Чёрный свет души твоей

Тишина. Наверное, нет на Земле человека, который предпочёл бы ей шум. Неправда, есть. И имя ему — Чон Чонгук. Звучит, как классическое банальное начало охуенного рассказа. Ну что ж… Тишина… Такая блаженная и безопасная, но в тоже время способная уничтожить. Но не физически. Морально. Тишина — идеальная среда обитания для Накручивания, Самобичевания и Прошлого. Последнее особо болезненно проникает в голову и поглощает мозг со множеством мыслей, не давая вынырнуть на поверхность Настоящего и двигаться дальше. Эта тварь затаивается в далёких уголках сознания, и только выжидает момента, когда человек останется один на один с собой, чтобы нагло напасть со спины. «Нельзя жить прошлым. Нельзя жить прошлым. Нельзя жить прошлым…», — как мантра повторяются три слова в заполненной делами голове Чонгука. Но это не особо помогает. Скорее, совсем не помогает. Он не может не жить прошлым. Напоминания родом из минувших дней преследуют повсюду: дома, где вообще одни сплошные триггеры, на улице, которая тоже кишит ними, и даже на работе, прямо в этом готическом просторном кабинете. А за дверью — шум, которому Чон всегда отдается, если перед ним предстаёт такой выбор. Из двух зол нужно выбирать меньшее. Мысль о том, что ему придется провести хотя бы пять часов в тишине, приводит в ужас и пускает дрожь страха по телу. Чонгук до невозможного боится своих мыслей и состояния, которое они могут вызвать. Единственное действенное спасение — работа. Прямо сейчас он сидит за деревянным прямоугольным столом своего кабинета и с силой сжимает пальцами чёрные, как дёготь, волосы, и чуть оттягивает их у прикорневой зоны. Такой болезненный приём помогает ему вынырнуть обратно из глубин и вдохнуть спасительный глоток воздуха. Хорошо, что тишина — редкое явление на рабочем месте, так как с недавнего времени на омеге слишком много ответственности и забот, связанных с далеко не одним десятком людей. Он стал спать по четыре часа в сутки, иногда и меньше, работает шесть дней в неделю, иногда и все семь. Тяжёлый график, к которому, с первого взгляда, невозможно привыкнуть. Но человек такое существо, что свыкается со всем, просто в разных ситуациях нужны разные отрезки времени для выполнения данной операции. Чон Чонгуку не на что жаловаться. Он всем сердцем и душой любит свою, несомненно, сложную профессию, к которой шел с самого детства, прикладывая немало сил, упорства и терпения. Сколько «битв» он проиграл на этом пути, уже и не сосчитать, но самое важное будет помнить всегда — «война» выиграна, трофей победно вознесён над головой. И вот спустя года, в свои двадцать пять, он является владельцем крупной сети элитных клиник, главным врачом в одной из них, где работает еще со студенческих времён. Естественно, сразу лечить пациентов ему никто не позволил, для начала надо было получить аккредитацию, так что до этого момента, начиная с семнадцати лет (Гук экстерном закончил школу), он был ответственен за такие серьёзные сферы деятельности, как толчки и полы больницы. А что поделать, надо же с чего-то начинать. Но даже в те времена омега всегда успевал подглядывать за врачами, проводящими операции, смотреть на различные реанимационные действия более умелых наставников и везде пытаться всунуть свой любопытный носик. На данный момент у него есть всё — уважение коллег, статус в обществе и признание пациентов. Наконец-то они откинули все стереотипы, касающиеся молодых специалистов (это вообще отдельная тема, которую за столом лучше не обсуждать, если Вы не хотите испортить ужин и превратить его в дебаты). И, казалось бы, жизнь — малина, но как бы не так, ведь в малине часто есть клопы, которые могут не то что испортить вкус, а вообще отбить аппетит. /flashback 8 hours ago/ В шуме больницы, где спокойствие наступает только ночью, а днём творится полный хаос, больше остальных по громкости выделяется низкий, басистый, но в некоторых репликах больше похожий на баритон или даже тенор голос какого-то альфы. Сразу видно, что его моральное состояние нестабильно, и Чонгук уже волнуется, как бы и этого слишком впечатлительного не пришлось откачивать. — Доктор, умоляю, спасите его, пожалуйста, спасите моего брата — чуть ли не в слезах с дрожью просит он и становится на колени, будто перед ним Господь Бог, и руками обняв ноги омеги, вытирает слезы о чужой белый халат, на безупречно выглаженном полотне которого сразу появляются заметные влажные пятна. На самом деле, доктор привык к таким вещам и чрезмерной панике, он понимает переживания близких, особенно когда человек, с которым они приехали, находится на грани жизни и смерти. Он и сам когда-то был в их шкуре, поэтому всегда старается по возможности поддержать родственников. Проводить сеанс психотерапии, конечно, не получится, ведь он должен приступать непосредственно к спасению