Семейные отношения. Лили
8 марта 2026 г., 19:34
Жизнь снова обретает краски и бурлит ручьем.
Дни Лили большей частью заняты сыном. Гарри с каждым днем все любопытнее. В свои три с небольшим он уже чисто говорит, с ним можно беседовать, обсуждать книжки. Он их с большим удовольствием слушает и сам все чаще задает вопросы. Он общительный, шустрый, а потому вторая его страсть — прогулки, походы в гости к Дадлику и подвижные игры.
— Они оба такие замечательные мальчики! — говорит Туни, любовно наблюдая за беготней по комнатам, и, вдруг погрустнев, принимается переставлять на столе сахарницу и тарелку с печеньем. — Надеюсь, если у Гарри проявятся твои способности, это не внесет раздора в их дружбу.
Лили спокойно пропускает мимо ушей слово "если" и накрывает руку сестры своей:
— Я расскажу ему, чего не надо делать, чтобы не обидеть брата, — заверяет она, заглядывая в глаза.
Туни обмякает и расплывается в благодарной улыбке:
— А я расскажу Дадлику, на что не следует обижаться.
Потом она, отчего-то смутившись, наклоняет лицо к чашке с чаем и, поднеся ее к губам, говорит:
— У меня на днях вазочка раскололась, хрустальная, которую я в седьмом классе на конкурсе вокала выиграла, помнишь? Жалко выбрасывать. Может быть, — она вскидывает нехарактерно робкий, чуть виноватый взгляд, — ты могла бы восстановить?
— Да, я думаю, сумею, — кивает Лили, и голос срывается от радостного волненья. После примирения Туни приняла ее магию, но еще ни разу не просила применить. Вазочка — это такая мелочь, но как будто последний штрих, последний завиток в подписи, скрепляющей их сестринское единство.
Занося палочку над тремя осколками: одним крупным — в две трети вазочки с уцелевшим дном — и двумя поменьше, Лили чувствует себя как на первом экзамене и в приступе мимолетной неуверенности даже на мгновение прикрывает глаза ладонью.
— Сейчас, подожди, я что-то волнуюсь, — признается она, смеясь, но выдыхает и кастует Репаро, которое получается безупречным. Еще бы она напортачила с таким элементарным действом. Туни выглядит очень довольной и целует Лили в щеку. Лили довольна вдвойне.
Вопреки былой отчужденности, сестра стала ей настоящим другом. Только с ней Лили делится сокровенным.
— Сегодня тоже встречаетесь? — Петунья спрашивает будто между делом.
— Ага, — Лили отправляет в рот миндальный орешек и хрустко раскусывает, а губы сами собой растягиваются в улыбке.
— Смелая ты, — качает головой Туни, и Лили смотрит лукаво из-под отросшей челки.
Оглядываясь назад, она сама поражается тому, насколько храброй подчас бывала. Верх ее безрассудства — это, конечно, прыжок в неизвестность с листком-агиткой. А сказать мужчине, что готова провести с ним ночь — это верх бесстыдства. Но она ни о чем не жалеет.
— Мама думает, это Снейп, — роняет Туни.
— Нет, — качает головой Лили. — С Севом мы просто друзья. — Имени ее любовника не знает пока даже сестра.
— Но ему точно нужен от тебя не только секс?
— Точно, — счастливо отвечает Лили. — Совершенно точно.
Прежде ее и саму тревожила мысль, что, получив все сполна, Том потеряет к ней интерес. Теперь ясно, что беспокойство было совершенно напрасным.
Он внимательный к ней, чуткий. Это остро ощущается в мелочах.
* * *
Выкраивать время для встреч непросто. Лили не может обделять вниманием Гарри. И родителям в делах по дому старается быть полезной, чтобы не сидеть совсем уж на всем готовом. С магией многое быстрее и проще, но не все. Например, вкусную выпечку не приготовить, просто помахав палочкой. Сколько вопросов приходится решать ежедневно Тому, Лили и прикидывать не берется. Несомненно одно — их много. Так и получается, что друг для друга у них остаются только поздние вечера. Первого такого вечера Лили ждала с предвкушением и замиранием сердца, но, когда Гарри наконец заснул и рука уже потянулась к медальону, ее вдруг охватило чувство неловкости. Это глупо, ведь Том говорил, что будет рад ей в любое время, и просил приходить в его дом как в собственный. Но пробудились в глубинах подсознания ограничения и запреты, закопошились, зашептали: женщина не должна идти к мужчине сама — это унизительно. Дальше — хуже. Полезли совсем уж гадкие мысли о том, что, явившись ночью — на часах была половина десятого, но за окнами давно царила темень — она сама себя поставит в положение девочки для утех... "Идиотизм какой-то!" — возражала самой себе Лили. Том относится к ней совершенно иначе. И кроме того, они уже провели одну ночь вместе, так что блюсти "девичью" честь стало капельку поздновато. Она попыталась задавить в себе ростки сомнений и, хоть полностью избавиться от них не вышло, обхватила диск и мысленно позвала: — Том... — Лили! — ответил он тотчас же. — Я так рад тебя слышать. Я думал о тебе весь день. — А я о тебе, — выдохнула она, чувствуя, как извитые корни сомнений ослабляют хватку. — Не могла дождаться, когда Гарри заснет, — сказала и прикусила губу, тщетно пытаясь придержать улыбку. — Я предполагал, что ты занята, поэтому не дергал. Но еще полторы минуты — и я бы не сдержался. — Полторы?! — прыснув вслух, переспросила Лили. — Почему не две?.. — Ровно на столько хватило бы моего терпения, — ответил Том, рассмеявшись, и осведомился о шансах увидеть ее в тот день. Когда же она, запрокинув голову к потолку и разглядывая выписанный там светом ночничка узор, призналась, что и сама мечтает о встрече, сообщил, что будет ждать у дома ее родителей. И все ее терзания испарились, не оставив даже эфемерной дымки.* * *
