Глава 51
3 июня 2026 г., 22:58
29 августа 2013
Была бы возможность прямо сейчас сдохнуть — я бы сделала это с удовольствием. Просто уснуть и не просыпаться.
Сегодня произошло худшее. Самое мерзкое, что вообще могло случиться.
Я чувствую себя… никак. Пустота. Серая, холодная. Мне дико жалко себя, но я даже не могу выдавить ни одной слезы. Я хочу к нему. Мне страшно до тошноты, а сердце колотится где-то в горле, но я не знаю, как себя успокоить.
Это больно. Боже, как же это больно физически. Раньше я падала, расшибала колени в кровь, но всегда стойко поднималась, вытирала грязь и шла дальше.
А сегодня — всё. Меня больше нет. Юра меня Меня просто стерли.
Нельзя дышать, нельзя жить дальше, когда ты до самого дна разочарован в человеке, который был твоим миром. Мы ведь верили друг другу. Доверяли всё, до самой последней капли. У нас была одна вселенная на двоих… и он её уничтожил. Цинично, молча, своими руками. Я до сих пор чувствую его руки
У меня в голове не укладывается, что Юра мог так со мной поступить. Со мной. Именно со мной. За что?
Мне невыносимо больно об этом писать. Я до сих пор Ручка рвет бумагу. Я не знаю… господи, я не знаю, как об этом г-г-говорить…
Я Н Е Н А В И Ж У Е Г О!
Н Е Н А В И Ж У!
Я Л Ю Б Л Ю С Т Р А Ш Н О
Н Е Н А В И Ж У!
Я Н Е Н А В И Ж У Е Г О!!!
НЕНАВИЖУНЕНАВИЖУНЕНАВИЖУ
Я Н Е Н А В И Ж У Е Г О Н Е Н А В И Ж У!
Н Е Н А В И Ж У!
Я Н Е Н А В И Ж У Е Г О Н Е Н А В И Ж У!
Н Е Н А В И Ж У!
Я Н Е Н А В И Ж У Е Г О Н Е Н А В И Ж У!
Я Н Е. . . .
****
Юлия Маяковская: Юра на какое-то время просто исчез. Его не было на базе, он не отвечал на звонки, не появлялся ни на улице, ни на наших привычных сборищах. Глухо. Знаете, я поначалу даже надеялась. Честно. Я думала: ну, может, у них с Айей всё наладилось? Может, всё наконец-то встало на свои места, и он выбрал её? Вьют гнездо, строят семью! (смеётся, но как-то безумно) Я бы приняла это. Вздохнула бы с облегчением, поплакала и пошла дальше. Было бы больно, но это была бы честная, открытая боль. Но настоящая боль случилась потом… Телефон Юры молчал и вечно был вне зоны, на сообщения — глухо, как в танке. Я бы всё поняла: ну, засел человек дома, сочиняет что-то новое, ушёл в творческий запой… Я бы только порадовалась за него. Но интуиция шептала: нет, Юля, это другое. Люди начали искать его через меня. А я? Что я могла им сказать? Айя просто посылала всех к чёрту без объяснений, а я вежливо мямлила в трубку, что не в курсе. Я до смерти боялась, что на фоне всех этих встрясок Юра снова ушёл в себя. Я всегда этого боялась. Да, я понимаю: ему нужно пространство, личный мирок, тишина… Это нормально — не сидеть сутками в сети. Но не так же! За неделю я пару раз не выдержала, набрала Айе. Один вопрос: «Что случилось?». В ответ — либо короткие гудки, либо матерный маршрут в известном направлении. Вдовин засел за новые оркестровки, горел идеями. Он как-то выходил на связь с Юрой, чтобы обсудить композиции… Меня он уверял, что всё нормально, работа идёт, но сам Юра не появлялся. Мой мозг рисовал картины одну страшнее другой: депрессия, глухой запой, обет молчания… Чёрт его знает. Смешно, правда? Я так сильно за него боялась. Терпение лопнуло. Мне хотелось уже наорать на него при встрече: за то, что трубки не берёт, за то, что уехал и не предупредил. В итоге я просто прыгнула в такси и поехала к нему на дачу. Если его нет дома уже который день (или Айя мне что-то недоговаривает), вероятно, он там. Или что-то случилось с его отцом, и Юра засел на стрессе за городом. Чёрт, да я бы всё поняла! Когда такси высадило меня у забора, я позвонила в ворота. Сначала было тихо. Но потом послышались шаги — медленные, нерасторопные… И я сразу поняла: это он. Юра открыл калитку. Увидев меня на пороге, он вдруг мягко, по-доброму улыбнулся, хотя в глазах промелькнуло явное недоумение. — Привет! А ты как здесь… — начал он. Но у меня уже сорвало предохранители. Увидев его живым и невредимым, я просто выдохнула всё накопившееся за неделю напряжение и сорвалась, не давая ему договорить. — Ты какого чёрта трубку не берёшь?! — я почти влетела во двор, отталкивая калитку. — Пропал! Я неделю тебя ищу, думала, случилось что-то, или… Юра не дослушал. Он просто шагнул навстречу и обнял меня — крепко, надёжно, мягко поглаживая по спине. По тому, как он уткнулся мне в макушку, я чувствовала, что он улыбается. Это был его излюбленный приём: когда