Вересковый мёд

      — Ты нужен мне, Том! Не хочешь видеть — вышвырни! Иначе тебе от меня не избавиться... — быстро, чтоб не успел перебить, тараторит Лили, невольно вкладывая в словесный сумбур накопившуюся боль, отчаяние и надежду. И прижимается к его груди, тыкаясь носом в плечо чуть выше жесткой ключицы. Только бы не оттолкнул...       Он не отталкивает. Вообще не двигается, близкий и далекий одновременно. И сердце отсчитывает секунды. Его сердце... гулко бьется в груди, скрытой складками темной мантии.       — Выставить тебя за дверь мне не по силам, — роняет он усмешку, пропитанную горечью яда, которым напоила его она. Усомнилась, предала, обидела. — Если намерена и дальше, то... уходи сейчас.       — Не буду! — заверяет Лили, вскинув голову и глядя в глаза. Вскрик переходит в шепот: — Пожалуйста, поверь мне!       Карие глаза Тома. Лили уже привыкла к их способности менять оттенок. Красные всполохи показывались лишь дважды, и она даже не уверена, что не померещилось ей тогда. Зато синеву, обращающую темноту в лиловый бархат и отливающую лазурью по ободку, замечала не раз. Та всегда появлялась вместе с нежностью, вот как сейчас...       "Не оттолкнет", — понимает Лили, и в следующее мгновение чувствует его руки на своих плечах.       Вместе со вздохом облегчения вырывается судорожный всхлип, но слезы она прогоняет. Решила же больше не реветь — и не станет. Ведь Том жив. Можно стоять, укутавшись в его объятья. И чувствовать его теплое дыхание в своих волосах, и осторожный целомудренный поцелуй в макушку.       — Присядем, — говорит он с неожиданной усталостью в голосе и взмахом руки придвигает одно из кресел, одновременно расширяя его для двоих.       Некоторое время они молчат: Лили — положив голову ему на грудь и обнимая обеими руками за талию, он — рассеянно перебирая пальцами ее волосы и поглаживая по плечу.       В доме тихо. Слышен каждый шорох и каждый вздох. И каждое движение легко угадывается, даже если происходит вне поля зрения. Лили знает, когда Том смотрит в другую сторону, а когда поворачивается и чуть наклоняет голову к ней. Кажется, она чувствует даже, когда он устало прикрывает глаза или улыбается чему-то... с грустью.       Могла ли она думать, что с ним может быть так?..       И как она могла даже на секунду снова поверить в то, что он — монстр?       Она немного ерзает, подтягивая под себя ноги, и прижимается сильнее.       — Мне было очень плохо, — говорит она, не поднимая головы, — в эти дни. Без тебя.       Он молча смотрит на нее с полсекунды, а затем негромко вздыхает:       — Мне тоже... — и коротко покачивает головой, сокрушаясь о чем-то в мыслях.       — Скажи, — Лили немного отстраняется, чтобы посмотреть в глаза, — поезд... сегодня ночью... это был ты?       — Да.       — Зачем?.. — спрашивает она сорвавшимся голосом, хотя практически уверена, что ответ знает.       — Потому что... — взгляд в сторону и опять — в глаза, — хотел отомстить тебе. — В складке сомкнутых губ и взгляде Лили видится тень раскаяния.       — Но спас потом всех этих людей тоже ты? — говорит она почти без вопросительной интонации. — Почему?       Эмоции проступают ярче, затрагивая глаза.       — Похоже потому, что твоими стараниями я разучился быть злодеем.       Светлая сверкающая радость отзывается учащенным сердцебиением и неподконтрольной улыбкой. Желание обнять Чудовище нестерпимо.       — Радуешься, что превратила меня в не пойми кого? — беззлобно хмыкает Том, обнимая ее в ответ.       — Разве такое возможно? — спрашивает Лили, мягко высвободившись и сев ровно. — Конечно, каким я представляла тебя когда-то и каким вижу сейчас — это два разных человека. Но, во-первых, разве могла я или кто угодно другой изменить что-то в тебе вопреки твоей воле? — Подбирая слова, она радуется тому, что в силу своих способностей он в любом случае поймет, что все сказанное — правда. — Знаешь, я вообще думаю, что люди меняются, только когда лично совершают выбор. Если же речь идет о сильном человеке, таком как ты, то я в этом просто уверена. Окружающие могут повлиять на обстоятельства, но сделать за другого выбор — нет. Во-вторых, как мне вообще понять, что в тебе изменилось, а что было всегда, только не каждому позволено видеть?       — Я согласен с тобой насчет выбора, — задумчиво говорит он, поглаживая большими пальцами тыльные стороны ее кистей, и она с удивлением понимает, что не заметила, когда их ладони соединились. — Права ты и в том, что не всем открыто то же, что тебе. Но правда и в том, что, общаясь с тобой, я сам открыл в себе немало того, о чем прежде и не догадывался. Более того, сегодня мне сказали, что ты вернула меня настоящего. — Улыбка, лишь мелькнув, теряется в болезненном изломе, и Том отворачивается.       Кольнув в сердце, тревожный вопрос слетает с губ, Лили не успевает его придержать и обдумать:       — Что-то не так?       Вдогонку всплывает "кто?", но остается не озвученным. Никогда еще Лили не видела в его глазах столько острой грусти, и бередить сильней неведомую рану ей совершенно не хочется. Она замолкает и ждет, когда он заговорит снова.       — Нет... Точнее да, но с тобой это никак не связано. Речь о человеке, который был со мной с самого начала, еще со школы, и которого я мог называть другом больше, чем кого-либо еще. — Речь прерывается тяжелым вздохом, а на впалых щеках Тома появляются желваки. — Орденцы решили, что со мной покончено, а я жив. Это потому что Дерик посреди схватки тайно поменял цвета наших мантий, сделав мою черной, а свою — зеленой. Снайпер принял его за меня...       — Снайпер?       — Да. Его поразила пуля, выпущенная из маггловской винтовки, уже после боя. Орденцы отступили, в зоне досягаемости для проклятия ни одного из них не осталось. Однако пуля летит гораздо дальше. Само по себе пулевое ранение для волшебника в большинстве случаев не фатально. Обычно колдомедицинских навыков первой помощи достаточно, чтобы залечить рану. Изредка требуется квалифицированная помощь. Но в этот раз пуля несла в себе убивающее проклятие. Авада шансов на спасение не оставляет. Потому-то стрелявший и уверен в результате. Не знает он только о том, что его обманули, обменяв жизнь на жизнь.       Мысли путаются, и в их мешанине не находится нужных слов. Ближайший сподвижник Тома — его друг — погиб. Лили сочувствует. И спотыкается на слове "друг"...       Ей жаль Пожирателя смерти, потому что эта смерть причиняет Темному лорду боль. Не только. Ей жаль самого погибшего, не названного, незнакомого. Но сожаления о том, что случилось все именно так, нет.       Не потому, что им, вероятно, оборвана не одна жизнь. Не потому что Тому не жаль Марлин. А потому что от одной мысли о заряженной Авадой пуле холодеет в груди и сжимается в горле. Лили жаль погибшего, но вместе с тем она рада, что умер не Том. Однако сказать подобное вслух — кощунственно.       Она берет руку Тома в свою, подносит к лицу и прижимается к ней щекой. Слова приходят.       — Я благодарна ему. В сравнении с тем, что он сделал, это ничтожно мало, но кажется, это единственное, что я могу — помнить и быть благодарной.       Пока Лили говорит, в эмоциональном хаосе отыскивается ответ на вопрос, чем оцарапало ее слово "друг". Причина не в воспоминании о Марлин. Не только в нем. Среди орденцев и тех, кто им сочувствует, принято думать, что люди для Волдеморта лишь клейменый боевой скот. Лили же знает о настоящем предназначении Темной метки. И об ответственности Темного лорда за судьбы пошедших за ним людей знает от него лично. И все таки его скорбь по другу и для нее оказывается откровением. Понимание ранит. Ведь она любит, но вместе с тем носит на дне души эту ложь... Хотя нет, не ложь. Заблуждение. Мысль кажется важной. Лили непременно нужно будет к ней вернуться, а пока она невольно вскидывает брови от удивления, услышав:       — Ему были бы приятны твои слова... Ведь он тоже был тебе благодарен, — это Том говорит о погибшем друге.       — За то, что я "вернула тебя настоящего"? — предполагает Лили, медленно выуживая из памяти вязь услышанной ранее фразы. На фоне открывшихся обстоятельств смерти этого человека и всех последовавших за тем размышлений о сказанных им словах в пересказе Тома она успела забыть. Но теперь воспоминания возвращаются, и в них находится новый повод для удивления: — Получается, он что-то знал обо мне?       