Том шагнул навстречу из-под чар невидимости будто из пустоты и, приобняв Лили за плечи, поцеловал в губы и сразу же увлек в аппарационный тоннель. На южном балконе его дома их ждал накрытый столик с бутылкой вина и тарелкой фруктов. Два бокала поблескивали в свете висящих над дверью люмосов. Балкон открыт с трех сторон, но холода не ощущалось. Легкие порывы ветра казались теплыми. — Отметим наше воссоединение? В пещеру я тебя уже водил, и даже не в одну. Как насчет того, чтобы посидеть под звездами? Погода сегодня предрасполагает... Том посмотрел наверх. Лили последовала его примеру и ахнула. Небо было усыпано звездами. — Как много и близко! Это какие-то чары? — Нет, — качнул он головой и обнял, обойдя сзади, — это просто безоблачный осенний вечер. — Мне кажется, я никогда не видела настолько яркого ночного неба! В южной стороне, невысоко над горизонтом, раскинулось величественное созвездие, которым невозможно не любоваться. Его часто сравнивают с бабочкой, но Лили почему-то всегда видела в нем очертания космического корабля. — Орион... — Да-а... Если повезет, мы увидим и припозднившиеся ориониды. Он отодвинул для Лили стул и сел напротив. — Ориониды? — она вопросительно вскинула брови. — Метеорный поток, вылетающий будто бы из созвездия. Хотя связан, конечно, не с ним, а с орбитой кометы Галлея. Земля пересекает ее в октябре — начале ноября, — пояснил Том, откупоривая бутылку. — Не откажешься пригубить вина? — Сегодня не откажусь. Он приподнял бокал. — За тебя. — И за тебя. — За нас, — подытожили они одновременно, а мелодичный звон хрусталя завершил фразу. Лили сделала глоток и прикрыла глаза от удовольствия. В меру сладкое, терпкое, с густым многослойным ароматом. — Вкусное вино, — сказала она и, сделав еще глоток, поставила бокал на стол. Том смотрел на нее с улыбкой, затаившейся в уголках глаз. Лили мимоходом отметила, что его пристальное внимание не доставляет ей дискомфорта, глубоко вдохнула пахнущего осенью, но не холодного воздуха и огляделась. — Я подойду к парапету? — не столько спросила, сколько сообщила она и в два шага оказалась у ограждения, чуть приподняв плечи, уперлась ладонями в широкие каменные перила и снова медленно с наслаждениям вздохнула. Вокруг простиралась пустошь. Тонкий серп юной луны и звезды проливали на землю мало света. Но все-таки его хватало, чтобы разглядеть подернутые дымкой низины и посеребренные то ли росой, то ли изморозью покрытые шерстинками многолетних трав возвышенности, и искрящуюся вдалеке тонкую ленту реки. А за той вдалеке угадывались темные космы леса. Хотя это могли быть и тучи. — Ты прав насчет вида, — сказала Лили, глянув через плечо на подошедшего сзади Тома. — Здесь очень красиво. Его руки сомкнулись вокруг ее талии. Лили откинулась кзади, прижалась к нему спиной, а в груди что-то сладко заныло, примерно там, где счастливо частило сердце. По небу черкнула яркая искра. — Смотри, звезда! — воскликнула Лили, непроизвольно выбросив вперед руку, и ту обдало стылым ноябрьским ветром. Отдергивая ее, Лили, сама не зная чему, рассмеялась: — А там холодно! — Да, — тихо ответил непривычно молчаливый Том, — купол заканчивается почти сразу за парапетом. Она вновь вытянула руку, на этот раз специально, поводила ею, пробуя промозглую сырость на ощупь. — Полезные чары. Научишь меня? — Конкретно эти накладывал не я, а домовушка. Но я знаю похожие. Научу, — пообещал он, касаясь лицом ее волос. От звуков его голоса, от тепла объятий в душе Лили что-то счастливо вспорхнуло и всколыхнуло, видимо, дремавшую до того момента тревогу. Против воли в сознание, опьяненное не вином, а красотой вечера, вторглось будто забытое на время знание о непрекращающейся войне и о том, что мир вокруг вовсе не так спокоен, как кажется. — Что с тобой? — шепнул Том. Она обняла обнимавшие ее руки. — Я вдруг подумала: а тебе не опасно быть вот так на виду? Твой дом не смогут вычислить? — Ты про снайпера? Лили повернулась к нему лицом. — Да. Том улыбнулся. — На этом доме чары отвода глаз, ненаносимости, защиты от проникновения. А еще он защищен заклятием искаженного пространства. Так что, если даже кто-то выстрелит в эту сторону, пуля не достигнет цели. — Это хорошо, — слабо улыбнулась Лили и, прильнув, положила голову ему на плечо. Тревога отступила, но не ушла далеко. За одной непрошеной мыслью потянулась другая. — Ты хочешь еще о чем-то спросить, — не вопрос — утверждение. Она вздохнула, сожалея о разрушенном очаровании встречи. — Да. Только этот вопрос кажется таким неуместным сейчас... — Раз так, тем более лучше задать его, обсудить и забыть. Лили вскинула голову, чтобы бросить на Тома быстрый благодарный взгляд, но затем вновь понурилась под тяжестью нависшей темы: — Ты говорил, что Авада не оставляет шансов — почему? Что в ней особенного? — Другие проклятия способны повредить и сделать непригодным для жизни тело, — невозмутимо ответил Том, — но всегда есть шанс это исправить. Иногда он исчезающе мал, но нулю никогда