человека, но перекинуться парочкой ободряющих реплик — без проблем. Каждый раз, когда видна надежда в глубине чужих зрачков, Чонгук понимает — он обязан сделать всё возможное, чтобы эту надежду оправдать, и чтобы эти глаза ни за что не познали боли из-за потери. — Успокойтесь, молодой человек, слышите? — Гук отлепляет альфу от своих ног и помогает подняться. Удаётся с трудом. — Так-то лучше. Посмотрите на меня, — но этот мужчина абсолютно ничего не слышит, его глаза бегают по всему коридору, не зная где остановиться. Тогда Чонгук довольно крепко трясёт его за плечи, и, ура, они встречаются взглядами. Уже хорошо. — Успокойтесь, возьмите себя в руки, с Вашим братом всё будет хорошо, я обещаю сделать всё, что в моих силах, только успокойтесь, ради Бога, — эти слова звучат убедительно, но, видимо, недостаточно, потому что альфа перед ним начинает плакать еще больше. Приплыли, только истерик сейчас не хватало для полного счастья. Чонгук судорожно перебирает в голове варианты развития событий и решения данной ситуации, но спасение уверенной чёткой походкой само пришло к нему. — Рядовой Мин Юнги! Отставить сопли! Рааа-вняйсь! — звучит громкий уверенный голос приказным тоном, и о чудо, эта лужица, состоящая из эмоций и переживаний сама собрала себя в ведро и стала по стойке смирно. — Не понял, я что, отдавал приказ на пускание соплей? — Никак нет! Виноват! — его говор уже не похож на завывания и звучит вполне себе твёрдо. Мужчина в полицейской форме осматривает второго снисходительным взглядом, в котором, несмотря на спокойствие, где-то в глубине мелькает страх. Страх потерять. — Доктор, простите за минутную слабость, наш Юнги слишком переживательный, когда дело касается Тэхёна. Моё имя Ким Намджун, и мы с этим балбесом братья того, нормальная жизнь которого сейчас зависит только от Вас. Не смеем задерживать. — Чон Чонгук, рад знакомству, каким бы оно ни было, — после этих слов происходит рукопожатие. Правда, ладонь омеги утонула в намджуновской. — Всё будет хорошо. Гук в последний раз бросает взгляд сначала на полицейского, который благодарно кивает головой, а потом на Юнги, который так и продолжает стоять в стойке смирно, но уже с текущими по щекам слезами, и смотря прямо перед собой. Видимо, человек в реанимационной очень ему дорог. Двери со скрипом закрываются изнутри, оставляя двух альф в мучительном ожидании снаружи. Скорая неслась на всех парах, которые только может себе позволить, не нарушив законодательства, на сей раз положив на стол хирурга крупного крепкого альфу, вроде бы симпатичного, но у Чона нет времени рассматривать: всё, что нужно, он уже увидел — глубокую кровоточащую огнестрельную рану, которая взрастила на его белоснежной рубашке алые мальвы. Вид крови — привычное дело для врачей и полицейских, но не для обычных людей, поэтому Юнги был в таком состоянии. Нет, он не рядовой, просто Намджун нашёл в таком методе ключик к тому, как можно построить и угомонить этого упрямого. Для реаниматолога пулевые, конечно, не обычный случай — всё-таки их район один из самых безопасных в Сеуле, но и не слишком сложный. Объективная оценка помогла выяснить, что основные показатели жизнедеятельности у пациента в норме. Главная задача — аккуратно вынуть пулю и не навредить — несмотря ни на что, такое ранение является достаточно серьёзным. Чонгук расстегивает пуговицы и открывает доступ к груди и изувеченному плечу альфы. Он игнорирует красивые подкачанные мышцы, которые не подают признаков жизни, потому что их обладатель слишком слаб из-за потери крови, и принимается за работу. — Введи обезболивающее, Ли, — сухо говорит своему помощнику Чон, нахмурившись и поджав губы; он уходит с головой в работу, как только переступает порог этой палаты — ничто не способно его отвлечь. — Хорошо, сенсей, — парнишка сразу загорелся, чувствуя себя полезным, ведь до этой секунды он просто стоял в сторонке и внимательно наблюдал за каждым микродвижением омеги. Молодой бета, немного младше самого Чона, берется немедленно исполнять приказ. Он только недавно закончил медицинскую академию, аккредитовался и пришел набираться практических навыков в больницу Чонгука. Многие не хотят брать врача без опыта, но откуда его тогда взять? Чонгук поверил в этого человека — уж очень у него целеустремленный и полный мужества взгляд, да и его лицо неоднократно мелькало на практике от академии. Студенты приходили, смотрели на проведения операций, помогали медсестрам, но один выделялся среди всех. Ли Квон всегда был на шаг впереди, и по знаниям, и по упорству, и по успеваемости. Чон его сразу заметил. Кого-то он ему напоминает, и не нужно быть умником, чтобы догадаться, что его самого. Он хорош собой, и, если продолжит в том же духе, станет одним из самых успешных хирургов, в коих страна так нуждается. А пока, он работает с омегой, который