблена в свободу, Что не могу быть рабыней. — Старая народная песня, — пояснил Харыбан. Тарна развеселилась. Она толкнула священника в плечо и сказала: — Не понимаю тебя, Харыбан! Разве церковь не учит трудолюбию, смирению и тому, чтобы нести свой крест? — Я не представляю церковь, — засмеялся Харыбан. — Я представляю учение Иисуса Христа, а это бесконечно разные вещи. Посмотрев в небо и придав своему лицу философское выражение, Харыбан проговорил с возвышенными интонациями: — Древние греки презирали труд: одним лишь рабам было позволено трудиться, греки видели в труде деградацию человека. Цицерон говорил: «недостойны свободного человека и презренны заработки всех наёмных работников, чей покупается труд, а не искусство; ведь в этих занятиях самая плата есть вознаграждение за рабское состояние». Да что там греки, все народы, что вели образ жизни охотников-собирателей, от чукчей до перуанских индейцев, испытывали отвращение к образу жизни белого человека, когда впервые сталкивались с ним. А Иисус Христос учил нас жить подобно полевым цветам, которые не пашут, не сеют и не жнут, а всё равно Бог одевает их в такие роскошные одежды, какие и всяким богатым царям Соломонам не снились. — А мама с папой меня всё время учили быть полезной, — мрачно проговорила Тарна. — Не лениться, трудиться и без конца приносить пользу. Даже от кота Васьки этого не требовали, и он жил с нами просто потому, что мы его любили. А родной дочери, значит, жить не положено, если она не полезная. — В твоих маме и папе, так же как и в каждом мирском человеке, горит огонь жадности и алчности. Они хотят превратить тебя в предмет потребления. Будь товаром, будь нужным всем предметом, чтобы из твоего существования можно было извлечь как можно больше выгоды; вот девиз мирского человека по отношению к своему ребёнку. Воюйте — это полезно. Держите людей в рабстве, эксплуатируйте их — это чрезвычайно выгодно. Мирское общество, во всех странах, сегодня и две тысячи лет назад, везде и всегда, служит дьяволу, жадности, амбициям, ненасытному голоду. А религия, которая служит такому обществу, мирно интегрирована в него, поддерживает его, такая религия — лжива и так же служит Сатане. Истинно религиозный человек разрушает общество, желает сжечь дотла все его устои и нормы и вернуть человеческих существ к истине. — Зачем же ты тогда работаешь в церкви, если ты против неё? — удивилась Тарна. — Я не против церкви, я пришёл в неё, чтобы хотя бы раз в сто лет в ней был человек, который искренне служит Богу, а не человеческой глупости, — объяснил Харыбан. — Просто прочитай Библию и посмотри, как абсурден мир. Иисус учит «не клянись и не давай присяги». Важнейшая заповедь! А люди два тысячелетия клянутся и дают присягу на Библии, на книге, в которой прямо сказано, никогда не клясться, потому что человеку даже волос на его голове не принадлежит. Всё в нас принадлежит Богу, как же мы можем клясться? Иисус призывал сносить каменные храмы, выгонял из них менял и торговцев, а люди два тысячелетия строят в честь него храмы из камня и торгуют в них. Иисус учил не работать, не накапливать и не заботиться о завтрашнем дне, а люди два тысячелетия объявляют трудолюбие христианской добродетелью. Это ли не театр абсурда? — Ух, Христос, похоже, топовый чувак! — Денеш засмеялся. — Послушать твои слова, так он был первым хиппи в истории. — Так и есть, — Харыбан улыбнулся. — Но мне не нравится его заповедь про «не смотри на женщину с вожделением», — заявил Денеш. — Это крайне нездоровая идея. С точки зрения науки и банального здравого смысла: человечество же вымрет с таким подходом! Наверное, Иисус был не в курсе, но даже цветение его любимых полевых цветов, по сути является сексуальным актом! Цветы цветут для того, чтобы привлечь насекомых-опылителей и те помогли бы им перенести пыльцу из тычинок в пестики. Каковы бесстыдники, а! — Христос никогда не говорил «не трахайтесь!» — Харыбан усмехнулся. — Хотя ему действительно принадлежит слова «не смотри на женщину с вожделением», их невозможно интерпретировать как порицание секса, потому что в других местах Нового завета он явно одобряет и защищает сожительство с женой. Если