не равен. Авада же отсекает душу, и этого никак не изменить. — Поэтому она считается непростительной? — Вероятно. Во всяком случае, именно непосредственное воздействие на душу характерно для всех непростительных проклятий. Империо порабощает ее, Круциатус — обманывает. А в остальном все три проклятия гораздо чище и, если уж на то пошло, гуманнее, своих, — Том хмыкнул, — простительных аналогов. Разговор выходил жутковатым. От него было неуютно, как от ледяного ветра, на который выскочила без пальто. И тон, сухой, лаконичный (будто обсуждалась статья в журнале или параграф в учебнике), казался циничным для такой темы. Но парадоксальным образом это все побуждало не отшатнуться, не бежать прочь от собеседника, а сильнее к нему прижаться. В его словах была жестокая правда, колючая и злая. Как шторм. Однако сквозь непогоду лучше идти вдвоем. Лили поежилась. А неизведанная территория продолжала будить нездоровое любопытство... Хотя кто сказал, что оно нездоровое? — Еще ты обещал как-нибудь рассказать, почему нельзя вернуться в прошлое, чтобы предотвратить смерть человека. Вроде это из основ теории магии? — Да. Это начала общей теории... — Том не договорил, а в глазах его мелькнул огонек азарта. — Давай вернемся в дом, — предложил он, — я хочу показать тебе одну интересную вещь. Интересной вещью оказалась книга. Старинная, с полустертыми греческими буквами на переплете. — Это рукопись Парменида. Она была в той самой посылке, в которой вместо нее по итогу оказалась бомба. Книга же дошла до меня вчера. Я не успел ее прочитать, но мне показалось, тебе будет любопытно на нее взглянуть. Ведь Парменид стоял у истоков той теории магии, которую мы имеем на сегодняшний день. Возможно, в ней сокрыто что-то еще, о чем сегодня никто не помнит? — Том улыбнулся. — Надеюсь выяснить, так ли это, уже в ближайшие дни, а пока... — он бережно положил реликвию на полку, где над ней тут же образовался стеклянный колпак, — я расскажу тебе о том, что знаю. В его библиотеке нашелся уголок, обустроенный для работы. Там стоял тяжелый письменный стол и деревянное кресло. Кресло Том удвоил. Усадив Лили в то, что послужило оригиналом, он хлопнул в ладоши дважды, чем вызвал домовушку Скубби. — Познакомься со своей новой хозяйкой. Теперь ты должна служить ей так же, как служишь мне. — Скубби поняла, — пискнула эльфийка, глядя снизу-вверх большими преданными глазами. — Скубби будет почитать и слушаться Лили-Хозяйку. — И она поклонилась, едва не коснувшись огромным носом пола. Лили растерянно улыбнулась. Она видела домовиков в школе, и у родителей Джеймса один такой жил, но быть в роли хозяйки ей прежде не доводилось. К счастью, какой-то определенной реакции от нее, судя по всему, не требовалось. Удовлетворившись ответом Скубби, Том просто продолжил сам: — А теперь подай нам чаю, что-нибудь из выпечки и фрукты. Эльфийка исчезла с тихим хлопком, а Том уселся в кресло. Закинув ногу на ногу, он оперся локтями на подлокотники и соединил пальцы домиком. Обычно такая поза означала готовность рассказывать нечто интересное и увлекательное для него самого, а уж для Лили тем более. — Книга, которую ты только что видела — единственная из работ Парменида, написанная исключительно для волшебников. Называется она "Трактат о магии пространства, времени и судьбы". Таким образом даже ее название созвучно законам общей теории магии, которые также называют первоначалами. Их всего три. Первое, — он взмахнул рукой, развернув ее ладонью кверху, — магия возмездна. Невозможно изобрести технику, которая позволяла бы творить магию без привлечения сторонней энергии. Чем масштабнее и сложнее магия, тем значительней требуемый энерговклад. Второе начало... Жадно внимая всему, что рассказывал Том, Лили не в первый раз поймала обрывок мысли, что ему нравится быть учителем и есть в его манерах в такие моменты нечто сродни самодовольству и самолюбованию, но это совершенно не раздражает, а скорее наоборот. — ... Самое неочевидное и ценное, на мой взгляд, — продолжал тем временем Том, — пространство и время связаны единой энергией, воплощающей их в судьбах живых людей. Невозможно изменить судьбу, не исказив при этом пространства и времени. Причем чем значительнее изменения, тем масштабнее искажения и, согласно первому началу, больше энерготраты. Отсюда следствие о невозможности воскрешения однажды умерших, поскольку душа, утратившая связь с физическим телом, перестает принадлежать этому миру, и попытка вернуть ее — это практически создание новой судьбы во времени, в котором ее изначально не было, с последствиями в неопределенно далеком будущем. Это повлекло бы, по сути, создание нового пространственно-временного континуума, для чего необходимы настолько большие объемы энергии, которые не в состоянии пропустить через себя ни один маг. — Но кто-то же наверняка пытался? — не удержалась от вопроса Лили и потянулась за кусочком персика. — Конечно, пытались неоднократно. Но ни одна попытка вернуть в тело полностью оторванную от материального мира душу не увенчалась успехом. Можно поднять мертвеца, подчинив его чужой воле — чужой душе, но он останется мертвым. В лучшем случае — хотя это как посмотреть — он сохранит часть воспоминаний и