его всему учит, и получает огромное удовольствие от улучшающихся с каждым днем навыков. У доктора очень тёплые взаимоотношения со своим помощником, построенные на уважении друг к другу, доверии и честности. Ли Квон с самого начала умел признавать свои ошибки, а что не менее важно — исправлять их. Спустя час борьбы за жизнь пациента (он, однако, недооценил это ранение), Чонгук выходит из реанимации. Ему привычен такой вид спорта, он занимается ним уже очень долго и достаточно для того, чтобы полностью освоить и получить звание мастера. Его деятельность предполагает постоянные битвы со смертью, изматывающие, забирающие силы, но дающие надежду на будущее в случае победы. И Чонгук чувствует свой долг победить. Ему важно делать что-то действительно значимое, каждая спасенная человеческая жизнь подпитывает чонгукову опустошенную и израненную душу. Когда он спасает людей, он чувствует себя живым. Это действует, как скотч для разбитой вазы, правда, она никогда больше не будет прежней, но это не важно. Несмотря ни на что, пока он будет вырывать людей из грязных лап смерти, его душа будет жить. Пока он будет жить — будет вырывать людей из смертельной хватки. В этом его призвание. Омега выходит из комнаты и тут же чувствует спиной холодный пол сквозь гольф и халат. Его сбили с ног. Почти сразу же, придерживая за предплечья, доктора поднимают четыре крепких руки и Чонгук, пошатнувшись, мотает головой, чтобы вернуть ясность уставшему сознанию. Снова эти двое. — Чон Чонгук, простите нас, ради Бога, — взволнованно, слегка дрожащим голосом говорит один из альф, тот, что Юнги. Он уже не плачет, и на том спасибо. — Как там Тэхён? — Он жив? — тут же бросает второй. От него, как и часом ранее, веет полным спокойствием, и даже буря в глазах успокоилась, терпеливо ожидая вестей. Чонгук устало смотрит то на одного, то на второго, постоянно переводя взгляд. Перед ним двое высоких молодых людей. Теперь, в более спокойной обстановке, когда жизнь пациента в безопасности, можно позволить себе рассмотреть посетителей. Мин Юнги имеет чёрные волосы, такие же густые, как и у него самого, а чёлка приподнята и обрамляет тканевую бандану. Весь образ состоит из темных тонов, что так сильно контрастируют с привычным белым цветом больницы, но это не играет никакой роли. Какое значение имеет одежда, когда вокруг происходит хаос? Но всё же, миновские штаны свободного спортивного кроя, слегка вытянувшиеся в коленях, что не удивительно; на ногах стильные, но видно, что поношенные массивные кроссовки с высокой подошвой, которая прибавляет парочку дополнительных сантиметров роста, тоже цвета тьмы. Куртка валяется где-то на сидениях для ожидающих, альфа уже и забыл за неё. Глаза карие, немножко светлее, чем чонгуковы, разрез необычайно красивый, придающий некой хитрости, они заполнены ожиданием и верой, бесконечным переживанием и добротой. В их внутренних уголках скопилась влага, что готова в любой момент снова проложить дорогу по щекам вниз. Этот человек вызывает в Чонгуке что-то приятное, он располагает к себе. Видно, что Юнги хороший. Хотя бы своей человечностью и сопереживанием к близкому, а ещё он готов пойти на всё ради дорогих людей. Казалось бы, что тут такого? Но нет, доктор, в силу своего опыта, а он был разнообразным, повидал очень многое: и хорошее, и плохое, но, когда он видит человека, которого никто не приходит проведать, у него каждый раз сжимается сердце. Или то, что от него осталось. Ким Намджун еще выше первого, на голову возвышает Чонгука, крепкий и на вид такой же объемный, как и пациент, спасенный только что. Волосы цвета каштана, аккуратно причёсанные и закрепленные лаком, тёмно-карие глаза выдают стальной внутренний стержень своего обладателя. Полицейская форма с погонами полковника выгодно подчеркивает крепкое телосложение и мускулы, ради тренировки которых стопроцентно был потрачен не один год службы в органах; в то же время она достаточно плотная, не даёт замерзнуть на морозе за стенами больницы. Декабрь на дворе, как никак. В его взоре полное спокойствие, кажется, передающееся всем вокруг, и, честно говоря, есть ощущение, что этот альфа умеет управлять людьми силой взгляда. То, как он смог построить Юнги тому подтверждение. — Доктор, пожалуйста, не испытывайте нас, выкладывайте, — терпеливостью альфа в бандане не отличается. Внимательно рассмотрев мужчин и выйдя из мыслей, доктор наконец-то подает голос: — Ваш брат в порядке, как я и обещал, но еще не пришел в себя, он спит, восстанавливает силы, — спокойно отвечает на все поставленные вопросы. — Настоятельно рекомендую не будить его хотя бы до ночи. А ещё лучше — приходите завтра. Приёмные часы с девяти утра и до пятнадцати. Он слышит вздохи облегчения, слившиеся в один звук, и синхронно проникающие в уши. Он как мелодия, как успокоительное, пища