мой эмоциональный порыв становился слишком бурным, он «выключал» меня этими объятиями. Я ещё что-то возмущённо выдохнула: «Юра!», попыталась дёрнуться для приличия, но это было бессмысленно. Вырываться из его тепла не хотелось, да и злиться рядом с ним долго не получалось. Он отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо. Медленно, бережно заправил за затылок непослушную прядь моих волос и спросил абсолютно спокойно, с той самой мягкой, созерцательной усмешкой: — Ну, и что у нас такого случилось?.. — Прости, я тебя потеряла… Думала, что… — я осеклась, так и не решившись вывалить на него все свои кошмарные сценарии. — Дурёха моя… — Юра только покачал головой и улыбнулся. — И давно ты здесь стоишь? Прости, у меня «сигнализация» вовремя не сработала. Я не выдержала и рассмеялась. После его шутки всё моё напряжение окончательно рассыпалось. И тут, словно спохватившись, из глубины двора с оглушительным лаем вылетела Клякса. Она принялась неистово носиться вокруг моих ног, виляя хвостом так сильно, что, казалось, он вот-вот отвалится. — Привет, привет, моя хорошая! Ой, как ты меня встречаешь! — я со смехом подхватила её на руки. Клякса тут же принялась усердно облизывать моё лицо. Я морщилась, уворачивалась, но всё равно хохотала на весь двор. Собака буквально выпрыгивала из рук от восторга. — Ну вот, сигнализация заработала, — Юра стоял рядом, наблюдая за этим хаосом с самым довольным видом. Мне казалось, если я её сейчас отпущу, она будет кружить вокруг нас до самого вечера. Юра, судя по всему, до моего приезда наводил порядок в саду или разбирал какие-то вещи, но теперь послушно вёл меня в дом, то и дело оглядываясь со своей неизменной улыбкой. А я всё-таки спросила, едва мы переступили порог: — Так что ты здесь делаешь, Юр? — я посмотрела на него в упор. Он ответил таким взглядом и усмешкой, будто это было абсолютно неважно, или я сама давно должна была догадаться: — Отпуск… Мы зашли в дом. Внутри было прохладно, пахло крепким чёрным чаем и тем самым Юриным табаком. Меня окончательно отпустило. Я знала его слишком хорошо. Юра просто не умел по-другому: когда мир вокруг начинал звучать фальшиво или слишком громко, он выключал звук. Наверное, после того гнилого спектакля, который Айя устроила на базе, ему потребовалось скрыться. Спрятаться от её криков, от метания между нами, от тяжёлых взглядов. Здесь он не был рок-музыкантом с бесконечными гастролями или запутавшимся мужчиной. Он оставался человеком, который разбирает старый хлам на чердаке, чтобы хоть как-то навести порядок в собственной голове. — Значит, отпуск? — я тихо повторила, оглядывая комнату. На столе стояла пустая чашка из-под чая, на диване лежала брошенная книга. — И как успехи? Удалось… отдохнуть? Юра обернулся. Он смотрел на меня так, будто я только что вслух прочитала его мысли. Усмешка стала мягче, а во взгляде появилось что-то беззащитное, что он позволял видеть только мне. — До этой минуты — не очень, — признался он, подходя ближе. — Какой-то у тебя пенсионный отпуск, Юр! Не рановато собрался? — я рассмеялась, делая вид, будто не верю ни единому его слову. — Ну, как-то грустно стало, — он пожал плечами, и в голосе проскользнула настоящая, глубокая усталость. — А здесь никто не мешает. Посидел однажды, ребят вспомнил, молодость… Ну и уехал. Айе плевать, она бы сюда всё равно не поехала. Он говорил об этом поразительно обыденно: загрустить, сорваться, исчезнуть. Раз плюнуть. — Понятно, — я вздохнула, невольно улыбаясь. А Юра уже продолжал, и голос его заметно повеселел: — А я тут с ненужными вещами разбирался, на чердак лазил. Машину мыл… Даже траву косил! Я едва сдерживала смех. Слишком хорошо знала, насколько медленным он может быть. Юра и бытовые дела — это бесконечная история. Покурит, попьёт чаю, посидит-подумает, потом вдруг гитару в руки возьмёт… Немудрено, что он развёз это на целую неделю. Ему было одиноко, но очень хорошо. — А ещё мы с Кляксой гуляем. Утром бродим по сосне, а под вечер она несётся на пляж к реке. Там иногда дети играют, так она с ними вовсю резвится… — Юра посмеивался, продолжая свой отчёт. — Я, прикинь, на чердаке ещё стопку винила нашёл. Вообще про них забыл! Тут Клякса, которой явно надоели наши разговоры, притащила в зубах поводок и уселась прямо перед Юрой. От нетерпения она один раз коротко гавкнула, заставив меня снова улыбнуться, и замерла, выжидая, пока