привязанностей, поскольку они представляют собой результат работы не только души, но и тела. Но ни полноценная личность в бездушном теле не сохраняется, ни способность противостоять разложению. — Да уж, сомнительный "лучший случай", — Лили передернула плечами. — Но как же призраки? Ведь они, точнее их души, остаются здесь целиком. — Но их судьба, их история заканчивается в день смерти. Их тело съедает тлен. Они, по сути, застревают между мирами. Мы их можем видеть и слышать, как и они нас, но не соприкоснуться. Ни на один материальный объект они воздействовать не в состоянии. — Но они могут что-либо рассказать или показать живым и так поменять ход событий. — Только потому что не ушли за грань. Да, они остаются здесь, а следовательно сохраняют и некоторую возможность влияния в этом мире, но сами они не живут. Повлиять могут на судьбы тех, кто еще жив, но не на свои собственные. — Хорошо, но это все касается попыток вернуть душу обратно в тело. Но что будет, если использовать хроноворот: просто вернуться в то время, когда душа с телом еще и не расставалась, и изменить момент смерти? — И таких попыток было немало. Но и они заканчивались в лучшем случае безрезультатно. В худшем — отправившийся назад во времени погибал сам. Это происходило либо вскоре по возвращению, либо в прошлом, тогда в настоящее выбрасывало его хладный труп. — Но что насчет спасаемого? Неужели ни разу не удалось таким образом предотвратить чью-то смерть? Например, если это несчастный случай, достаточно лишь помешать человеку оказаться в пункте А в час Х. Усмехнувшись уголком рта, Том кивнул: — Иногда удавалось. Но проблема в том, что так или иначе смерть вскоре настигала спасенного. Она лишь отдалялась на время от нескольких секунд до нескольких дней. Будь это иначе, будь речь о выкупе одной жизни за счет другой, даже в отсутствии гарантированного успеха можно вообразить ситуацию, когда попытка бы имела смысл. Но нет. Все, кто пытался доказать обратное, в итоге стали аргументами в пользу истинности второго начала и следствий из него. — Почему так? Я имею в виду, есть ли тому объяснение с точки зрения общей теории? Ведь, если я правильно понимаю, продление жизни даже на несколько секунд, а тем более дней — это уже создание судьбы в том времени, в котором ее не было в изначальной версии. Значит изменения пространственно-временного континуума все же возможны. Почему жизнь выжившего не может продлиться дольше? После нескольких секунд раздумий Том качнул головой и приподнял брови: — Однозначного объяснения теория не дает. Но, следуя логике первого и второго начал, я могу предположить, что во всех известных случаях происходил не разрыв континуума и не радикальный сдвиг, поскольку для этого необходимо запредельно много энергии. Вероятно, имело место лишь искривление на небольшом промежутке времени. Оно и обеспечивало... либо само являлось следствием незначительного удлинения жизни, а затем континуум возвращался на траекторию, предзаданную тем сценарием, который был реализован первым. — Ясно, — вздохнула Лили. — В целом звучит логично. В морщине между бровей и в плотной складке губ Тома проступил отпечаток недавней скорби, но вскоре был стерт, как показалось Лили, усилием воли. — Чтобы все не выглядело совсем уж беспросветным, — добавил Том, — отмечу, что до тех пор, пока душа связана с телом, даже если она в прямом смысле слова висит на волоске, за жизнь еще можно бороться. Если смерть, которая выглядит неминуемой, тем не менее еще не наступила, можно переместиться в прошлое и попытаться изменить ход событий. — Что ж, хоть что-то, — Лили улыбнулась. — А о чем третье первоначало? Их же три? — Да. Третье первоначало утверждает, что невозможно магическим способом создать душу, а следовательно — живую материю из неживой. — Так это из него исходил Гэмп, когда писал об исключениях из закона трансфигурации? По крайней мере те, которые о невозможности создания живых существ и пищи? — Возможно, — Том пожал плечами, а Лили осенило следующей догадкой. — Постой, получается, Парменид считал, что душа есть не только у человека, но у всего живого? — По-видимому так. — Тогда выходит, что наличие души еще не означает наличия судьбы, ведь иначе хроноворот нельзя было бы использовать и для, скажем, спасения лесов от пожара, а такие случаи, насколько я знаю, были. — Верно, — Том улыбнулся, — а за объяснениями можно, пожалуй, обратиться к другому древнегреческому мыслителю... — Аристотелю! — воскликнула Лили, испытывая знакомое удовольствие от складывающегося паззла знаний. — Три вида души! — Да. — Ясно! — воодушевившись, Лили едва могла усидеть на месте и потому сама не заметила, как забралась в кресло с ногами, попутно расширив оное. — Это также объясняет то, что происходит с человеком после поцелуя дементора. Он высасывает человеческую и животную души, а растительная ему не интересна. Одобрительно наблюдавший за ней Том в тот момент рассмеялся: — А для тебя страшное перестает быть страшным, если увлечена, да? — Да, наверное... — Лили смущенно улыбнулась. Вывод озадачил на мгновение, но не сбил с мысли, которая неслась вперед. В мозаику стремилось влиться что-то еще... — Знаешь, о чем я сейчас подумала? Свою теорию магии Парменид