для души Чона. Одно только облегчение родных способно всю усталость после операции смыть, как океанской волной. Чонгук видит успокоение вселенского масштаба, оба закрывают глаза, и влага с их уголков альфы в черном дает себе волю, стекая до подбородка, но шанса высохнуть без посторонней помощи у неё нет. Зажмурившись, мужчина стирает слёзы рукавом толстовки с белой надписью «Fuck off» на груди и с благодарностью смотрит на доктора. Чон кивает, мол, не за что. «Хмммм… Они оба братья Тэхёну? Почему тогда у этих двоих фамилии не совпадают? Хотя, может у них разные отцы. Скорее всего так и есть, ибо внешнего сходства почти нет.» Последнее время Чонгук слишком часто задумывается о своем, пялясь в одну точку пустым взглядом, не замечает и не слышит ничего вокруг себя, пока его не встряхнут за плечи. Постояв так и повтыкав минутку, он, наконец, возвращается из прострации. — Ах, да, забыл сказать, — быстро заговаривает омега, переводя задумчивый взор, вмиг ставший сосредоточенным, со стены на полковника, — Я Чон Чонгук, главный врач этой больницы, хирург и реаниматолог. Буду лечить вашего брата — до самой выписки он будет под моим личным наблюдением. — Уверен, под Вашим наблюдением он быстро придет в норму, — Намджун одаривает омегу очаровательной улыбкой, с ямочками на щеках. Чонгук ответной не посылает. Он вообще не помнит, когда последний раз улыбался, — я много наслышан о Вас, и эти слухи лишь позитивные. На это омега лишь самодовольно хмыкает. — Да, ему очень повезло с врачом, спасибо, Чонгук, спасибо за брата, — быстро говорит Мин, плотно обнимает омегу, поднимает и начинает кружить. От такой близости в нос резко ударил запах крепкого кофе. Руки Юнги грубо держат омегу на спине и на талии. Чона кружат так быстро, что голова идет кругом, но силы на сопротивление отсутствуют. Остается только ждать, пока нежданные карусели прекратятся сами собой и молиться, чтобы это произошло как можно скорее. Опустившись, Чонгук опешившими огромными глазами смотрит на Юнги, подняв брови в немом удивлении и открыв рот. Это было неожиданно, его застали врасплох. Он, конечно, разные благодарности встречал на своей практике, разными словами выраженными, его не раз обнимали, и плакали в плечо, но такого еще не было. Ладно, если бы просто покружил, так этот негодяй еще и обслюнявил всё лицо в попытках расцеловать. Придя в себя, он смахивает, будто по щелчку пальцев, растерянность и снова заменяет ее на какую-никакую собранность. С абсолютно непринужденным видом он берет край толстовки мужчины, чуть наклоняется и вытирает ею мокрое и липкое от слюны лицо. Боже, что за ужас. Просто с собой влажных салфеток не было, а оставлять всё как есть Чонгук бы не смог. Неприятно, когда на твоем лице увлажняющая масочка из одного единственного ингредиента — чужих слюней. — Не Чонгук, а доктор Чон, — недовольно выдает омега, завершив все манипуляци, — и не надо фамильярности, держите себя в руках, господин Мин. Что Вы вообще себе позволяете? Приходите завтра, когда пациент очнется. Всего доброго. Такая наглость напрочь отбила любое желание контактировать с ними ещё хоть лишнюю минуту. И это благодарность за спасённую жизнь близкого? Если да, то Гук ебал такие её проявления. Лучше бы промолчали, чем это. Он бросает недовольно-уставший взгляд на Юнги, потом на Намджуна, и быстрым шагом удаляется с поля их зрения в сторону своего родного кабинета. Можно было, конечно, устроить более громкие разборки, на крайняк, дать пощёчину, но нет ни сил, ни желания. Эти двое из ларца едва успевают поклониться врачу, на все тысячу процентов хорошо справившемуся с ранением брата. За спиной слышен дикий смех Намджуна. Глаза Гука закатились до предела. /the end of flashback/

***

Чонгук откидывает спину на любимое офисное кресло, которое когда-то давно подарил Хосок. Он закрывает глаза и глубоко вздыхает, затем обводит взглядом свой кабинет по всему периметру, смотрит на настенные часы, в работе которых что-то пошло не так — с недавних пор они отстают на два часа, и обнаруживает, что стрелки показывают девять вечера. Значит, на самом деле сейчас уже одиннадцать. Его рабочий день давно закончен, но, как всегда, работа с документацией и изучение медицинских карточек засосали Чона, как черная дыра. Несколькими годами ранее он бы цокнул языком и скорчил недовольную гримасу при одном упоминании ненавистных и скучных бумаг, но одни времена сменяют другие и сейчас всё изменилось в корне. Сейчас Чонгук себя ними заваливает, уж лучше они поглотят омегу, чем Прошлое. А оно не жалеет, беспощадно царапает ножом и так растерзанное сердце. И пока оно не вылезло из укрытия, как хищник, и не набросилось, он, потянувши руки вверх и смачно зевнув, снова всматривается в очередную медкарту. Красивые каллиграфические буквы в слиянии образуют вполне знакомое сочетание.