хозяин обратит на неё внимание. — Ой, Клякса, что, уже пора? — спросил он. Собака в ответ не просто залаяла — она буквально завыла, задрав морду к потолку. — Всё, всё, поняли тебя, идём! — Юра попытался пристегнуть поводок, но Клякса так восторженно нарезала круги, что попасть в карабин было задачей не из лёгких. — Зараза маленькая, да стой ты на месте! Наконец он справился с амуницией, выпрямился и посмотрел на меня. — Юль, пойдёшь с нами? — он сделал короткую паузу, внимательно вглядываясь в мои глаза. — Или… ты поедешь домой? В этом простом вопросе прозвучало слишком много скрытого — и отчаянное нежелание меня отпускать, и какая-то странная, едва уловимая тревога. Но я, конечно, никуда не собиралась. Не сейчас. — Никуда я не поеду, — я тихо покачала головой. Было бы полнейшим безумием протрястись через весь пригород в такси, чтобы просто постоять у порога пять минут. К тому же вечер выдался сказочный — тёплый, золотой, по-настоящему летний. Я сто лет не бродила по этим местам вместе с ними и меньше всего хотела торопить время. Пока Юра закрывал окна и возился у двери, я быстро заварила свежий чай в термостакан — мой неизменный дорожный спутник. Переодеваться не стала, да и спрашивать у Юры лишних вещей не хотелось. Так и пошла на прогулку: в открытых босоножках на плоской подошве, чёрной юбке-миди в мелкий цветочек и белой рубашке, завязанной небрежным узлом на талии. Абсолютно довольная собой, с обжигающим стаканом в руках. Мы шли неторопливо. Юра курил одну за другой, показывал мне что-то по сторонам, лениво делился новостями. Клякса деловито семенила впереди, то и дело замирая, чтобы обнюхать очередной куст или поймать носом зазевавшегося жука. Пляж встретил нас густым запахом хвои и прогретого за день песка. Вокруг — вековые сосны, выброшенные на берег причудливые коряги и блаженная тишина. Солнце ещё не село, но уже начало греть по-особому: мягко, уютно, совсем не так, как в полдень. Здесь здорово гулять в одиночестве, слушая шелест воды, но сегодня на берегу оказалось шумно. На мелководье резвились дети, а пара взрослых лениво наблюдала за ними из тени. Заскучавшая с нами Клякса тут же сорвалась в самую гущу веселья. Она азартно гонялась за мячом, пытаясь отбить его своим длинным носом, чем вызвала у детворы полный восторг. Мы устроились на поваленном бревне у самой воды. Я наконец свинтила крышку с термостакана, сделала первый глоток обжигающего чая и принялась увлечённо рассказывать Юре о наших планах и новых идеях для программы. Всё вокруг казалось таким правильным и настоящим, что я окончательно расслабилась. — Есть уже предложения на ноябрь. Организаторы обрывают телефон, но некоторые до сих пор вообще не вдупляют, что это за проект, — я рассмеялась, прихлёбывая чай. — Это же сплошная головная боль! Недавно звонят одни, заявляют: «Мы хотим ваш концерт. Сможете сыграть саундтреки из «Пиратов Карибского моря»?». Я терпеливо объясняю, что мы исполняем не абстрактную музыку из кино, а песни группы «КИНО». Они держат мхатовскую паузу, а потом выдают: «Ну ладно, тогда из «Семнадцати мгновений весны» что-нибудь сыграйте!». Я закрыла лицо ладонью, а Юра поначалу просто улыбался, но потом его тоже пробрало. Он зашёлся в таком невыносимом, искреннем смехе, что я сама не выдержала. — А что? Может, по найму пойти? — он сощурился, глядя на противоположный берег реки. Голос прозвучал серьёзно, но я-то видела, как его распирает изнутри. — Мы же профи, хоть «Мурку» с оркестром исполним. — Ага, — подхватила я, — первое отделение — Цой, а второе — диско-пати! Юра с глубокомысленным видом почесал подбородок, обдумывая «перспективу», и я чуть не подавилась чаем. Мы покатились со смеху, и в этот момент наше бревно предательски качнулось. Я соскользнула прямо на песок, Юра — следом, и мы так и остались сидеть, буквально откидываясь назад от хохота. — Представляешь, — продолжала я сквозь слёзы, — оркестр начнёт кутить! Мы научим их пить вино, курить за кулисами… Там такое пойдёт! — Юль, — Юра посмотрел на меня с иронией, — они уже всё это умеют. Поверь мне. Я прыснула, представив закулисную жизнь наших академических музыкантов, и посмотрела на него — взъерошенного, смеющегося, родного. — Наши гастроли превратятся в вечность, Юр… — Зато с тобой! — Юра подмигнул мне и приобнял за плечи, медленно поглаживая по спине. Я расслабилась. Тепло от его руки и горячего чая медленно