адресовал волшебникам, но магглы и сами додумались до чего-то подобного, хоть и гораздо позже. Я недавно смотрела научно-популярную передачу про теорию относительности Эйнштейна. Там тоже было о единстве пространства и времени, материи и энергии, а еще, как предположение, высказывалась мысль о том, что все это связано еще и с информацией. А что отличает нас от животных? Разум. Способность постигать информацию, управлять ею. Только разум осознает самого себя и свой жизненный путь — иначе говоря судьбу. Чем не объяснение? Судьба есть только у того, кто способен ее познать. Кто способен познать судьбу — тот способен и к познанию мира. Тем самым и связан с ним неразрывно... Я, наверное, говорю сумбурно? — Вовсе нет! Твои рассуждения логичны и, вполне может быть, верны. Только боюсь, что магглы не только преодолели отставание, но и существенно опередили нас в понимании законов этого мира. Маггловские научные теории позволяют объяснять и предсказывать результаты экспериментов, в том числе тех, которые проверяют логику самих теорий. На их основе разрабатывается исследовательская аппаратура и делаются новые открытия. Мы же топчемся на уровне простых эмпирических обобщений. Все по причине иллюзии, будто нам и не нужно большего. У нас есть магия, и имеющихся знаний достаточно, чтобы не познавать ее возможности каждый раз заново. Однако, во-первых, сколь ни широки возможности магии, они конечны, и, пренебрегая развитием технологий, мы закономерно уперлись в тупик. Смешно сказать, но сегодня мы умеем немногим больше того, что умели наши предки две тысячи лет назад. — А тем временем магглы открыли электричество и радиацию, выяснили их сущность и поставили себе на службу. — Именно! И еще много чего успели исследовать. Нам нельзя игнорировать их достижения, как минимум из соображений безопасности. А как максимум, интуиция подсказывает мне, что, приобщившись к маггловской науке, мы сможем сдвинуть с мертвой точки свою. Сможем понять наконец, что есть магия. — Я тоже так думаю. И честно говоря, очень жалею, что не попыталась одновременно с обучением в Хогвартсе получить образование и в обычной школе. Хотя, с другой стороны, не представляю, как это можно было осуществить. — На мой взгляд, никак. Объективно ученику Хогвартса изучать маггловские точные науки самостоятельно, без наставника, нереально. Но эту проблему мы пытаемся разрешить, — интригующе добавил Том. — Пытаетесь разрешить? Как?! — подалась вперед Лили, непроизвольно широко раскрывая глаза, чем явно порадовала собеседника. — Школа, — сообщил он. — С лета текущего года уже действует естественно-научный кружок... Но в планах он должен стать полноценной школой для волшебников, в которой будут учить физике, химии и биологии. Дальше Лили хотелось подробностей, и Том делился ими: — Пока по воскресеньям... Берут разрешение на выход из школы... Благодаря содействию декана и его камину, поэтому пока только для слизеринцев... Дамблдору известно, что это какие-то сходки у Вальбурги Блэк. Формально ему нечего возразить... Рэйвенкло? Пожалуй, и правда, с Флитвиком можно поговорить... А вот это — самая большая проблема на сегодняшний день. Пока у нас есть Снейп, который неплохо разбирается в химии, и Барти Крауч, изъявивший желание преподавать физику... Нет, не знал, но с удовольствием погрузился в ее изучение. Сначала он сам разбирается в каком-то вопросе, а когда чувствует уверенность, излагает то, что сам узнал, детям. Поскольку начали они с азов, пока особых сложностей не возникало... Так и проговорили до глубокой ночи, пока в начале третьего Лили не спохватилась, что скоро утро. Похожей оказалась и следующая встреча, с той только разницей, что обсуждали они так называемый "женский вопрос". Началось все с адресованного друг другу: "Как прошел день?" Отвечая на него, в числе прочих дел Том упомянул о разговоре с Нарциссой Малфой, в котором, пришедшись к слову, был затронут вопрос о положении женщин-волшебниц в Британии. Миссис Малфой в целом подтвердила все ранее сказанное Лили, но... выразила полную удовлетворенность от сложившегося распределения ролей и порядков. — Ей нравится — ради бога! — взвилась Лили. — Но у других-то должны быть и иные возможности. — Так они есть. — Формально. А по факту? — А по факту ты предлагаешь вмешиваться в семейное воспитание? — весело осведомился Том. — Ты в курсе, что у магглов это считается одним из признаков тоталитарной власти? Примеряете роль диктатора, Леди? Лили возмущенно вдохнула, но тут же и рассмеялась, растеряв весь праведный гнев. Мнения своего она, однако, не поменяла, и дискуссия продолжилась. В ней нашлось место обмену аргументами, идеями и сомнениями, согласию и возражениям. При этом спорщики пили чай с булочками, приготовленными умелой Скубби, шутили, смеялись и снова дискутировали уже не по существу проблемы, а по способам ее разрешения. Время вновь прошло незаметно, и Лили засобиралась домой, потому что перед новым днем надо хотя бы немного спать — не ей одной, к слову. Так, собственно, и получилось, что до физической близости они дошли только при третьей после разрыва и примирения встрече. Просто пересеклись взглядами и потянулись за поцелуем, а остановиться смогли лишь тогда, когда