Вересковый мёд

      Дорогие читатели! Выкладываю следующую главу. Она тоже пока не бечена. Я перечитывала, но знаю, что могла немало косяков пропустить, поэтому заранее приношу извинения.       Волна боли и ужаса накатывает на Темного лорда вместе со скрежетом сходящих с рельсов вагонов. Вначале это страх, который по мере нарастания боли стремительно переходит в панику. Сотни людей, выдергиваемые из сонных грез в катастрофическую реальность, не понимают, что происходит, и катятся в бездну отчаяния и небытия, увлекая за собой и навлекшего на них беду черного мага.       В один ускользающе краткий миг он еще полон предвкушений мести, но вскоре становится не до того. Первым рождается подспудное ощущение, что подобное недавно было. Вслед за тем — озарение подступает чередой ярких бликов на заломах памяти. Щерится обломками мебели полутемный зал. Косые полоски света наполнены тяжелой пылью. Тусклый блеск и хруст разбитой посуды. Липкая кровь, предсмертные хрипы, стоны. И наконец — расширенные глаза ребенка.       "Дяденька, ты ангел?"       Что?       Нет. Никакой он, к чертям, не ангел. Но и бессмысленные убийства никогда не входили ни в его цели, ни в правила. Так какого ж Мордреда он творит?       Осознание жуткой роковой ошибки — тоже будто бы смутно знакомое — еще только подбирается к горлу ледяными пальцами, а тисовая палочка уже выписывает в воздухе петлю амортизации и тормозящих чар, чтобы вагоны не упали в реку, и пламя подавляющий туман облаком накрывает локомотив за долю мгновения до взрыва топлива.       А дальше просто борьба за жизни.       Эхо диагностических чар возвращается уколами электрических искр на полотне магической ауры и в пальцах. Их много. Точечно всем не помочь — время драгоценным песком утекает сквозь узкий тоннель между жизнью и смертью. Единственный вариант — стеновые чары. Они сложны и ресурсозатратны, но и колдун не из средних. Cил и умений Темному лорду должно хватить.       Эпискей. Вулнера санентур. Анапнео. Эпийскей. Рождаемые широкими взмахами палочки, исцеляющие чары волнами накрывают перевернутые вагоны, и болезненных искр, колющих пальцы, становится меньше. Но их все еще много. Кратковременного воздействия недостаточно, и Том продолжает. Вытянув левую руку, чтобы флюидами магии придержать нити нескольких душ, почти оторвавшихся от поврежденных тел, правой он кастует новую серию заклинаний. И затем еще. Магическое врачевание сразу многих требует запредельной концентрации внимания и огромных энерготрат, а потенциал Темного лорда хоть и велик, но не безграничен. Том чувствует, что слабеет, но вычерпывает из себя магию до дна, до капли, потому что необходимо исправить ошибку, пока не стало слишком поздно. Ни один человек не должен ни умереть из-за его срыва, ни остаться инвалидом, и полагаться в этом смысле на маггловских медиков, оставляя недолеченными тяжело раненных, он не намерен.       Дело не только в людях, не в том, что ему их вдруг стало жаль. Хоть при мысли о возможной гибели детей с такими же наивными доверчивыми глазами, как у недавно спасенной девочки, дыхание перехватило спазмом, это не единственная и, наверное, даже не главная причина. Наитие хлещет черными знаменами надвигающейся беды: будто сдернутые с насыпи и изогнувшиеся оскалом смерти рельсы — это не только переправа через Стикс для поезда и множества запертых в нем невинных душ, но и путь к неминуемой катастрофе для самого Тома.       Ему некогда анализировать свои впечатления и искать объективную основу дурных предчувствий. Маячат перед внутренним взором тлеющие багрецом глаза монстра, и шум в ушах обращается парселтангом: «Что ты делаешь? Прекрати!» Но ощущение невозвратности почти совершенного шага крепнет. Залп окклюментной магии испепеляет видение, которое успевает лишь изрыгнуть проклятие, в котором не магия, а бессильная злость.       