текло по венам. Время в такие минуты не просто останавливается — оно стирается. Пропадает дурацкая потребность куда-то бежать, исчезает город. Остаётся только этот серый берег и плотный, осязаемый момент. Здесь и сейчас. Клякса время от времени взрывалась радостным лаем. Чистый ребёнок, который отчаянно требует внимания: «Смотрите, я прыгаю!». Юра наблюдал за ней со своей фирменной, едва заметной улыбкой. Так смотрят на родных. — Мы общаемся как люди, понимаешь? — серьёзно обронил он, выпуская плотную струю дыма в холодный воздух. Пора было возвращаться. Клякса — мокрая, пахнущая речной тиной и абсолютно счастливая — подлетела к нам, мазнула влажным языком по ладоням и замерла. Но стоило мне перехватить поводок, как в её собачьей голове щёлкнуло: «Я — водолаз». — Ты куда?! — крик вырвался сам, когда стропа натянулась со свистом. — Да брось, сейчас выйдет, — Юра шёл в своём обычном невозмутимом темпе. — Помнишь, как ты летела за ней в парке и пропахала подбородком газон? Ничего не меняется. Я открыла рот, чтобы ответить, но Клякса заметила на глубине нечто жизненно важное. Рывок. Секунда — и я уже лечу следом, вбиваясь коленями в мокрый прибрежный песок. Юбка мгновенно налилась свинцовой водой, босоножки утонули в жиже. Юра среагировал мгновенно, без суеты: одной рукой сухо подхватил меня под локоть, выуживая на сушу, а второй — намертво зафиксировал поводок, подтягивая к берегу мокрое чудовище. — Ну вот, — он окинул меня взглядом. Я стояла растрёпанная, злая и насквозь промокшая. В его глазах едва заметно плясали черти. — План по купанию выполнен. Надо было просто укоротить поводок, она бы сразу вернулась. Он молча забрал у меня поводок. Ледяная ткань юбки намертво облепила ноги. Весь мой тщательно продуманный план на «прогулку в красивом» пошёл на дно. Рубашка на ветру ещё держалась, но юбка была уничтожена. Навалилось глухое осознание: в таком виде ехать через весь город в такси нельзя. В одной Юриной сухой рубашке, с бьющей крупной дрожью и голыми, испачканными в песке ногами. Стирку пришлось затеять масштабную. Пока я развешивала на верёвках мокрые вещи, Юра возился на кухне с кормом для Кляксы. На мне была только его огромная рубашка. Она пахла им — табаком, хорошим парфюмом и чистым хлопком — и всегда заменяла мне платье. — Раз уж я здесь застряла, устроим нормальный ужин. В твоём холодильнике мышь повесилась, Каспарян, — скомандовала я, вплывая на кухню и затягивая повыше рукава. — И да, тащи свои чердачные находки. Нужен винил. Юра не ждал этого наглого штурма, но сопротивляться даже не подумал. Я уже по-хозяйски инспектировала полки: томаты, перец, фарш, пучок зелени. Сюжет ужина вырисовывался сам собой. — Принято, — Юра коротко кивнул и исчез в комнате. Через минуту дом накрыло тягучим, порочным фанком Принса. Боже, как это попало в нерв. Пазл складывался слишком идеально, до секундного испуга: Клякса увлечённо чавкала у миски, в кастрюле закипала вода, а я яростно шинковала овощи. Юра возник за спиной абсолютно бесшумно. Щёлкнула пробка, и на кухонный стол лёг тяжёлый бокал с густым рубиновым вином. — Для кулинарного куража, — тихо произнёс он над моим ухом. Я артистично вскинула подбородок: «Мерси». Сделав глоток, я мгновенно поймала этот рваный фанковый ритм. Нож в руке превратился в дирижёрскую палочку. Я пританцовывала, крутилась, ломала спину, полностью вываливаясь из образа серьёзного, взрослого человека. Со стороны это, должно быть, выглядело чистым безумием — босая женщина в огромной мужской рубашке скачет у плиты. Но мне было плевать. Внутри горело такое дикое, острое счастье, что хотелось растянуть эту пасту на вечность. — Пальцы побереги… — Юра перехватил мою руку с ножом, осторожно забрал его и коснулся губами моей щеки. Едва ощутимо, но горячо. Он отпил из своего бокала и занялся соусом. Действовал он со своей обычной кошачьей грацией, понимая: если я продолжу одновременно летать по кухне и зажигать, мы останемся без ужина. Мы поменялись местами. Теперь я караулила плиту, от которой уже вовсю тянуло дурманящим ароматом обжаренного мяса, сладкого перца и базилика. От усердия я зафигачила туда все специи, что нашла на полке. — Ты чувствуешь? Это же чистый секс, Юр! — я замахала ладонью, направляя на него ароматное облако пара, и опрокинула макароны в кипяток. Он лишь молча улыбнулся, аккуратно нарезая авокадо для моего любимого салата. В