Ким Тэхён 30.12.1995

Доктор снова тяжело вздыхает и трёт двумя пальцами переносицу; при этом имени сразу же вспоминается сумасшедший Мин Юнги, который закружил его, дополнительно обслюнявив, и который имеет любимый запах кофе, без коего Чонгук не может прожить и дня. Ли Квон сразу же, по его просьбе, запросил карту нового пациента и предоставил лично в руки. Омега, не знает зачем, но просто почему бы и нет, сразу для себя отмечает, что этот Тэхён старше него на два года. Хороший возраст. Также в голове случайно возникает вопрос о происхождении ранения, точнее, даже не происхождении (оно вполне ясное), а обстоятельств, при которых это произошло. Простое любопытство, да. Он открывает белую, ничуть не потрепанную тетрадь, что странно, сильно закусив нижнюю губу и сведя брови к переносице, предвкушает изучение нового дела, но … Облом. Медицинская карта пуста. Блять. А так было интересно почитать его историю болезней, может там что-то из ряда вон выходящее или необычное было бы. Но хрен там. По какой-то причине эту медкарту никто не заполнял, и Чонгуку теперь невмоготу узнать по какой. Он зависшим взором долго глядит в пустые белые листы, как будто от этого там что-то внезапно может появиться. Отвиснув, он резко закрывает тетрадку и кладёт в угол стола, отдельно от остальных, с намерением вернуться к ней позже. Чонгук встает, выключает серый ноутбук, снимает халат, определяя его на вешалку в небольшом шкафчике у выхода из кабинета. Поправляет кофту, в некоторых местах вылезшую из штанов, густую челку зачесывает назад, открывая красивый лоб с ровной линией волос, захватывает кожаную сумку с телефоном, ключами, жевательной резинкой клубничного вкуса, и идет к выходу из больницы. Когда дверь собственного кабинета уже заперта, он спешно шагает по коридору, где эхом отбиваются звуки шагов и шелест чонгуковых меховых тяжелых ботинок в бахилах. Он достает подушечку жвачки и направляет в рот. Когда боковым зрением глаза улавливают число триста пятьдесят четыре, омега резко останавливается. «Бля, чуть не забыл.»

***

Голова невыносимо болит, будто ее бьют несколькими кувалдами с разных сторон, добивая громкими звуками, но определить, откуда эти звуки и настоящие ли они не представляется возможным. Пульсация сильно отдаёт в висках, как под бит звону в ушах. Есть назойливое ощущение, что тело стало весить сто тонн, а о поднятии хотя бы в сидячее положение не может быть и речи. На левом плече расселся орел и терзает его своим острым клювом, пачкая кончик алой кровью. Кто-то жестоко вытянул из райского сна, где одно блаженство и легкость, и бросил прямо в котел ада реальности, просто включив ночник и ответив на сообщение, которое пришло с противным писком. Тяжелые веки с огромным усилием приоткрываются, и первое, что появляется перед глазами — черное расплывшееся пятно. Тэхёну на секунду кажется, что это сама смерть собственной персоной пришла за ним. А может, это не орел клюет плечо, а ее коса вонзилась и доставляет адскую боль? Но почему тогда в воздухе концентрируется такой сладкий запах клубники? Вряд ли смерть пахнет так. Зрение наконец-то фокусируется, и альфа осознает, что это совсем не старушка с сельскохозяйственным инвентарём в руках. Но что-то не менее опасное. Еле-еле приоткрывшиеся глаза тонут в черной дыре, которая спряталась в глубине чужих. Эти угольки настолько притягательные, что Тэ смотрит прямо в их центр, и даже не моргает, потому что он попросту забыл, как это делается. Они манят, поглощают, притягивают с силой, способной разбить на мельчайшие частички, а клубничный запах окончательно сводит с ума и отключает мозг, еще даже не успевший пробудиться после операции. Он так и лежит, пялясь на омегу перед собой, не в силах даже слова сказать. В палате лишь слегка светит включенный врачом ночник возле кровати, сохраняя общий мрак ночи. Чонгук стоит возле койки Тэхёна со слегка согнутыми коленями, поставив на них выпрямленные руки, которыми он опирается. Брови сведены к переносице, взор сосредоточенный, язык терзает серебряное колечко в губе с правой стороны. — О, проснулся, наконец, — этот приятный голос, как густой туман, застилающий сознание альфы. Он очаровывает своей мелодичностью — не сильно низкий, но и не высокий, как у некоторых писклявых омег, такая вот золотая середина. Тэхён зачаровался ним, едва увидев и услышав. Чонгук выпрямляется и ставит руки по бокам в деловой