Наконец диагностическое заклинание возвращается отзвуками лишь легких ушибов и ссадин, оставшихся на месте серьезных травм. И ментальный фон больше не пестрит всполохами страданий и ужаса. Сквозь медленно остывающий страх пробиваются первые ростки робкого удивления: «Что это сейчас было?»       Хороший, к слову сказать, вопрос, на который у Темного лорда пока нет ответа, как и внутренних ресурсов для его поиска. Из ослабевших пальцев едва не выпадает палочка и опасно подкашиваются колени. Даже разум необычно заторможен и вял и слишком долго соображает, чем грозят незатейливые вопли сирен и маггловские автомобили с мигающими синими фонарями на крышах.       Сил на то, чтобы колдовать чары невидимости, вероятно, хватит, но аврорату противопоставить уж точно нечего. А в том, что магические правоохранители скоро вслед за полицейскими продерут глаза и нагрянут, сомнений нет — Статут они оберегают ревностно. На оценку ситуации Том тратит еще с полторы секунды. Две машины успевают достичь моста, после чего одна сворачивает к поезду, а вторая — направляется прямиком к нему. И он не столько решает, сколько уступает желанию лечь на землю. А дальше как нельзя кстати приходится анимагия, которой он раньше почти не пользовался из-за мало впечатляющей животной формы.       Практически безобидный полоз, темно-серый с зеленоватым отливом, извилисто скользит между прутьев ограждения к краю моста и свешивается вниз в поисках спуска. До опоры фута два с половиной, в то время как собственная длина не превышает семи. Он дотягивается до столба, но срывается, не успев вокруг него обвиться. Короткое падение заканчивается негромким ляпом.       Упругое змеиное тело впечатывается в хлюпающую холодную жижу у самой кромки. Податливо расступившись, грязь смягчает удар, да и мост, к счастью, не из высоких. Пара тягучих изгибов и почти невредимый полоз оказывается в воде, где отдается на волю течения. Гипотетически ушибленной могла быть гордость, но то ли мозг рептилии не вмещает столь сложных настроений, то ли маг слишком устал. Так или иначе, он просто лениво и сонно рад, что успел и предотвратить роковые последствия, и скрыться с места.       Зрение его размыто, зато обоняние обострено. Густо пахнет водой, тиной и гниловатой прибрежной растительностью. Затекает в ноздри резкий и кислый запах горячего железа и стелются над землей удушающие пары солярки. За ними почти теряется вонь выхлопных газов, но, почти позабыв о полицейских, уносимый водой Том успевает ощутить колебания, вызванные их шагами по мосту. Они же либо вовсе не видят уплывающую змею, либо не обращают на нее внимания.       Обвивая ледяными струями, река несет Тома до первой излучины, где оставляет в плену жестких стеблей осоки. Здесь-то он сквозь дремоту осознает, что уже едва способен пошевелиться. Холоднокровность — неприятное качество в ноябре. Все ограничения анимаформы можно компенсировать чарами, но сейчас он не в состоянии колдовать, оставаясь в змеином теле. Пока не стало чересчур поздно, Том возвращает себе человеческий облик и, с трудом размяв закоченевшие пальцы, согревается заклинанием. Выбирается он на берег, увязая по колено в грязи, что, впрочем, неважно, поскольку ею же покрыт целиком. Только когда под ногами оказывается более-менее сухая почва, появляется смысл в очищающих и высушивающих чарах. Теперь он прилично выглядит, но все еще слишком слаб. Неподалеку находится большой ноздреватый камень, пригодный для пятиминутного отдыха. Собравшись с силами, он решается аппарировать.