какой-то момент, не выдержав моего голодного взгляда, Юра подцепил ложкой кусочек спелого плода в оливковой заправке. Я нетерпеливо потянулась навстречу. — Вот вроде простой ужин. Но сколько в нём драмы! Сколько экспрессии! — размышляла я вслух, воодушевлённо качая головой и смакуя заправку. — И под вино, знаешь, думается глубже. Прости, я подчистила все твои запасы. — Зато ты здесь, — Юра тихо выдохнул, притянул меня к себе за талию и уткнулся губами в висок. — И у нас есть этот ужин. Я физически чувствовала, как ему хорошо. Юра по натуре не любил усложнять быт, но тут ворвалась я — и перевернула его стерильную кухню вверх дном. — Ну, раз так… Накрываем! — я затянула паузу, выключая конфорку и продолжая плавно покачивать бёдрами в такт музыке. Дышать в этом облаке густых, сытных ароматов было тяжело — кружилась голова. Я раскладывала пасту по тяжёлым тарелкам и передавала Юре. Он молча, с какой-то особой бережностью расставлял их на столе. Финал подготовки, и мы наконец сели друг напротив друга. — За твой отпуск! — я приподняла бокал, глядя на него сквозь стекло. — Спасибо, что приехала, — Юра улыбнулся одними уголками губ. Его голос прозвучал непривычно мягко. Тонкий, хрустальный звон. Первый глоток терпкого вина, первая вилка пасты — и я едва не зажмурилась. Это было чертовски вкусно. Я видела, что Юре приятно. Ему всегда нравилась моя кулинарная экспрессия и то, что я просто сижу рядом. Сам он ел медленно, почти гипнотически, словно намеренно растягивал каждую секунду этого вечера. Идиллия лопнула со звуком открывшейся входной двери. В глубине дома раздались чужие шаги, кто-то громко позвал Юру по имени. Я замерла с вилкой в руке, вскинув глаза: мы кого-то ждём? Юра лишь коротко, недоумённо дёрнул плечом. Визит был незваным. В следующую секунду на пороге кухни выросла Айя. Одного её взгляда хватило, чтобы по коже пробежал мороз: моему присутствию здесь были не просто не рады — меня презирали. — О, как мило, — выплюнула она вместо приветствия, сканируя стол бешеными глазами. — Паста? Базилик? Винишко? Семейный ужин устроили? Юра медленно, без суеты начал подниматься со стула: — Айя, ты почему не предупредила? Мы… — А я теперь должна спрашивать разрешения, чтобы войти?! — она резко вывернула корпус в его сторону. — Я пять дней обрываю тебе телефон! Думаю, ты тут в петлю лезешь от тоски, лечу спасать этого придурка! А ты здесь с этой… в дёсны целуешься?! Я медленно встала. Натянутая на мне Юрина рубашка сейчас работала как красная тряпка для разъярённого быка. — Айя, подожди, это просто совпадение. Я тоже искала его и… — Рот закрой! — визг Айи ударил по барабанным перепонкам так, что внутри всё сжалось. — «Совпадение»?! Ты стоишь в его шмотках, у тебя рожа светится, как после спермы, и это, блядь, совпадение?! Айя нервно, до икоты, расхохоталась. Сделав резкий шаг к столу, она цапнула мой бокал и, намертво впившись в меня безумным взглядом, в один глоток осушила его. А затем… просто разжала пальцы. Хрусталь вдребезги разлетелся у моих босых ног. Тёмные капли вина брызнули на подол Юриной рубашки, мгновенно впитавшись в белую ткань, точно кровь. — Ой. Совпадение, — оскалилась она. Юра не пошевелился. Его лицо окончательно превратилось в посмертную маску. Взгляд застыл. — Айя, зачем ты приехала? — его голос прозвучал глухо, на самой низкой частоте. Так гудит земля перед сходом лавины. — Тебя давно не видела, соскучилась! — её смех резал уши, в нём не было ни капли тепла. — Ты ей этот же вопрос задал, когда она на пороге нарисовалась? — Хватит, — Юра отрезал это слово сухо, как по линейке. Он стоял неподвижно, центрируя на себе весь хаос кухни. — Сцена окончена. Ты садишься в машину и уезжаешь. Прямо сейчас. Я понимала, чего ему стоила эта ледяная сдержанность. В полной, звенящей тишине Айя демонстративно подтянула к себе мою тарелку, со скрипом намотала пасту на вилку и отправила в рот, испепеляя меня издевательским взглядом. Секунду она жевала, а потом скривилась, будто проглотила кусок картона, и швырнула прибор обратно. Лязг металла о фарфор прозвучал как выстрел. — Она у тебя как не умела готовить, так и не умеет, — выплюнула она, жадно запивая кусок остатками вина прямо из бутылки. Взгляд Юры налился свинцом. Воздух на кухне стал настолько плотным, что казалось, чиркни спичкой — и всё взлетит на воздух. Но Айю это только подстегнуло. Она нахально развалилась на