бы Христос хотел сказать «не трахайтесь!», он бы прямо так и заявил. Такими же прямыми и простейшими словами как «не убивай!», «не кради!». Но он так не сказал. Почему он, по твоему, сделал упор именно на «смотрение с вожделением»? — Не знаю, — Денеш задумался. — Мне нужен словарь, чтобы уточнить значение слова «вожделение». — Тебе нужно обратить больше внимания на слово «смотрение». Почему упор сделан именно на акте смотрения? Денеш надолго замолчал, вдумываясь в вопрос. Наконец, его осенило: — Смотрением с вожделением ты превращаешь женщину в сексуальный объект. И если женщина для тебя объект желания, предмет потребления, то она больше не душа, не равное тебе человеческое создание. Сделать кого-то объектом желания прямо противоположно любви. А любовь к людям, вроде как, самая главная заповедь Христа, от которой и строится всё его учение. Смотреть на кого-то как на объект желания — унизительно и разрушительно для того, на кого ты так смотришь. Любовь не разрушает и не стремится к обладанию. Любовь просто радуется твоему существованию и скромно предлагает свою заботу. — В точку. Я тоже считаю, что это единственный возможный способ понять эти слова. В древние времена, когда жил Христос, женщина зачастую считалась просто вещью, трофеем для мужчины. К счастью, сейчас это исчезло. Но именно против этого выступал Христос. Вовсе не против секса. Нет у него нигде заповеди «не трахайся!». Есть моменты, где он говорит, передаю упрощённо, «не трахайся с кем попало» и «не засматривайся на чужую жену, а довольствуйся всю жизнь той женой, которую встретил в юности; прилепись к ней и станьте с ней, как одно». Денеш немедленно подумал про Дорис. И про то, что если они поженятся, то ему никогда не нужно будет засматриваться на кого-то ещё, потому что Дорис самая потрясающая и волшебная из всех женщин на планете. — А, ну это просто, — сказал Денеш. Солнце скрылось за деревьями, небо порозовело, а значит близился закат. Это было плохо. Денешу и Харыбану нужно было успеть выйти к деревне до темноты. У Тарны в шалаше заночевать им бы места не хватило. Пора было прощаться. — Ты и зимой собираешься здесь остаться? — спросил Денеш у Тарны. — Остаться собираюсь, но не здесь. К зиме я мигрирую куда-нибудь подальше, чтоб меня не так легко было найти и возведу там зимнее убежище понадёжнее. Денеш помолчал. Штукатурка прибежала из леса с мокрыми лапами и легла им под ноги. — Тарна, я согласен, что человек создан для бродячей жизни под открытым небом, — сказал Денеш. — Но проблема в том, что человек не создан для того, чтобы бродить в одиночестве. Человек создан для того, чтобы бродить под открытым небом вместе со своей семьёй, вместе со своей небольшой группой, своим племенем. — Ага, — усмехнулась Тарна. — Я свою семью сюда точно не затащу. И племени здесь я тоже не соберу. Моё племя — я и Штукатурка. Харыбан погладил собаку и сказал: — Мне кажется, в современном мире всякая возможность правильной жизни, той на которую запрограммировано наше тело, всякая возможность такой жизни уничтожена. Ты можешь найти в лесу местечко для себя, но никогда не сможешь быть в таком местечке вместе с семьёй. А если ты выберешь оставаться рядом с людьми, тебе придётся терпеть больную технологичную среду современности, весь извращённый и ненормальный образ жизни современного человека. В обоих случаях — проигрыш. Жизнь в городе, в отрыве от природы, — плоха, но одиночество отшельника тоже против природы. Как же нам быть? — Не знаю, — Тарна пожала плечами. — Я для себя уже решила, как мне быть. — Но это не однозначно правильное решение. — Плевать. Для меня только оно правильное. Харыбан и Денеш попрощались с девочкой. Напоследок Тарна окликнула Денеша, негромко и с улыбкой она спросила: — Может снова соберёмся такой компанией, как на острове, и станем племенем: ты, Густав, Юля и профессор Ноябрёва, а? Денеш задумался. — Я спрошу у Дорис. Если ей эта затея понравится, то может быть мы к тебе и присоединимся в бунте, хотя бы мы двое, — отозвался он. Тон его был лишь наполовину шутливым. В конце концов, какая разница, где быть с Дорис, в лесу, в деревне, в городе, да хоть в пустыне? Главное — быть с ней.