с вершин наслаждения соскользнули в уютно-ленивые объятия друг друга. Лили тогда только на минутку прикрыла глаза. А потом услышала тихий голос Тома, который, убрав с ее лица волосы, поцеловал в висок и позвал: — Лили-и, мне жаль тебя будить, но думаю, тебе все же лучше знать, что уже утро... — Утро? — сонно переспросила она, оборачиваясь к окну. В небе синели предрассветные сумерки. Взмах палочки явил цифры Темпуса: почти шесть. — Как же та-ак? — со смехом простонала она в собственные ладони. — Не знаю. Я сам уснул. Но ничего катастрофического же не случилось, правда? — Надеюсь, — она выдохнула. — Гарри с родителями. И, в принципе, они в курсе, что я на свидании. Так что есть надежда, что меня еще не объявили в розыск, с инфарктом тоже никого не увезли, и мне всего-навсего устроют головомойку. Такое я, конечно, переживу. Расстались они у дома ее родителей. Том всегда провожает ее до порога, и от этого на душе тепло.* * *
— Хочешь сказать, не тем самым вы занимались всю прошлую ночь до утра? — любопытничает Туни, улыбаясь не то заговорщицки, не то ехидно. К щекам Лили приливает краска, хотя ей не стыдно. Не сдерживая улыбки, она чуть наклоняет лицо и смотрит на сестру веселым и наверняка жутко бесстыжим взглядом. — И тем самым тоже, — признает она и смеется, — а после, представляешь, заснули в прямом смысле этого слова! Мне хорошо с ним, очень! — добавляет она серьезнее. — Не только в постели. Мне с ним интересно. Мы разговариваем на самые разные темы. А сексом... — да уж, это слово, похоже, теперь без улыбки не выговаривается, — вообще занимаемся не при каждой встрече. — Хорошо. — Туни складывает на столе руку на руку. — А имя-то его мы когда-нибудь узнаем? — И ты туда же?! — в притворном возмущении таращит глаза Лили. — Угу. Мама тебя тоже спрашивала, я знаю. — Туни становится серьезной, даже напряженной. Разговор должен принять не самое приятное направление. — Просто эта вся таинственность, знаешь ли, настораживает... мягко говоря. А уж если на чистоту — пугает. — Ну если ты уже знаешь о нашем разговоре с мамой, то что мне еще добавить? — Лили разводит руками, пытаясь отмахнуться шутливым тоном, но лицо сестры остается сосредоточенным и вытягивается еще сильнее. Ее хочется успокоить, приласкать. Лили кладет свои ладони поверх Туниных. — Дело в том, что он не простой человек, понимаешь? Не в плане характера, а из-за места, которое он занимает в волшебном мире. Поэтому я не могу вот так просто взять и назвать его имя. Даже вам. Но он хороший, и я с ним в полной безопасности, — заверяет она, но сестру это не успокаивает. И вчера с мамой все было точно так же.* * *
Миссис Эванс в наброшенном поверх ночной рубашки халате вышла навстречу Лили из кухни. Она или вовсе не спала всю ночь, или проснулась под утро и, не обнаружив блудную дочь дома, больше глаз не сомкнула. Всей душой надеясь на второе, Лили приготовилась смиренно выслушивать упреки. Следом за мамой в коридор вышел папа. Две пары усталых глаз смерили дочь задумчивым взглядом, а та не нашла ничего лучше, как по-глупому улыбнуться. — Мам, пап, простите, что так долго. Это случайно вышло. Упреков не последовало. — Ну, раз уж у вас все так далеко зашло, — папа заговорил первым, — может быть, твой загадочный кавалер уже почтит нас своим визитом и наконец представится? — Да, — опешив и растерявшись, согласилась Лили. — Я поговорю с ним. Думаю, он не откажется. — Если он порядочный человек, то не откажется. — тихо, но категорично подвела черту мама. — Тем более, что он ведь далеко не мальчик?.. В этот и прошлый раз я смотрела через окно, как он встречал тебя. В темноте, конечно, почти ничего не видно, но мне показалось, что ему больше тридцати? — Да, — улыбнулась Лили. И пусть кто-нибудь докажет ей, что пятьдесят пять... нет, пятьдесят шесть — это не "больше тридцати". И вообще это всего лишь числа, которые категорически не привязываются к Тому. — Значит, должен понимать, что есть приличия... хоть какие-то, — между тем продолжала мама. — Раз уж вы даже развода ждать не стали. — Ладно, Мэл(3), — мягко прервал жену мистер Эванс, — с этим они сами разберутся. Не дети все-таки, да и нормы приличий, — он вздохнул, — сейчас уже слегка другие. А вот посмотреть, что за человек, — спокойно и даже ласково он взглянул дочери в глаза, — и убедиться, что он тебя не обидит, для нас, пойми, важно. — Спасибо, пап, — благодарно шепнула Лили и коротко обняла его. Потом повернулась и обняла маму. — Он хороший. И я обязательно приглашу его к нам. Думаю, вы познакомитесь уже в ближайшее время.* * *