стуле, уставившись на нас в упор. — Ну, трахайтесь давайте… — выдала она обыденным тоном, словно заказывала эспрессо в баре. — Я хоть позавидую. Хлеба и зрелищ, Каспарян! Просим. Посмотрю, как ты её тут берёшь… Вертишь. Сам знаешь, на чём. Она мелко, сухими ладонями зааплодировала сама себе и снова припала к горлышку. Я зажмурилась. Горячие, позорные слёзы обожгли веки. Стоять босиком под этим потоком грязи, в чужой рубашке, забрызганной вином, было физически невыносимо. Юра замер. Внутри него всё клокотало, он буквально уничтожал её взглядом, но Айя, как истинный вампир, только подпитывалась этим безмолвным гневом. — Чего встали-то? Святые что ли? — снова зашлась она в пьяном смехе. — Поставила бутылку, — Юра сделал один короткий шаг вперёд. Навис над столом, накрыв ладонью горлышко бутылки и силой прижав её к столешнице. — Тебе за руль. — А о ней, — Айя пьяно ткнула пальцем в мою сторону, — ты так же заботишься? Или у меня сегодня эксклюзивная благотворительная акция? Спасибо, дорогой! Наконец-то ты обратил на меня внимание. А я-то думала, ты только о своей музе печёшься. За это точно надо выпить! Она залпом осушила чужой бокал и, не дожидаясь приглашения, плеснула себе ещё — прямо из горлышка, мимоходом залив скатерть. Юра нервно сглотнул. На его скулах заходили желваки, но он из последних сил удерживал маску абсолютного, мёртвого спокойствия. — Хватит пить, — глухо приказал он. Айя смотрела на нас в упор, смакуя вино мелкими, вызывающими глотками. Она демонстративно, с наслаждением растаптывала его авторитет. Мне стало так невыносимо, так удушающе стыдно, что внутри всё выгорело дотла. Собственное тело казалось тесным, чужим. Воздуха катастрофически не хватало. — Юр, я уеду… Вам нужно поговорить, — едва слышно прошептала я, пытаясь отстраниться. Но его пальцы стальным кольцом сомкнулись на моем запястье. Он даже не повернул головы в мою сторону: — Сиди. Она сейчас уедет. — А чего вы там шепчетесь? Больше двух говорят вслух! — Айя подалась вперёд, скалясь из-за стола. — Айя, твой бенефис окончен, — Юра поднялся, его фигура мгновенно перекрыла свет от кухонной лампы. Голос звучал ровно, но в этой сухости уже звенела сталь. — Забирай ключи. Разговаривать в таком состоянии я с тобой не буду. Либо ты уходишь сама, либо я выставляю тебя за дверь. — Какой ты у нас принципиальный! — Айя дико, до икоты рассмеялась. — А не боишься, что я твою мышку задушу прямо на выезде из двора? — Подбирай слова. Живо. — Юра наконец сорвался. Он не кричал, но его голос вибрировал от такой глухой, первобытной ярости, что у меня по спине поползли мурашки. — Юр, не надо… Пожалуйста. Я сейчас уйду, — я встрепенулась, охваченная паникой, лихорадочно оглядывая кухонные тумбы в поисках телефона. — Я вызову такси. Сама. Казалось, пространство вокруг нас сжалось до размеров спичечной коробки, а воздух стал плотным, как свинец. Юра упрямо перехватил мой панический взгляд, требуя оставаться на месте. Но я-то видела: точка невозврата пройдена. Хорошо уже не будет. Никогда. — Боитесь? Боитесь, суки?! Что же с вами дальше-то будет?! — Айя захлебнулась собственным хохотом. Этот пьяный, торжествующий визг звенел у меня в ушах, заполняя всё сознание. И вдруг она резко вскочила. Секунда — и Айя выросла передо мной почти вплотную. Внутри всё заледенело, ноги приросли к полу. Я потеряла способность дышать, говорить, думать. А в следующую секунду её пальцы мёртвой, кошачьей хваткой впились мне в плечи. Она начала яростно, со всей дури трясти меня, выплевывая ядовитую слюну прямо в лицо: — Сука, ты не понимаешь?! Я тебе сколько раз говорила: не смей тереться рядом с ним! Что тебе от него нужно?! Отвечай! Юра рванул её на себя, намертво перехватывая за локти и уводя в сторону. Я стояла как вкопанная, парализованная стыдом. По щекам сплошным потоком текли горячие слёзы. Айя извивалась, дико отбиваясь от его рук: — Это моё последнее китайское предупреждение! — она ткнула в меня острым ногтем, со всей дуры толкнув Юру в грудь. — Руки убрал! Иди вон её лапай! Тебе же нравится! Да вы прямо сейчас взглядами друг друга трахаете! Я резко отвернулась к столешнице, упираясь ладонями в холодный кафель. В груди разлилась тупая, физическая боль. Внутри словно надломился какой-то важный стержень. Больше всего на свете я не хотела видеть Айю и слышать её ядовитый, срывающийся визг. В голове набатом стучала одна мысль: «Ещё