Том кивает.       — Узнал он, можно сказать, случайно. Ни с кем эту тему не обсуждал, включая меня. Но сегодня утром мы поговорили. Я был немного не в форме... после идиотской истории с поездом. И он вдруг спросил, что со мной и не поссорился ли я "с моей девочкой", — усталая самоирония трогает губы Тома скупой усмешкой. — Так я узнал, что моя тайна уже более года для него не тайна и что после встречи с тобой я снова стал собой прежним... Я потребовал пояснений и получил их. Должен признать, чем больше думаю над его словами, тем больше прихожу к выводу, что он прав. За годы противостояния я упустил и позабыл многое, что было важным. За последние полтора года — вспомнил. Во многом это в самом деле произошло благодаря тебе.       — Как его звали?       — Родерикус. Лестрейндж.       Лили на мгновение прикрывает глаза. Лестрейнджей в Ордене ненавидят. Их, ближайших сподвижников Волдеморта, представляют воплощенным абсолютным злом. Но абсолютное зло не рискует собственной жизнью, спасая ближнего...       — Значит, предубеждений насчет чистоты крови у него не было?       — Нет. И не только у него. Для многих чистота крови не главное. Кажется, я об этом уже говорил...       С теплом на сердце Лили соглашается, но тут же уточняет:       — Получается, у вас в целом уже поменялся политический курс?       — На собраниях, — Том задумчиво глядит ей в глаза, — мы называем это корректировкой программы с сохранением главной цели: порядок и развитие вместо повсеместного бардака и деградации. Задачей номер один остается борьба с пагубными веяниями маггловского мира, но не с магглорожденными. Однако, если говорить прямо, прежде между первым и вторым я не видел особой разницы. Встреча с тобой это изменила. Поэтому фактически да, это действительно смена курса.       — Для меня тоже многое изменилось, — выдыхает Лили с глубоким, одновременно радостным и саднящим чувством. — Благодаря тебе, многое мне открылось или представилось в совершенно неожиданном непривычном свете. Так что в этом мы с тобой квиты, — улыбается она, но в тот же момент мысль своевольно ускользает туда, где воодушевление сменяется тяжелым вздохом. — Вот только мои друзья вряд ли когда-нибудь меня поймут и поддержат... — невысказанное "бывшие" падает тяжелым камнем, сминая разлившееся было в душе тепло. От Тома она больше не отречется. Ни за что. Что бы ни случилось, она видела его настоящим, а теперь видит еще яснее. Только слово "перебежчица" красивее и приятнее от этого не становится. Что ж, так, значит, тому и быть.       Его пальцы скользят от брови к виску, оживая под ее ладонью, касаются края уха.       — Они просто пока не знают, — говорит он негромко, — как много хорошего ты делаешь для них... Для всех. Даже сегодня. Знаешь, до твоего прихода я ведь собирался мстить. Напрочь забыл обо всем, что сам же говорю другим насчет мести, думал лишь о том, чтобы поквитаться за Дерика. Ничего конкретного я, правда, не успел придумать, но ни во что хорошее это бы точно не вылилось. Прежде всего поплатились бы члены Ордена. А потом, за счет нового витка эскалации, и мои люди тоже.       Том замолкает, размышляя о чем-то.       — А сейчас? — подождав немного, осторожно спрашивает Лили.       — Сейчас? — переспрашивает он, будто очнувшись, но быстро восстанавливает нить разговора: — Сейчас я думаю, что настало время поговорить с Дамблдором. Прошлой осенью я сказал тебе, что ищу способ закончить войну. Поиски не прекращались. Все решения оценивались, помимо прочего, через призму будущих переговоров. И на данный момент у меня есть, что предъявить, как в качестве силовых аргументов на случай продолжения конфликта, так и для всеобщей выгоды при условии его мирного завершения. Мне нужно немного времени, чтобы свести все доводы воедино. И потом... я попробую договориться о встрече.       — Думаешь, получится? — Сердце стучит неровно, то подпрыгивает, то замирает от страха вспугнуть надежду.       — Думаю, шанс есть. Инновации, которые мы внедряем, особенно те, что касаются образования и связей с миром магглов, при беспристрастном рассмотрении должны стать весомыми доказательствами того, что ни о каком делении волшебников по статусу крови с нашей стороны не идет и речи. Правда, Дамблдор поборник Статута секретности, но главное начать разговор. Дальше я приложу все силы, потому что теперь у меня есть ты. Ты ведь со мной, Лили?       — С тобой! Вне зависимости от того, как пойдут переговоры с Дамблдором, я буду с тобой, Том, — дыхание норовит сбиться и оставить без воздуха. — Хочешь дам клятву?       Открытая улыбка впервые за весь разговор стирает с его лица усталость и грусть:       — Обещания достаточно. Так что, — помолчав, добавляет он с пытливостью, но будто и с затаенным лукавством, — я могу дать указание Скубби, чтобы подготовила детскую для Гарри, и внести в расписание представление тебя моему Ближнему Кругу? — Лили теряется, и он решает ее добить: — Заодно наконец официально вернем первоначальное название, и Вальпургиевы рыцари присягнут моей Темной Леди.       — О нет! Нет, Том! — всплескивает она ладонями и прячет за ними лицо, но тут же опускает руки и трясет головой. — Пожалуйста, давай только без присяги!       — Ладно, — успокаивает он, — насчет присяги я пошутил. А что по поводу остального?       Лили выдыхает.       — Я хочу быть с тобой и согласна стать твоей Темной Леди, — собравшись с мыслями, она и заглядывает вглубь себя и старается быть предельно честной. — Только не все сразу, ладно? Я благодарна — правда, очень благодарна — тебе за то, что ты, предлагая мне жить здесь с тобой, помнишь о Гарри. — От избытка чувств на глазах выступают слезы, и Лили делает паузу.       — Он твой сын. Я вижу, насколько много он для тебя значит.       — Моя жизнь без него — не жизнь, — подтверждает она. — И мне очень радостно от того, что ты это понимаешь. Что готов принять его в своем доме...       — В нашем доме, который станет и его домом тоже. Я готов принять его в качестве полноправного члена нашей с тобой семьи.       — Спасибо! Но я бы не хотела пока торопиться с этим.       — Ты опасаешься... что я могу плохо к нему относиться?       — Нет. Вовсе нет, причина в другом. Понимаешь, если мы переселимся к тебе и ты объявишь о нас с тобой всему миру, — мимолетная улыбка невольно растекается по губам, но в следующее мгновение Лили уже вновь чувствует тревогу, — Гарри тогда окажется оторван ото всей прежней жизни. А он очень привязан к бабушке с дедушкой, к кузену. Боюсь, что разрыв станет для него потрясением. Кроме того он вновь окажется взаперти, ведь свободно гулять мы с ним уже не сможем. Это тяготило, даже когда он был совсем маленьким. Сейчас... Даже думать не хочется, чтобы это повторилось.       — Понимаю, — соглашается Том. — Что предлагаешь ты?       — Давай, — облегчение добавляет решительности, — я пока просто стану приходить к тебе? Так часто, как только ты сам не против...       — В смысле, не будешь уходить?.. — лукаво уточняет Том.       Лили прыскает и гладит его по руке.       — В смысле — каждый день. Или через день...       Он внимательно смотрит на нее, потом наклоняется и целует. В губы. Не страстно — нежно.       — Я согласен. Меня устроит любой вариант, лишь бы знать, что ты придешь снова. Только не пропадай надолго.       — Не пропаду. Я сама не смогу — надолго, — заверяет Лили и спохватывается: — Только как я узнаю, когда могу прийти, чтобы не помешать? Ведь ты можешь быть занят?       — Да, я могу быть занят, — задумавшись, подтверждает Том и протягивает руку раскрытой ладонью вверх. — Дай мне порт-ключ.       Лили без вопросов снимает цепочку.       Держа диск с выпуклым ромбом в центре на раскрытой ладони, Том некоторое время колдует, то выписывая пассы, то касаясь ромба своей светлой ноздреватой палочкой и произнося заклинания. Среди них Лили удается разобрать: "Аддере нексум" и "Вокс".       — Все. Теперь, — говорит он, самостоятельно надевая цепочку обратно ей на шею, — это не только портал, но и средство общения. Тебе достаточно зажать его в ладони и сказать что-либо — можно даже про себя — я услышу. Ты тоже, пока держишь диск в ладони, будешь слышать мои ответы в своем сознании.       — А ты первый сможешь мне что-то сказать?       — Да, тогда медальон завибрирует. А еще имей в виду, мне бы хотелось, чтобы ты приходила сюда, когда пожелаешь, не спрашивая моего разрешения. Даже когда меня нет дома.       — И что мне здесь делать, когда тебя нет или ты работаешь? — вскидывает брови Лили.       — Осваиваться в роли хозяйки, — улыбается Том и поспешно уточняет: — Я имею в виду осмотреться здесь получше, а не делать что-то по хозяйству. Для этого есть Скубби. Кстати, я скажу ей, чтобы слушалась тебя как меня, если вдруг что-то понадобится. Вообще же для приятного времяпрепровождения здесь, как ты уже знаешь, есть неплохая библиотека и довольно симпатичные виды с балконов. Кстати, северо-западного ты еще не видела.       — Хорошо, буду иметь в виду, — кивает Лили с улыбкой и вздыхает. — А сейчас я уже пойду, ладно? Я опять никого дома не предупредила.       Тем временем Том сжимает пальцами переносицу и прикрывает глаза.       — Том?       — Все в порядке, — качает головой он. — Я просто дико устал... Но я провожу тебя.       — Не нужно, — заверяет она. — Я аппарирую прямо к дому, так что ничего со мной не случится. Ты лучше отдохни.       Они вместе встают с кресла-дивана. Поцеловав свое Чудовище на прощанье, Лили отступает на три шага и взмахивает палочкой.       — Аппарейт!

* * *

      — Лили?! — слышит она, едва ступив на порог. И тут же в коридор выбегает мама. — Слава Господу — вернулась! — вместе с возгласом облегчения на Лили обрушивается и поток родительского негодования: — Мы уже не знали, что думать. Нет, дочка, я, конечно, все понимаю, но так нельзя! Надо же хоть немного счи...       Договорить ей Лили не дает. Наскоро скинув ботинки, она кидается маме на шею.       — Прости! Прости меня, пожалуйста, прости, — шепчет она, чувствуя себя жутко виноватой и безумно счастливой. — Обещаю, что буду предупреждать, когда ухожу и на сколько.       — Что хоть случилось опять? — не разнимая объятий, вымученно спрашивает мама. — Где ты была? Даже плащ не надела в такой-то холод.       — Плащ... — Лили не помнит и как обувалась. Так что, хорошо хоть не босиком ушла. — Да я же по улице не ходила — сразу аппарировала, — пожимает она плечами, соображая, как бы ответить на оставшиеся вопросы без вранья (от него на душе гадко), но и без подробностей.       — Я просто очень беспокоилась об одном человеке, — немного отстранившись, говорит она встревоженным родным глазам. — Но все хорошо. Правда!       — Это мужчина? — затвердевшим голосом спрашивает мама, кивком подверждая собственные слова. — Поэтому у вас с Джеймсом все разладилось?       — Да, это мужчина, — на удивление легко и даже с удовольствием признает Лили, будто освобождаясь от груза. — Но с Джеймсом у нас разладилось не поэтому и намного раньше.       Мама сокрушенно качает головой. Осуждает. Хотя сама же несколько дней назад высказывалась в пользу их с Джеймсом развода. Обидно.       — Кто он хоть?       — Я пока не могу сказать, — с виноватой улыбкой отвечает Лили, давя когтистое чувство в зародыше. — Но обещаю, что скоро ты все узнаешь. Он хороший, поверь.       Не убедила. Сомнения только острее проступили и на лице, и в осанке мамы.       — Он из ваших?       Имеется ли в виду принадлежность к миру волшебников или сторона войны, не ясно. Это дает Лили возможность легко и честно ответить:       — Да. Все будет хорошо, — добавляет она, положив руки на усталые мамины плечи, и беспечным (хотелось бы думать) взглядом окидывает лестницу и коридорчик. — А где Гарри?       Сердце вновь царапает коготок вины, ведь она сама понятия не имеет, как все будет. Том намерен поговорить с Дамблдором, однако гарантий благополучного и скорого завершения конфликта нет. Ей просто самой жизненно необходимо в такой исход верить.       Гарри оказывается с отцом на дворе в беседке, и Лили незамедлительно сбегает туда. Папа, конечно, тоже смотрит встревоженно, с немым вопросом, но, по крайней мере, без упрека за развалившийся брак.       И вопреки всему она счастлива.