* * *

      Перемещение обходится без эксцессов.       Руки еще бы перестали трястись — и можно будет сказать, жизнь наладилась.       Устало опустившись в кресло, он обводит взглядом рабочий кабинет и не без удивления вспоминает, в каком бешенстве покидал его каких-нибудь час-полтора назад. Чего он тогда хотел? Выместить на ком-нибудь злость и избавиться от напряжения. Избавился. Только теперь на восстановление уйдет не один час — благо, если не сутки. Хорош Темный лорд — воплощенное самообладание, величие и мудрость.       Еще он хотел, чтобы о его выходке узнала Лили. Узнает. Рельсы-то он обратно не выпрямлял. Так, узнаваемым, свое творчество и оставил. Чертов "художник"... Обиженный.       Уперевшись лбом в сложенные домиком ладони, Том тихо смеется. Вспоминать о Лили горько. Колющей раскаленными иглами обиды и жажды мести, застилающей взгляд алым маревом, больше нет, но саднящая боль все еще на прежнем месте. В смеси со стыдом и самоиронией из нее рождается приступ какого-то безрадостного веселья.       Тяжело оттолкнувшись от подлокотников, он встает и, пройдясь вперед-назад по комнате, останавливается перед дверцей встроенного в книжный шкаф бара. В нем несколько нетронутых бутылок коллекционного алкоголя, преподнесенных в разное время Малфоем и, кажется, еще Эйвери… Или Руквудом. Неважно.       Волдеморта не назвать любителем крепких напитков, он всегда предпочитал ясный разум. И подчиненные, надо отдать им должное, совались к нему с подношениями нечасто — понимали, что лидеру нужны от них не дары, а служба. Кроме того, иерархия в организации сложилась так, что любым материальным имуществом последователей он в принципе мог распоряжаться как собственным, что и делал при необходимости. Получалось, что факт дарения не только выражал почтение к Лорду, но и утверждал за дарителем право самостоятельно распоряжаться даримым благом, символизировал его независимость (пусть даже иллюзорную) и статус. Статус приближенных Темного лорда высок — этот факт не должен вызывать сомнений, и в разумных пределах ощущение людьми собственной значимости — это не блажь, а благо, поскольку повышает лояльность к организации. Потому в знак благосклонности и особого расположения Темный лорд изредка принимал дары. При этом употреблять подаренный огневиски вот так наедине с собой он однозначно не планировал.       Однако теперь, усмехнувшись собственным мыслям, он распахивает дверцу и берет первую попавшуюся бутыль.       — Ч-чпок! — Отскакивает извлеченная магией пробка.       Одним резким движением плеснув огневиски на дно стакана, материализованного прямо из воздуха, Том разваливается в кресле. Жидкий огонь обжигает горло и растекается теплом по телу. Остается откинуться назад, прикрыть глаза и прислушаться к обманчивому ощущению обволакивающего покоя, когда дикая усталость притворяется приятной расслабленностью, а комок душевной боли втягивает внутрь щетинистые шипы, освобождая пространство вдоха. Быстрее восстановить силы опьянение не поможет, но, если удастся хотя бы выспаться, уже будет хорошо. Жаль, что он не рассмотрел этот способ раньше — как знать, может, не пришлось бы крушить составы...       Медленно, по глотку, опустошив стакан, Том снова наполняет его примерно на палец, выпивает и наливает еще. Долгожданное умиротворение накрывает его мягким пледом, однако сон к нему не спешит. А затем, робко постучавшись в дверь, в комнате появляется домовушка:       — Простите хозяин, но там в камине мистер Родерикус Лестрейндж. Он спрашивает, может ли хозяин его принять?       — И что мистеру Родерикусу не сидится на месте, — ворчит Том, выпрямляясь, и с удивлением замечает, что язык уже не вполне послушен. Нахмурившись, он поднимает бутыль за горлышко и всматривается в надпись на этикетке. Это не огневиски, а колдоньяк, настоянный на соке дракон-цветка — крепче только чистый Спиритус Инебрианс. Дерика явно принесло не вовремя, а впрочем... — Пусть заходит, раз уж пришел.       Лестрейндж перешагивает порог и останавливается:       — Мой лорд, — произносит он и в знак почтения чуть склоняет голову. Том непроизвольно морщится.       — Проходи, — отрывисто предлагает он. — Садись. — Хлопает по столу рядом с собой. — Стул сам пододвинь... И знаешь, давай без "лордов"...       