секунда, и я просто шагну в ночь. В одной рубашке. Босиком. Куда угодно». Юра молчал. В его неподвижных, потемневших глазах скопилось столько свинцовой тяжести, что воздух на кухне стал вязким, как смола. Айя, вскинув подбородок, вдруг неестественно замедлилась. На её губах зазмеилась пьяная, ломаная улыбка — её сильно покачивало. Она перехватила бутылку, сделала последний глоток прямо из горлышка и со всей силы швырнула стекло об пол. Осколки со свистом брызнули по углам, один из них полоснул меня по щиколотке. — Счастливого траха, суки! — выплюнула она и стремительно вылетела из кухни. Внутри меня колотило крупной, судорожной дрожью. Я зажмурилась и стояла так, кажется, целую вечность. Глухо, с жутким грохотом вздрогнула входная дверь. Всё кончилось. Желудок сжался в тугой, болезненный узел — от запаха пасты теперь тошнило. Юра застыл у косяка. Желваки бешено ходили под темной, словно окаменевшей кожей. Растерянность сковала по рукам и ногам, я боялась сделать даже вдох. Плечи мелко вздрагивали, будто в доме разом отключили всё отопление. Я знала его молчание. Знала, что ему нужно время, чтобы переварить эту ментальную катастрофу. Скоро шторм утихнет. Айя ушла. Юра резко опустился на корточки и принялся собирать хрустальное месиво. Руками. Без совка и щётки. — Юр, давай я… — мой голос прозвучал слабо, надтреснуто, чужой для этой пустой комнаты. Он даже не вскинул глаз. Продолжил методично, с глухим стуком бросать крупные куски стекла в мусорное ведро. Словно меня здесь не было. Словно я превратилась в прозрачный призрак. Я наблюдала за его резкими, пугающе точными движениями, и с каждой секундой внутри разрастался липкий, первобытный страх. Каспарян не просто злился на Айю. В каждом его жесте сквозило глухое, страшное сожаление о чём-то, что только что произошло между нами. Атмосфера была безнадёжно отравлена ядом. И я совершенно не понимала, как теперь сделать к нему хотя бы шаг. Юра плеснул вина в чистый бокал, выпил залпом — всё так же, в удушающей тишине. Снова налил до краёв и вплотную подошёл ко мне. Я думала, он протянет стекло, но Юра сам грубо поднёс край к моим губам. От неожиданности и волнения я едва не поперхнулась. Глотала жадно, захлёбываясь; по подбородку и шее поползла липкая рубиновая капля. Когда он убрал бокал, я закашлялась, лихорадочно пытаясь придумать какую-то глупую шутку, чтобы растопить этот лёд. Юра не дал мне выдохнуть. Тяжёлая, смуглая ладонь намертво перехватила моё лицо, заставляя смотреть прямо в его тёмные, непроницаемые глаза. Секунда — и он жестоко впился в мои губы. Это был не тот нежный поцелуй, к которому я привыкла. Он был вязким, горьким от пролитого вина и пугающе долгим. Юра целовал глубоко, по-хозяйски, будто выпивая меня изнутри вместе с остатками алкоголя. Я чувствовала привкус винограда и железа, его обжигающее дыхание и то, с какой глухой решимостью он впечатывает моё тело в кухонную тумбу. В его молчаливой страсти всегда крылась манящая опасность, но сейчас, когда он резко отстранился и одним яростным движением смахнул со стола посуду, освобождая место, мне впервые стало по-настоящему страшно. Приборная сталь с грохотом полетела на пол. Я ждала близости, которая спасёт нас, станет общей защитой после этого унизительного вечера. Но Юра просто рванул меня к себе. Он брал меня неистово, без тени тепла, впиваясь зубами в губы и шею. Пальцы рывком, с треском рванули ткань рубашки, разлетаясь пуговицами по кафелю. Всё происходило слишком быстро. Механически. — Юр, что ты делаешь?.. Юра… — сорвалось с губ жалким хрипом. Я едва выговаривала слова, холодея от подступающего ужаса. Юра действовал грубо, напролом. Одним безжалостным рывком раздвинув мои ноги, он вошёл в меня. Он не слышал. Двигался внутри с тяжёлым, утробным рыком, полностью ослепший от собственной ярости. Когда я попыталась оттолкнуть его, его пальцы жестко перехватили мою челюсть, вдавливаясь в кость и глуша стоны грубым, подавляющим поцелуем. Затем его ладонь переместилась на шею, перекрывая воздух так сильно, что перед глазами поплыли тёмные круги, а на веки навернулись слёзы. — Юра, мне больно… Хватит! — взмолилась я, чувствуя, как мелкая дрожь бьёт предплечья. Но его пальцы уже слепо впивались в мою талию и грудь, оставляя на смуглой коже багровые отметины. Он выжигал во мне Айю, уничтожая всё, что между нами было. Я никогда не видела Юру таким. В его