— Обещаю, — говорит она обеспокоенной сестре, — прямо сегодня я скажу ему, что все мои близкие ждут знакомства. А при встрече он сам и представится. Идет? Том всегда был внимателен к ее просьбам. Поэтому Лили почти уверена, что и к ее желанию познакомить его со своими близкими, он отнесется с пониманием. Да, они магглы. Но теперь она точно знает, что для Темного лорда гораздо важнее личные качества и поступки, а не владение волшебной палочкой. — Будто, если я скажу "нет", что-то изменится, — ворчит Туни. — Идет. Остается только надеяться, что встреча произойдет в не слишком отдаленном будущем? — Приложу к тому все усилия, — поддакивает Лили. И все-таки на душе тревожно: найдут ли они общий язык, не оскорбят ли чем-нибудь невзначай друг друга? — Вообще ты, конечно, интригуешь: "не простой человек", "место в волшебном мире". С кем таким важным ты там закрутила, сестренка? По ощущениям речь чуть ли не о вашем премьер-министре или самом Дамблдоре, который одновременно и директор школы, и глава... Лили поперхивается чаем и, зажав рот рукой, вскакивает, чтобы прокашляться не над столом, а над раковиной. — Ну у тебя и фантазия! — сипит она сквозь смех, вытирая губы и смаргивая выступившие слезы. — Надо ж до такого додуматься! Нет, Туни, это не Дамблдор. И не министр магии. И вообще давай ты больше не будешь гадать! — добавляет она с нажимом и опирается копчиком на край раковины. — А то я, чего доброго, опять подавлюсь и не доживу до встречи с ним. При всей абсурдности брошенного сестрой предположения, в масштабах-то она не ошиблась. Если продолжит перебирать персоны того же уровня, может и угадать. И что тогда? Отнекиваться, а после, шаркая ножкой, признаваться в обмане? Только так. Потому что раскрывать правду, не обдумав всего как следует и не посоветовавшись с Томом, вообще не годится. Туни смотрит с прищуром и, вполне возможно, не собирается прекращать допрос. Но спасение является в виде двух растрепанных мальчуганов. — Мама, а давай погуляем в парке, — выдает Гарри с порога. — И я хочу, — поддерживает Дадли. Лили бросает быстрый взгляд в окно. Погода для ноября прекрасна: ни дождя, ни пронизывающего ветра. — Может, и правда, пойдем погуляем все вчетвером? А, Туни? Когда мы в последний раз с тобой ходили куда-то вместе? Туни наотрез отказывается, сразу вспоминая о делах по дому. На самом деле Лили уверена, что сестре просто лень. Та всегда была домоседкой. До Хогвартса Лили еще вытаскивала ее на улицу, потом стало некому. Сама же Туни с бо́льшим удовольствием занималась уборкой, готовкой, а, когда все дела переделаны, читала или сидела перед телевизором. И с возрастом эти предпочтения только укрепились. Лили не настаивает, наоборот, так спокойнее — меньше риска, что опасный разговор возобновится. Она только предлагает отпустить с ней и Дадли, успевшего воодушевиться перспективой игр на улице и готового разразиться безутешным плачем, если надежды не оправдаются. После недолгих сомнений Туни отпускает сына, и довольная троица отправляется в литтл-уингинский парк. Дадли носится по парку, обсыпая себя и Гарри ворохами опавшей и уже слегка пожухшей листвы, с восторгом едва ли не большим, чем у последнего был при первом выходе из-под Фиделиуса в большой мир. И Лили думает о том, что, вероятно, теперь ей частенько придется водить на прогулку не одного, а двух мальчиков. Да она и не против. Надо же когда-то отблагодарить Туни за то, что безотказно присматривала за Гарри, когда Лили нужно было побродить одной или тайно встретиться с Томом. Кроме того, маленький и полненький Дадли выглядит невероятно смешным и милым. И Гарри с ним весело. Да и вообще с двумя даже проще. Один нередко, заскучав, требует к себе внимания, а двое прекрасно развлекают друг друга сами. Надо только приглядывать, чтобы далеко не убежали и не свалились с горки. Парк практически безлюден. Высокие детские голоса, взвизгивания и смех разносятся в прозрачном холодном воздухе далеко и звонко. А показавшаяся на аллее мужская фигура сразу привлекает взгляд. Присмотревшись, Лили вздыхает и встает со скамейки. Пружинистой и как будто слишком бодрой походкой к ней приближается пока еще законный муж. Чего он хочет? Устроить очередной скандал? — Привет! — говорит Джеймс, и что-то нехорошее мерещится Лили в его улыбке. Но он поворачивается к играющим мальчикам и зовет: — Гарри, сынок!.. — Папа! — радостно откликается тот и несется, раскинув ручки. Джеймс присаживается на корточки и тепло обнимает сына. Лили же незамедлительно колет совесть. Кажется, она стала слишком предвзятой к Джиму. Они отдалились и брак распался, но объективно он ведь совсем уж плох. Он любит сына и пришел, потому что соскучился по нему. Ей не следует ждать от него одних гадостей. — Привет, — дружелюбно говорит она, когда Джеймс, подхватив Гарри на руки, поднимается перед ней в полный рост. — Ты просто так или по делу? — По делу, — ухмыляется он (или ей это опять кажется?) и лезет свободной рукой в карман. — Ты же настаивала на разводе. Вот, держи. — Протягивает поначалу маленький, но быстро увеличивающийся до размеров официального документа пергамент. — Свидетельство о разводе? — с удивлением читает Лили, взяв документ в руки. — Но как так?.. — бормочет она себе под нос, быстро проводя взглядом к низу листа, где стоит подпись министерского служащего, печать, а также фамилия и инициалы Джеймса с его же росписью. — А что не так? — с явным ехидством осведомляется тот. — Или ты передумала? — и сам себя перебивает: — Гарри, смотри! Видишь белку? — Где-где? — подпрыгивает у него на руках сынишка. — Да вон же, среди веток. — Джеймс показывает пальцем в верх и отходя на несколько шагов подальше. — Нет. Просто я думала, здесь должны быть подписи нас обоих. — Лили пожимает плечами и переводит взгляд на теперь уже бывшего мужа. — Как видишь, нет, — бросает он. "Так, значит так", — собирается