Пес на службе у филина

Настоящий кошмар — это всегда тот, из которого ты не можешь вырваться. Вязкое, хлюпающее болото: темное и непроглядное заплесневелое месиво, не имеющее конца в своей бескрайней форме и тинистой омерзительности. Осознание обстановки приходит постепенно, пока ноги увязают в темной жиже. То, в чем я нахожусь — это кровавое месиво. Ужасающее, тошнотворное кровавое месиво. Красный полимер. Все вокруг него — извращённая пародия на реальность, что-то постоянно мутирующее от привычной жизни с легкой рябью поверх, до вот этого. До чего-то, от чего меня наизнанку выворачивает. Я делаю мысленный рывок, но оно не уходит — оно, черт возьми, никогда не уходит, лишь крепчает, маскируется, впитывается в мои кости-мышцы-нервы- клетки и сжирает все, что от меня осталось. Объективно: мало. «Слишком-мало-для-живого-человека» мало. Оно: ощущение стягивающей ленты на ногах и впившаяся в лодыжку — возможно лакированная — деревянная ножка. Оно — мелькающие улыбки из гнилых зубов, смеющиеся, красные, бесчеловечные глаза. Оно — это тихий, но оглушающий смех, превращающийся в нарастающую какофонию задавливающих, озверевших звуков, разросшихся до размера черепной коробки, разрывая ее, и тут же схлопнувшихся в удавку, смыкающуюся над, под, вокруг, внутри тела. И мне становится невероятно душно.

***

— Профессор Захаров? Я устало смотрю на присевшего рядом Петрова, не до конца осознавая реальность: перед глазами все плывет. Черт. Как же невовремя. В столовой как и всегда раздражающий галдеж, а Сергей, как назло, стоит в очереди за своей порцией обеда. Я киваю парню, соглашаясь на его компанию. И благодарно выдыхаю, когда он ничего не говорит, а просто молча ест, давая мне время справиться с головной болью. Все же сыворотка имеет побочный эффект. И он гораздо более серьезный, чем я предполагал изначально. Я уже привык просыпаться таким образом: с холодными каплями пота на лбу и горячими каплями слез изнеможения на щеках. Это были не просто плохие сны, по крайней мере таковыми они ни разу не ощущались. Нет, это было что-то на грани психоделики, заставляющей медленно и верно сходить с ума. Мой организм пытался восполнить все те дни подавленности нервной системы, буквально заставляя эмоциональные датчики работать на пределе возможного. — Не думал, что вы восприимчивы к вспышкам на солнце, профессор. Я морщусь, но соглашаюсь. Да, лучшего объяснения точно не придумать. — Человеческое тело стареет слишком непропорционально и нестабильно. Никогда не думал, что электромагнитные импульсы звезды будут влиять на меня сильнее отсутствия сна или кофеина по утрам. — Может, вам просто стоит отдохнуть? Лариса говорила, что вы вместе работаете над каким-то новым проектом, но неужели он не может подождать? — Нет, не может. Еще не хватало отставать от намеченной цели из-за какой-то жалкой мигрени. Я решительно встаю со своего места, направляясь в лабораторию, но у самого выхода меня нагоняют сразу двое. Сергей злобно косится на Виктора, но ничего не говорит, а вот явно пристыженный моей реакцией инженер понуро опускает плечи. — Поверьте мне, товарищ Захаров, я ни в коем случае не хотел усомниться в ваших феноменальных способностях. Я лишь отметил очевидный факт — ваш подавленный вид и усталость. Вам стоит отдыхать хотя бы иногда. — Не извиняйся, — я уже не мог выносить всех этих сочувствующих речей, взглядов и попыток запереть меня дома. Оно просто окончательно меня доконало. Я сам не понял, что придало мне сил: злость или пресловутая чашка кофе с растворенной в ней энергетической эссенцией, но я умудряюсь ловко маневрировать между снующими туда-сюда толпами людей, не ведая куда меня несет инерция из собственных мыслей. Просто куда-либо. Подальше от всех. А затем уха касается еле различимый шепот, нет, шипение… Шипение радио. Я остановился, прислушиваясь. Звуки исходили из подсобного технического помещения для робоперсонала. Навострив внимание, я подошел ближе, заглядывая в кладовую. Узкая комната, заставленная различным техническим хламом и одним деревянным столом. В ней полумрак, но я отчетливо вижу, как перемигиваются огоньки на радиоприемнике. А шипение продолжается. Мои руки трясутся, потому что я отчетливо слышу свой голос. И в тоже время он явно был искажен, словно я говорил откуда-то из-под воды. …хочу, чтобы все закончилось… нет перспектив… виток эволюции… Что? Что все это значит? — Тебя здесь быть не должно, — раздается сзади размеренно и спокойно. А затем в «Павлове» оглушающе воет сирена пожарной тревоги, заглушая мой полный боли вопль. Этот ублюдок не дал мне развернуться — втолкнул внутрь помещения вместе с огненной боевой кассетой.