каменных глазах не осталось любви — только холодное, беспощадное желание подчинить, сломать моё хрупкое тело. От его резких, рубящих движений я закричала, но это был хрип чистой боли. Он мёртвой хваткой впился пальцами в мышцу у ключицы, фиксируя меня на месте. Смотрел в упор, словно ненавидел. Словно в эту секунду я превратилась для него в неодушевлённый предмет. Мои мольбы не работали — они лишь заставляли его прижимать меня к тумбе ещё плотнее. Снова жёсткий перехват за челюсть, снова удушающий поцелуй в распухшие губы. Вторая рука стальным обручем обхватила поясницу, удерживая на весу до самого конца — до последнего, сокрушительного и невыносимо тяжёлого толчка. Внутри выжгло всё. Чувств не осталось. Не было оргазма. Только мёртвая пустыня и горькие, едкие слёзы, заливающие виски. Юра замер. Теперь, когда всё закончилось, он уткнулся носом мне в шею, обдавая кожу рваным, горячим дыханием, и принялся целовать — бережно, почти трепетно, как раньше. Но это запоздалое тепло ощущалось как изощрённое издевательство. Казалось, сердце прямо сейчас разорвётся на тысячи мелких, острых осколков. Истерика накрыла удушливой волной. Как только Юра ослабил хватку, я буквально выскользнула из его рук, не в силах больше терпеть эти прикосновения. Не глядя на него, бросилась наверх, на балкон. Свежий воздух. Мне нужен был только воздух… и непреодолимое желание просто сдохнуть. Я стою там совершенно голая, настежь открытая пронизывающему ночному холоду. Трясущимися, чужими пальцами выуживаю из сумки пачку. Пытаюсь прикурить, но сигареты одна за другой ломаются, выскальзывают и летят вниз, исчезая в темноте двора. Меня колотит крупной судорожной дрожью, зубы стучат. Я не хочу возвращаться в этот дом. Я вообще не понимаю, что произошло. В голове — звенящий, монотонный ужас. Юра никогда не позволял себе быть со мной чудовищем. Почему? За что он выместил этот пьяный, грязный гнев на мне? Дыхание сбивается, всхлипы разрывают грудную клетку, и я никак не могу остановиться. Вдруг за спиной бесшумно вырастает его фигура. Горячие, смуглые руки смыкаются на моей талии, губы касаются плеча, затем шеи. Эти объятия, такие привычные и когда-то желанные, сейчас ощущаются как захват капкана. — Прости… — наконец срывается с его губ. Глухо. Разбито. В самую темноту. «Прости»? После того, что он устроил на кухне, это слово вызывает лишь глухую тошноту. Я рванулась из его рук с такой бешеной силой, будто спасалась от смертельного удара. — Не прикасайся ко мне! — выдохнула я и, намертво зажав рот ладонью, бросилась вниз по лестнице. В ванной я лихорадочно пыталась натянуть влажную, ледяную одежду. Ткань липла к телу, пальцы онемели и не слушались. Воздуха катастрофически не хватало, лёгкие горели. Схватив сумку, я рванула замок и вытряхнула блистер с успокоительным. Рука крупно дрогнула — белые таблетки со стуком рассыпались по фаянсу раковины и с тихим шуршанием начали исчезать в тёмном зеве слива. Сил собирать их не было. Я подняла глаза. Из зеркала на меня смотрело чужое, заплаканное лицо, а по коже всё ещё ползла липкая фантомная боль. Я вылетела в коридор и с размаху наткнулась на Юру. Он стоял у самого косяка, перекрывая выход, и снова попытался поймать меня за плечи. — Не трогай! — я оттолкнула его ладони со всей дури, задыхаясь от отвращения. — Мне противно. Слышишь? Противно! — Юля, постой… — его голос надломился. Он замер, воздух с вистом выходил из его груди. Юра смотрел на меня так, словно его самого только что ударили обухом по голове. — Прости. Я… — Я ехала к тебе. К Юре, — я отступала к двери, спиной нащупывая замок, и вдруг зашлась нервным, сухим смехом. — А это кто? Это что сейчас было?! Георгий?! Юра отшатнулся, будто от пощёчины. Его смуглое лицо потемнело ещё сильнее, черты заострились, превратившись в безжизненную маску. Имя ударило наотмашь. Я рванулась к двери, срывая щеколду и проскакивая мимо него в подъездную прохладу. — Юля, пожалуйста… Чёрт! — полетело мне в спину из глубины квартиры. — Я был не в себе! Я видела это сквозь сужающийся дверной проём. Видела, как Юра на глазах трезвеет, возвращаясь в своё прежнее, привычное состояние. Видела его запоздалое, тяжёлое, абсолютно беспомощное сожаление. Но мне не становилось легче. Это ровным счётом ничего не меняло. Я просто рванула ручку на себя и с грохотом захлопнула железную дверь, оставив его и весь этот кошмар по ту сторону.