позе сахарницы. — Ну что, как самочувствие, больной? Тэхён слегка прокашливается, ибо в горле пересохло, чтобы не звучать, как заводящийся жигуль, а более-менее твёрдо. Но слишком громко он говорить все равно не сможет. — Отлично, спасибо, — врёт он низким голосом с хрипотцой. Как бы тяжело и больно ему ни было, он не привык жаловаться. Всё обязательно пройдёт, а мнение о нем, как о нытике, никуда не денется. Зачем такое надо? — Отлично? — доктор поднимает бровь в нескрываемом удивлении. — Не обманывайте меня, господин Ким. Я не первый день работаю в реанимации. — О, Вы врач? — альфе удается шире распахнуть глаза и поднять брови. Он облизывает пересохшие губы, и от внимания доктора, который пристально за ним наблюдает, этот жест не ускальзывает. Чонгук кивает, с важным видом подняв бровь и мысленно закатив глаза, украшение в губе оставляет в покое. Снова эти блядские стереотипы. Но что толку спорить и с пеной у рта доказывать, что нельзя судить людей по одному внешнему виду. Поэтому он просто: — Я принесу Вам воды. — говорит он, разворачивается и собирается выйти из палаты. — Как зовут моего спасителя? — прилетает в след уже чуть громче, чем прежде. Чонгук хмыкает и поворачивает голову назад, стоя к Тэхёну вполоборота. Колечко в губе слегка поблескивает от ночника в темноте комнаты. — Чон Чонгук, — бросает тот, раскрывает дверь вытянутой вперед рукой и спешит за бутылкой такой нужной сейчас спасительной жидкости. Доктор одет в чёрные обтягивающие джинсы, которые выгодно подчеркивают по-омежьи крепкие длинные ноги и упругие ягодицы. Сверху черный гольф с горлом, заправленный в штаны, не сильно свободный. В целом, весь образ состоит из чёрного цвета, прямо как у Юнги. Это, кстати, еще одна причина симпатии к нему. Хотяяяя, после сегодняшнего, он уже не так уверен. Тэхён никогда не верил в великую любовь с первого взгляда. Он считал бредом испытывать такие сильные чувства к едва знакомому человеку, но у жизни свои приколы. Он знает про истинность, как-то раз даже глубоко копнул, изучая подобную тему для доклада в универе. Альфа не относится к этому скептически, как некоторые люди, но и не страдает по отношениям. Он умеет принимать что бы то ни было, как факт, данность, переживания из-за которых ничего не изменят. Тогда зачем лишний раз тратить нервы? Но не так он хотел встретить своего истинного, совсем не так. Не в такой обстановке, не в таком состоянии и не при таких обстоятельствах. Но ничего не поделать, надо просто это осознать и, исходя из того, что имеется, думать о дальнейших действиях. Нет вершины, которую Тэхён не смог бы покорить. Это уже аксиома, давно известная в кругах его общения. «Повезло мне с доктором», — проносится в мыслях, после чего он облизывает губы и довольно лыбится. Он теперь может осмотреться, ранее не будучи способным это сделать из-за врача, который приковал всё внимание. Альфа находится в двухместной небольшой комнате, довольно уютной и имеющей в себе вещи первой необходимости. Палата квадратной формы, выполнена в светлых тонах — обои (ничего себе) простенькие, однотонно-голубые, на полу расстелен тёмно-синий линолеум с не раздражающими глаз блестками, разбросанными в хаотичном порядке. У двух противоположных стен, в углах, параллельно стоят две кровати, одну из которых занял Тэхён, а вторая, справа относительно него, пустует, аккуратно заправленная бежевым покрывалом сверху. Между кроватями находится достаточно высокое окно с жалюзи, коротенькая шторка прикрывает лишь его половину. Под окном стоят две тумбы для личных вещей каждого пациента, чтоб близко и было удобно доставать. С правой стороны в противоположном от Тэ углу стоит холодильник, рядом с ним– умывальник. Смотря прямо, альфа видит выход, где минутами ранее исчез странно-очаровательно-красивый доктор, а левее находится набор крючков и вешалок для верхней одежды. У кровати на полу лежат тапочки, которые Чонгук заботливо оставил (но Тэхён об этом ни сном, ни духом). Ботинки же последнего стоят под вешалками на специальной полочке для обуви. На стенах у кроватей висят по два светильника, и еще по одному, более тусклому и освещающему комнату ночью (если необходимо), расположенных на прикроватных тумбах. Осмотрев и заценив комнату, альфа замечает на себе белую плотную за счёт двойного слоя хлопковую рубашку и такого же материала просторные штаны. Но это не его одежда. В голове застыл вопрос.