Дерик смотрит на него с изумлением. Слегка повернув голову набок, он напоминает большую хищную птицу. Орлиный профиль и черная мантия гармонично дополняют образ. У Тома мелькает мысль, что он сам в этот момент выглядит далеко не столь внушительно, но Дерик все равно приближается с такой настороженностью, будто в клетку с мантикорой входит, никак не меньше.       Он послушно придвигает стул, присаживается и, положив руки на стол, спрашивает:       — Могу я уточнить, какое обращение мне следует использовать?       — А какое обращение используют между собой старые друзья, Дерик? — не то с укором, не то с иронией (самому бы понять) задает встречный вопрос Волдеморт и, вздохнув, сам на него отвечает: — По имени, конечно же.       — Хорошо... Том, — задержав на нем изучающий взгляд, соглашается Дерик, — как скажешь...       — Что значит, как скажешь? — возмущение слегка спотыкается на некоторых согласных и требует подкрепить слова активной жестикуляцией. — Я не понимаю, к чему все эти церемонии? Что ты вообще заладил: в любой ситуации — "мой лорд, мой лорд"? Нет, понятно, когда ты обращаешься ко мне на публике, но тет-а-тет можно же обойтись без всего этого... пафоса! Выпей вот лучше со мной... по дружбе. — Наколдовав второй стакан, Том, не дожидаясь согласия, наливает в него колдоньяк.       Дерик мгновение смотрит глаза в глаза, после чего твердой рукой подхватывает свою посудину и, коротко отсалютовав ею в воздухе, опрокидывает одним залпом. Со стуком ставит пустой стакан на стол и шумно втягивает носом воздух. Том откидывается назад, не скрывая усмешки, после чего тоже делает большой глоток.       — Вообще-то, — проморгавшись и резко выдохнув заявляет Дерик, — насчет обращения: ты же сам запретил разговаривать с тобой без... — театральный взмах, — пафоса.       — Я запретил? Когда?       — Давно. — Дерик пожимает плечами. — Вскоре после того, как из странствий своих вернулся, так и запретил.       — Не помню, — говорит Том. — Хотя... — Из глубин памяти всплывает какая-то смутная сцена. Похоже, все-таки Дерик прав. — В любом случае это ерунда. Забудь. — Задумавшись, он наполняет стаканы новыми порциями дурманящего напитка. Мысли ворочаются медленно, не в состоянии разрешить вопрос: много лет назад он до недосягаемости дистанцировался от друзей, зачем? Сейчас это видится пусть не фатальной, но все же ошибкой.       — Да, — прерывает молчание Дерик, — я же спросить хотел... — Взгляд желтовато-серых глаз вновь обретает остроту, будто и не было мутной пелены опьянения. — Относительно недалеко отсюда есть местечко маггловское, называется Лаки Энд. Там сегодня ночью кто-то из рельсов нашу Темную метку сплел, поезд под откос пустил. А жертв, что интересно, нет — явно не без магии обошлось. Я наших спрашивал — никто не признается. А ты... случайно... не в курсе?       Том хмыкает и опустошает стакан.       — В курсе.       Паузу заполняет тихое журчание разливаемого алкоголя.       — Ну и зачем, мой лорд... — наконец говорит Дерик, рассеивая повисшую в воздухе тишину, — то есть Том, ты это сделал — если позволено мне спросить?       Колдоньяк плещется на дне стакана и стекает по его стенкам струйками жидкого янтаря.       — Спросить позволено. Только кто бы мне самому на этот вопрос ответил. Нет, на самом деле просто напряжение накопилось, наверное. Надо было его куда-нибудь сбросить... Но это не для разглашения.       Становится слышно, как отсчитывают время настенные часы. Дерик молча делает пару глотков, после чего чуть подается вперед:       — Что вообще с тобой происходит в последние дни, мой лорд? — замолкает будто в нерешительности, но в итоге все же спрашивает: — С девочкой своей поссорился?       Мгновенно трезвея, Том поворачивает голову:       — С девочкой?       Неопределенно дернув плечом, Дерик лишь разводит руками.       — Постой, так это ты был на днях на площади и прятался в кронах деревьев?       Дерик молчит, но во взгляде и без легиллименции легко читается: "Да".       — И с какой стати ты за мной следишь? — Негодование вздыбливается неспешной тяжелой волной и глухим шорохом перекатываемых камней сквозит в голосе.       Эмоциональный фон вокруг Дерика пуст. Он владеет окклюменцией и держит внешние щиты по привычке. При желании Том легко взломает его защиту, но сейчас интересно, что он сам предложит в качестве объяснений.       — Ты назначил меня ответственным за безопасность организации.       — Как это связано? Полномочий следить за мной я тебе не давал.       — Безопасность организации — это в первую очередь безопасность лидера, — спокойно возражает Дерик. — Поэтому, когда твое местоположение кажется мне сопряженным с риском, я полагаю своим долгом удостовериться, что все в порядке. Извини, если я неправильно определил зону своей ответственности.       — Хм... Мое местоположение ты как узнавал? Через метку?       — Я думал, раз в свое время ты посвятил меня в числе немногих избранных в принцип ее действия, то это именно на такой случай.       "Посвятил" — не совсем точное выражение. Еще в старших классах школы они с Дериком обсуждали концепцию инкорпорированной магической связи и заклинание начинали разрабатывать вместе. До ума его Том довел позже, работая у Борджина и Беркеса в лавке, и, прежде чем связать меткой первых Вальпургиевых рыцарей, действительно рассказал им о том, для чего она и как работает. Но Дерик был в курсе с самого начала. И он хорош: вел наблюдение и ничем практически себя не выдал. Не будь этого разговора по душам, кто знает, сколько времени ушло бы на то, чтобы вычислить источник слежки.       — Хорошо, Дерик, я оценил твою заботу, — "и профессиональные навыки в очередной раз", — но в дальнейшем я запрещаю тебе так делать. Я не овечка, чтобы меня пасти.       — Понял, — кивает тот.       Негодование отступает, оставляя после себя легкую пену веселости. Почти беззвучный смех вырывается у обоих практически одновременно.       Остатки колдоньяка разлиты и искрятся, как солнечные блики в волосах Лили.       — И давно ты знаешь... про "мою девочку"? — всматриваясь в них, спрашивает Том невзначай.       — С лета. С начала августа, наверное, — необычно улыбается Дерик. В чем конкретно заключается необычность еще предстоит понять.       — И какой же риск тогда привлек твое внимание?       — Так там же объект, который у орденцев под Фиделиусом был, в непосредственной близости, — расширяет глаза Лестрейндж, как всегда раньше делал, когда считал, что озвучивает очевидное. Давно Том не видел на лице друга настолько оживленной мимики.       — И справки о ней, конечно, навел?       — А как иначе? Навел. И, честно говоря, был озадачен. Она ведь мать мальца, которого все мы некоторое время считали Избранным, да? И я поначалу думал, что это ты из-за него с ней... играешь. Но присмотрелся и вижу: нет, мальчонка здесь не причем, здесь совсем иное дело. — И снова в его мимике мелькает нечто новое, чего раньше не было. Ехидство? Похоже, но нет. Другое.       — Что иное? — прищуривается Том. — Что ты хочешь сказать?       — Что? Нравится она тебе, вот что!       — А, ты об этом. Да, нравится. — Комок боли под сердцем вновь выпускает шипы, но показывать этого нельзя даже другу, и Том продолжает с усмешкой: — И что же, ты даже не попеняешь мне насчет ее родословной? Она же магглорожденная.       Дерик хмыкает:       — Да кто я такой, мой лорд, чтобы тебе пенять? — И вдруг он становится совершенно серьезным. — А вообще я об этой девочке, о твоей Лили, и слова плохого бы не сказал, даже будь у меня такое право. — Называя ее по имени, Дерик вряд ли догадывается, какой щемящей нежностью откликается оно в душе Темного лорда, но сам продолжает говорить с непонятным пока волнением: — Знаешь, быть может, мне и придется пожалеть, — юркая усмешка мелькает в изгибе губ и скрывается из виду, — но я, пожалуй, кое о чем скажу. Когда я, так уж вышло, оказался в курсе ваших отношений, я сопоставил некоторые наблюдения, даты и понял одну очень важную вещь, Том. Не знаю как... — мимолетная пауза как остановка перед прыжком, — но эта девочка вернула нам тебя. Именно так, мой лорд.       — Поясни, — нахмурившись, требует Том.       — Ты изменился. Сильно изменился в лучшую сторону. Ты снова стал тем предводителем, за которым мы когда-то шли: идейным, последовательным, справедливым. А начались в тебе перемены с того дня, когда перебежчик сдал Фиделиус Поттеров, ты наведался туда, а вернувшись, сказал, что никого не застал. И позже выяснилось, что мальчишка не представляет опасности. Но согласись, — в приглушенном голосе звенит азарт, — ты не стал бы делать окончательных выводов, если бы лично не повидал пацана. И где бы тебе предоставилась такая возможность, когда после падения одного Фиделиуса Поттеры сразу же спрятались под другим? Это проблема, причем из тех, которые разрешаются либо за счет предательства, либо как следствие вопиющей беспечности охраняемых. Первого не было, второе — маловероятно. Поэтому я почти уверен, что в ту самую ночь на Хэллоуин, ты все-таки их застал. И, вероятно, тогда-то между тобой и Лили и произошло что-то особенное?.. К слову, если не в тот вечер, то и с ней у тебя практически не было шансов встретиться. А, тем более, сблизиться. Охранные чары с дома, где она сейчас живет, вроде бы только в июле сняли. До августа никак не успеть. — Заговорщицки и вместе с тем самодовольно улыбаясь, Дерик умолкает и выжидающе смотрит.       Том еще секунду переваривает услышанное, а потом смеется:       — Нет, Лестрейндж. Не жди, что я сейчас начну тебе что-то рассказывать. Выясняй сам, насколько верны твои догадки. А я сделаю вид, что не обратил внимания на то, что ты смеешь подвергать мои слова сомнению. Ответь мне лучше ты. Если я, как ты утверждаешь, изменившись к лучшему, стал идейным-последовательным-справедливым, то каким я, по-твоему, был раньше?       Самодовольство сползает с лица старого друга, сменяясь суровой решительностью.       — Неадекватным ты был и непредсказуемым. Понять, чего и в какой момент от тебя ожидать, бывало практически невозможно.       С минуту они молча разглядывают друг на друга: один — напряженно ожидая реакции, другой — собираясь с мыслями.       — Вот как? — наконец, отмирает Том. Перемены в себе он и сам замечал, но чтобы настолько...       Лестрейндж вздыхает и сглатывает. Судя по всему, он уже не рад, что разоткровенничался, но обратной дороги нет.       — И какой же период прошлого ты имеешь в виду, удостаивая меня столь нелестной характеристики?       — Да как сказать. После путешествий по миру ты вернулся уже не совсем таким, каким мы тебя знали раньше: более вспыльчивым и высокомерным. Но разговаривать с тобой тогда еще было можно. А ты продолжал меняться. Были ли причиной эксперименты, которые проводил над собой, или что другое — тут уж тебе виднее. Но ты становился все более раздражительным и нетерпимым, что к проступкам, что просто к иному мнению. Возражать тебе, даже по делу, стало небезопасно. А уж когда прозвучало мордредово пророчество, ты будто и вовсе стал невменяем — одержим охотой за мифическим Избранным, в которой вместе с тобой были вынуждены участвовать все.       — Подожди! Я правильно понял, что ты с самого начала считал то пророчество не стоящим внимания и моих решений не одобрял?       — Ну, если на чистоту, то в большей степени, да.       — Почему же ты тогда ни разу, ничего мне об этом не говорил?       — Так потому что спорить с тобой стало себе дороже. Сказать, чтобы получить в ответ Круцио или чего похуже? Нет, знаешь, как-то не хотелось.       Не найдя сразу, что возразить, Том с усмешкой покачивает головой и обводит глазами комнату. Последние следы колдоньяка выветриваются из головы.       — Если все было так, как ты мне сейчас рассказываешь, почему вы все остались со мной, Дерик?       — Ну во-первых, от тебя еще попробуй уйди, и в то время многие тупо боялись твоей мести, Том. Что до меня, то я просто понимал, что мы теперь в любом случае в одной лодке и выплыть можно только вместе и никак иначе — это во-вторых. Нет, есть в наших рядах и те, кто ни на мгновение не переставал в тебя верить, как Белла, например, но таких меньшинство. Вот такая правда, мой лорд.       — Что ж, спасибо, — Том дергает уголком рта, — за правду. И за то, что не искал возможности пересесть в другую лодку.       — Соскочить с твоего крючка, чтобы сразу угодить на крючок Дамблдора и еще какого-нибудь абстрактного господина? Выступить против тебя в его интересах? Не-ет. — Качает головой Дерик. — Я с тобой повязан — с тобой и пойду до конца. И потому я определенно счастлив, что у нас снова есть лидер, за которым идешь не за страх и не потому что деваться некуда, а потому что, — Лестрейндж разводит руками, — дело он говорит. И если в том есть заслуга твоей Лили, то, будь она хоть и вовсе магглой, я благодарен ей.       