сказать она, и вроде бы есть повод вздохнуть с облегчением, но нехорошее предчувствие не дает покоя. — Ну что, — спрашивает Джеймс у Гарри, поглядывая на Лили, — пойдем в одно интересное место? — Да! — с энтузиазмом откликается сын. — А Дадли и маму возьмем с собой? — Нет, только мы вдвоем! — Что? Подожди, Джеймс, тебе не кажется, что это нужно прежде согласовать со мной? — возмущается Лили. — Куда ты собрался его вести и когда вы вернетесь? — Я хочу с Дадликом и с мамой! — протестует Гарри. Вместо ответа Джеймс проводит ладонью вдоль спины сына, и тот обмякает, склоняя голову ему на плечо. Сонные чары! — Джеймс, что происходит?! Отдай ребенка! — Лили дергается вперед, но не успевает преодолеть разделившие ее с сыном ярды. Что-то сковывает приросшие к асфальту ноги, а руки безвольно свешиваются вдоль тела. Выброшенная в ее сторону рука Джеймса сжимает палочку. Облегченный Петрификус?.. — Что ты делаешь?! — не веря в происходящее, спрашивает она глухо. — Ты не можешь забрать его у меня! — Отчего же, могу, — картинно удивляется Джеймс. — Если ты помнишь, у нас с тобой был классический брачный контракт. По нему жена и дети становятся частью семьи супруга. Развод не запрещен, чем ты и воспользовалась. Но Гарри мой сын и им останется. — И мой тоже! — холодея, восклицает Лили. Она смутно припоминает, как в министерстве у них спрашивали про форму брака: магический, классический или с особыми условиями развода. Магический предполагал особые (карательные) гарантии супружеской верности. Но в то время они с Джеймсом были влюблены и всецело доверяли друг другу. Принудительную верность считали дикостью, а разводиться в принципе не планировали. Классический брак казался очевидным выбором. — Джеймс, не сходи с ума, — она пытается говорить спокойно. — Расколдуй меня и давай спокойно все обсудим. Я же никогда не запрещала тебе общаться с Гарри. — Зато я запрещаю! — выплевывает Джеймс, подходя вплотную и больше не скрывая злорадства. — Хочешь знать почему? — Его начинает трясти, как в лихорадке. — В прошлый раз я снял волосок с твоего пальто и сварил следящее зелье. Да, представь, не только твой ненаглядный Нюнчик умеет это делать! — смеется он, только смех скорее напоминает рык. И продолжает громким дрожащим шепотом: — С помощью этого зелья я сделал карту, на которой видно, где ты. Я наблюдал за тобой все это время. — В глазах за круглыми очками появляется нехороший блеск. — Так что я знаю про все твои ночные отлучки. И про последнюю, до самого утра, тоже. Да, вы с Нюниусом все же позаботились о том, чтобы ваше гнездышко на картах не отображалось, но что это меняет, верно? Я не желаю, чтобы мой сын рос с гулящей женщиной! — Ты ошибаешься, — шепчет она. — Да ладно? — улыбка Джеймса съезжает набок. — Где же ты в таком случае провела ночь, любимая? Не-ет, даже не трудись мне врать. — Умоляю, не делай этого, — просит она, чувствуя, как и саму бьет дрожь, а Джеймс начинает отходить назад. — Отдай ребенка! — выкрикивает Лили в отчаянии. — Тё-о-тя-а-а! — оглашается парк громким ревом стоящего рядом Дадли. В маленьких ручонках большая сиротливая шишка... — Вон, — кивает в его сторону Джеймс, — присматривай за толстым чадом своей сестрицы. А Гарри больше не увидишь. — Прошу тебя. — Проси своего любовничка, — цедит сквозь зубы Джеймс. — Может, еще и настрогаете уродца подстать ему. Хотя надеюсь, нет, — шипит человек, которого она когда-то любила, делает еще несколько шагов вспять и взмахивает палочкой. — Джеймс! Ее вопль истаивает в оставшемся на месте бывшего мужа вихре. Спадают наложенные им чары. Лили бросается туда, где еще секунду назад могла видеть спящего у Джеймса на руках Гарри, но вспоминает про Дадлика. Возвращается. Обнимает перепуганного племянника. — Дадли, маленький, не плачь! Сейчас мы с тобой побежим к маме, а потом я пойду за Гарри, ладно? Размазывая слезы по пухлым розовым щечкам, малыш кивает. Лили подхватывает его на руки. Но можно ли аппарировать с магглом, особенно ребенком, она не знает. Боясь навредить, она решает возвращаться к дому сестры бегом. Шагом это минут пятнадцать. Бегом должно хватить пяти. Но Дадли быстро бежать не может, значит остается нести его на руках. Он тяжелый, и до крыльца Лили добегает почти без сил. — Туни, — кричит она, задыхаясь, с порога, — встречай Дадли. — Что случилось? — выскакивает испуганная сестра, вытирая о передник перепачканные мукой руки. — Джеймс забрал Гарри, — хрипло отвечает Лили, держась за косяк. — Остальное потом... Развернувшись, она аппарирует в Годрикову Лощину. Даже не сосредотачивается как следует, но, к счастью, обходится без расщепа. Ее только изрядно мотает из стороны в сторону и, приложив в конце будто об стену, выбрасывает на землю. Вскочив и осмотревшись, она понимает, что стоит на узкой проплешине между соседскими домами. Между резко сблизившимися соседскими домами. Новый Фиделиус. Понимая, что не сработает, она громко называет адрес, по которому расположен дом Поттеров. Бесполезно. Горло сжимает приступом отчаяния, но Лили стискивает зубы. — Значит говоришь, любовника попросить? — цедит она едва слышно. — Ладно. Нащупав на груди заветный медальон, она с силой надавливает на выступающий ромб в центре.