***

Чонгук идёт в центре пустого узкого в этом месте коридора модельной походкой, воображая себе, что он на показе мод, а его лицо пытается соответствовать «образу» — сосредоточенное и смотрящее прямо перед собой. Между прочим, недурно получается. Мечтать не вредно — вредно не мечтать. И как бывает в эпичные моменты, настолько вжился в роль, что забыл о бутылке воды в руке, и с грохотом уронил на пол (хорошо хоть не стеклянная), и та покатилась по крупному кафелю вперед после того, как наша модель в дополнение не нарочно пнула её носком ботинка. И пофиг, что сейчас почти 12 ночи, и пациенты уже спят. Хотя нет, не пофиг, поэтому он с виновато-глупым лицом, на котором застыла непонятная гримаса замешательства, на полусогнутых ногах поднимает бутылку, вытирает о свои штаны и спешит в триста пятьдесят четвёртую палату, пока никто не увидел, что главный тут творит. «Модель, блять, даже пройтись нормально не может», — ругается на себя. Он заходит в комнату и на момент теряется, застывая на пороге как истукан. Перед глазами занимательная картинка. Тэ и Гук пялятся друг на друга секунд тридцать, как бараны, и не могут прервать это ужасное неловкое молчание. Брови Чонгука непроизвольно ползут вверх, угрожая залезть на волосы, а рот открывается, но не для того, чтобы что-то сказать, а от шока, в котором находится. Казалось бы, ничего такого, но его снова застали врасплох. Чонгуково «что здесь происходит» и тэхёново «что это было» звучат в унисон. — Ничего. — Ничего, — тоже звучит из уст этих двоих синхронно. Тэхён от данной ситуации просто прыскает и смеётся, держась за плечо (которое, несомненно, сильно болит) и слегка зажмурившись показывает прямоугольную улыбку и два ровных ряда зубов. В полумраке комнаты не видно, как сильно почернели глаза Чонгука, хотя, казалось бы, куда еще? Вот только он не смеётся, ни капли, и даже забавный хохот альфы не настолько заразен, чтобы захватить и доктора. Он пристально смотрит в глаза пациенту и поджимает губы, а Тэ готов поклясться, что даже в этой темноте была видна искра в глазах Чона. Она была вспышкой, которая его ослепила. Он аж заткнулся и в комнате снова повисла зловещая тишина. И тут доктор начинает осознавать, что происходит. Чонгук видит перед собой мышцы. Нет, гору мышц, идеально обтянутых смуглой кожей. Вот и причина мимолётного ступора. Картина потрясающая, загляденье, но есть одно «но». Но, которое, конечно, не способно испортить это произведение искусств, зато способно причинить боль — что пациенту, что доктору. Забинтованное левое плечо и алый островок крови посреди белой паутины, мнимой бинтами и ватками. — Ну и что тут смешного? — первым не выдерживает молчания Чонгук. — Ты ржешь, будто в цирке оказался, а не в больнице, — он подходит к кровати для того, чтобы осмотреть рану поближе и решить, что делать. — А Вы со всеми пациентами сразу на «ты»? Или только со мной? — парирует Тэ. — Но, я, в прочем-то, не против, — говорит он и наклоняет голову к больному плечу, снова очаровательно улыбаясь. — Замётано, — Чону палец в рот не клади, он не из тех, кто будет смущенно краснеть и прятать глаза. Оппонент сам согласился, его за язык никто не тянул, так что никаких претензий. Чонгук не грубиян. (Вроде бы). По крайней мере, на работе он ведет себя в рамках профессионального этикета, но, когда за окном полночь после тяжелого рабочего дня, он сильно тормозит и иногда позволяет себе такие оплошности. Раз альфа сам не против такого, то почему бы и нет. К черту все формальности, в воздухе витает дружелюбный аромат, можно немного расслабиться, да и к тому же, разница в возрасте у них небольшая. Почти ровесники. Почти. — А можно вопрос, док? — спрашивает второй, на что получает одобрительный кивок. — Почему Вы в чёрном? Мы, вроде как, не в цирке, но и не похоронах. Не знаю, что смотрится более странно — мой смех посреди ночи или Ваш мрачный образ среди белого пространства. — Тебя сильно ебёт мой внешний вид? — Гук хмурит брови и поджимает губы. Немного подумав, он всё же решает, что переборщил. Всё-таки перед ним не дружбан какой-то, а пациент. Пусть он лезет не в своё дело, но вести себя как хамло — не вариант. — Прости. Чёрный — мой любимый цвет, — в ответ Тэ понимающе часто кивает. Ему ни капли не обидно за грубость, даже без извинений он бы не стал утаивать обиду. — Ладно, давай по-быстрому сделаю тебе перевязку, — заканчивает свой монолог, отводит взгляд на плечо и начинает копошиться в попытках рассмотреть. — Спасибо, док. Сегодня Ваша ночная смена? — вроде глупый вопрос, раз Чонгук тут торчит