Медленно разорвав контакт взглядов, Том одобрительно хмыкает и покачивает головой. Каким познавательный оказался их незапланированный разговор. Быть может, такие беседы по душам стоит практиковать почаще. Тем временем в сердце пробирается тихая грусть и отрешенной самовольной улыбкой расписывается на лице. Вообще показываться в таком виде Лестрейнджу не стоило бы, но тот и без того видел и понял достаточно, чтобы эта маленькая слабость Темного лорда не стала для него откровением.       — Хорошо, что ты все это мне рассказал, Дерик. Лили больше не моя, но адекватности, — добавляет он с поддевкой, — обещаю больше не терять.       — Прости, — не без нервозности смеется тот, — но когда б у меня еще была возможность... А насчет девочки, — добавляет он без перехода, — я бы не зарекался. Я видел, как она на тебя смотрела и готов заключить магическое пари, что не одному тебе сейчас хреново.       И пару мгновений Том невольно обдумывает его слова, но потом, опомнившись, встряхивает головой.       — Так, все, — смеясь, он подкрепляет слова пресекающим жестом и нахмуривается, — сменили тему. Расскажи лучше, не было ли каких новостей в мое отсутствие? И как там наши раненые? — последний вопрос он задает уже предельно серьезно.       — Новостей, спасибо Мерлину, не поступало. А раненые, как и раньше, — Лестрейндж мрачнеет: среди раненых его сын.       — Без улучшений?       — То туда, то сюда. Слейтер утверждает, что в целом динамика положительная, но... лично я ее особо не вижу.       — Зелий достаточно? Ингредиентов?       — Нет, ни Слейтер, ни Снейп ничего такого не говорили. Думаю, проблема не в зельях. Зельевар у нас нормальный, а вот с колдомедиками после смерти Клейтона ситуация так себе. Слейтер не справляется. Остальные еще хуже.       Отсутствие талантливого и грамотного врача — это действительно проблема, причем из категории жизненно важных, и решать ее желательно как можно раньше.       — Да, толкового колдомедика нам критически не хватает. У тебя нет кого-нибудь на примете?       Дерик задумывается.       — У меня нет, но Руди, кажется, говорил что-то о муже средней из сестер Блэк. Как его там... Тонкс... Да, Тонкс. Вроде бы толковый. Беллу спрашивать, пожалуй, бесполезно. Она с сестрой не общается. Но что если попробовать расспросить Нарциссу? Парень правда из магглорожденных, но ведь это для нас уже не проблема.       — Для нас не проблема, а для него? Он не в Ордене?       — Насколько я знаю, хранит нейтралитет.       — Нейтралитет это хорошо, — замечает Том. — Если еще хватит смелости, чтобы иметь с нами дело, то вообще отлично. А то, может, он нейтралитет хранит от того, что кишка тонка?       — Нет, не думаю... — начинает Дерик неуверенно, но затем ухмыляется неким неозвученным мыслям и заключает: — Смелости, я подозреваю, там выше крыши.       — Откуда такие предположения?       Лестрейндж все с той же хулиганской ухмылкой наклоняется через стол.       — А ты сам посуди, каким обезбашенным надо быть, чтобы с его родословной катить яйца к девчонке по фамилии Блэк? — И заканчивает уже сквозь гогот: — И ведь докатил!       Откинувшись на спинку кресла, Том от души поддерживает. Кажется, это то, чего ему не хватало — поржать над бесцеремонной шуткой.       — Ладно, убедил, — кивает он. — Сегодня же поговорю с Нарциссой...       А Лестрейндж, который только что самодовольно хмыкал, сосредоточенно глядит на свою левую руку и на глазах мрачнеет. Кто-то связался с ним через метку.       — А вот и новости, Мордред бы их побрал, — сообщает он. — Орденцы атаковали нашу базу добычи нефти. Как только вышли на нее, суки...       — Сколько у нас там человек охраны?       — Пятеро. Но я сейчас соберу людей — отобьемся. А тебе сегодня лучше бы не соваться в пекло. — Он пытается удержать тоже вставшего с кресла Волдеморта за руку. — Ты сейчас не в той форме, Том.       Но тот жестко перебивает:       — Не забывайся. Томом я был, пока разговор шел по старой дружбе. А сейчас я твой лорд и не тебе указывать, что мне делать.       — Понял. Извини. Но все-таки... Я прошу! Мантию хотя бы надень черную, не искушай ты судьбу, мой лорд.       — Не о том думаешь, Дерик, — усмехается Том, стягивая на груди завязки, отливающие темной зеленью. — Я в порядке, и хватит тратить на пустую болтовню время.       Люди должны видеть Темного лорда. И свои, и чужие.       Взмахом палочки он раздвигает антиаппарационный полог и шагает в завихрения подпространства.