среди ночи, но Тэ его решает озвучить. — Нет. Работы много было, — сухо отвечает тот и достает вату и бинты из прикроватной тумбочки. Он аккуратно разрезает окровавленную повязку и под шипение Тэхёна максимально нежно отрывает от раны. Широкая грудь тяжело вздымается при каждом вздохе и привлекает внимание, немного мешая деятельности. — Тэхён, не двигайтесь, пожалуйста. Сейчас, когда я досчитаю до трёх, замрите и затаите дыхание. — от волнения он аж снова начал выкать. С какого перепугу, спрашивается? Второй кивает и прикрывает веки, и, кстати, приложив немало усилий размещается в сидячем положении, так ведь доктору будет удобнее. Сейчас они находятся очень близко друг к другу и клубничный аромат заполняет лёгкие альфы, ему даже кажется, что он сейчас задохнётся и больше никогда не сможет вдохнуть свежего воздуха улицы. Он просто обожает клубнику, настолько, что ел бы каждый день на завтрак, обед и ужин. И ночью перекусывал бы ею, с сахаром или без — не важно, да хоть с кетчупом. Но по закону подлости, к большому сожалению, эти ягоды доступны только весной. Хотя, это и к лучшему, ведь, если есть постоянно одно и тоже, возникнет привыкание и вкус уже не будет таким ярким, как прежде. И у Тэхёна сейчас такое странное ощущение, будто он хочет Чонгука… Хочет съесть. Или понюхать прямо в области шеи, где сконцентрирован сладко-манящий запах. Так выглядит истинность? Вряд ли. Но, что имеем, то имеем. Пальцы, умело ухаживающие за плечом этого альфы, выглядят чертовски правильно. Будто сам Бог послал его именно к этому доктору. Каждое прикосновение точечно отдается теплом техёновой кожи, ему кажется, что начинается жар, который сейчас расплавит альфу, как солнце — мороженое. Но он безошибочно чувствует в запахе этого, с виду неприступного омеги, нотку возбуждения и мысленно самодовольно усмехается. Вообще, омеги всегда к нему липли, с самой школы и до сих пор. Еще бы, кому не понравится высокий, подкачанный и харизматичный мужчина? В общем, к вниманию он привык, но сейчас почему-то особенно приятно, до трепета в душе. Еще один побочный эффект истинности? А Чонгуку жарко. Правда жарко, будто сейчас лето, градусов сорок, и ему сильно напекло в голову. Иначе как объяснить такую нездоровую реакцию на тело пациента? Никогда не было такого, он всегда действовал по принципу, что работа — это просто работа. «Хоть бы запах не выдал ничего», — думает Гук, но уже слишком поздно. Он ускоряется, желая побыстрее закончить манипуляции и уйти домой, и это ускорение ничуть не влияет на качество проводимой процедуры. Омега заканчивает и складывает приспособления обратно в тумбочку, помогает альфе надеть белую рубашку и застегнуть на все пуговицы, чтоб не изводить себя этими видами. Да и, теплее чтоб было. И снова эти радостно сияющие губы, повторяющие как заевшая пластинка: «Спасибо, док». Чонгук кивает и уже собирается встать, как его запястье хватает крепкая рука с длинными красивыми пальцами и тянет к лицу. То, что дальше чувствует Чон, просто выбивает землю из-под ног: его тыльной стороны ладони касаются мягкие губы в невесомом поцелуе, а потом достаточно длинный язык делает широкий мазок, оставляя мокрую дорожку. Сказать, что Чонгук в ахуе — всё равно, что промолчать. И откуда у него силы на такое, он же еле присел. Чон встает с кровати с возмущенным лицом и чернющими от злости вперемешку с шоком глазами смотрит на Тэхёна, затем на одном дыхании, чуть ли не рыча, выдаёт: — Да блять, у вас что, это семейное? Потом вытирает руку снова о свои штаны (что только не выпало на их тяжелую судьбу) и быстрым шагом выходит из комнаты. Возмущению нет предела. Почему они решили, что могут позволять себе подобные вещи? Хотелось бы от злости громко хлопнуть дверью, но мысль, что он и так шуму наделал бутылкой, а сейчас, на секунду, 12 ночи, его останавливает. Так что омега просто вылетает и идет к главной двери угрожающей походкой. Лучше его сейчас не трогать, чтобы не нарваться на неприятности. Нет, ну в самом деле, что за фигня? Кто еще из этой семейки его оближет? К тому же все альфы. Это как-то неприлично. Чонгук не недотрога, но блять, это вообще выходит за все рамки. Надо держать дистанцию вытянутой руки с ними, а то мало ли. А Тэхён просто не удержался, настолько сильно он любит клубнику. Кстати, кожа у доктора сладенькая, как раз то, что надо. Но ответная реакция ничуть не расстраивает, наоборот — веселит, раззадоривает. Так что, он сидит уже в полной темноте, предварительно выключив ночник, и улыбается, как идиот. А Чон Чонгуку пришла в голову гениальная идея…