***

Тело знобило каждую минуту, тянуло, разрывало изнутри, будто я весь был один сплошной ожог, кидало. Постоянно задыхался, жадно и мелко глотая воздух, непрекращающаяся нытливая ломота не давала сосредоточиться и вспомнить цифры. Я точно знал, что беспрерывно выл, очень долго и тихо, до срыва голоса и быстрой регенерации связок, благодаря вкалываемому непрему, и их очередной кончины и… далее, далее. Я уставал от собственного голоса, который мало был похож на людской, от того, что его не затыкал даже кляп, прижимавший язык к колючим зубам, что этот звуковой фон мешал провалиться в забытье, пока всё это не кончится, пока меня не отпустит, пока я не открою глаза и не увижу перед ними пространство, а не темноту. Не увижу добродушную улыбку и бесконечно прекрасные голубые глаза. Зато Диму я чувствовал так же ясно, как резь в поломанных костях руки, на которую я упал после толчка. Так вот Дима… он был некоторыми относительно безболезненными временами у правого уха сначала просто уговаривающим, баюкающим больного ребёнка бормотанием, а потом стал тянуться и оседать в ноздрях запахом спирта и острой меланхолии. Он точно вытирал чем-то холодным и мокрым мне руки, когда те начали по ощущением сгорать изнутри, менял положение ног и головы, чтобы те начинали выглаживать сгоревшие нервы, лил на губы прохладное и солёное, от чего тянуло проблеваться, но в то же время становилось чуть легче переносить жрущий изнутри голод. Заканчивался этот пиздец долго. Очень. Приходить в себя было больно, да даже просто моргать было нестерпимо. Но каждое птичье утро я терпел всё продолжительнее, пробовал двигать конечностями, глубоко дышать, открывать рот и тянуть шею. Так что в один день я смог сесть на кровати без слишком сильного головокружения, смог натянуть на себя больничный халат, показавшиеся жутко колючим и громко шуршащим, и выйти из комнаты, держась за стены, в поисках хоть кого-то. Затем почти сразу врезался во что-то массивное, теплое, пахнущее сигаретами и резким запахом спирта. Это что-то моментально обвило меня крепкими руками и кричало мне же в ухо отборнейшим матом возвращаться в палату. Сережа… — Это просто царапины, Сереж. Все будет хорошо. Дальше я уже ничего не слышал, проваливаясь в сон.

***

Подташнивает. Я подношу мокрую ладонь к кадыку и касаюсь его кончиками пальцев, надавливаю. Отрезвляющий жест: догадался делать это где-то спустя неделю назад после очередного кошмара. Сразу же отвожу руку; хрипяще кашляю, прочищая горло в попытке избавиться от ощущения раскалённого песка внутри себя. Из приятного, оно как всегда работает, и колючее и жгучее чувство рассеивается. Ощущение бодрого морозного зимнего утра, удивительно, не приходит. Вместо него во рту начинает зацветать привкус гнили. Сдавленно вздыхаю, поспешно подавляя что-то, что снова нарастает внутри меня, — потому что, сука, только ещё одного круга не хватало — и унимая распирающее ощущение, что меня сейчас вывернет наизнанку, но только сильнее завожусь в кашле: сухо, безостановочно и без какой-либо возможности дышать. Плечи отзываются фантомным жаром. Сгибаюсь пополам, утыкаюсь в свои колени и, через силу подавив приступ кашля, громко и рывками втягиваю в себя свежий воздух. И, несколько раз глубоко вобрав в лёгкие воздух носом, закрываю глаза. О ткань матраса подо мной бьется капля пота, и ее удару отзывается шум в ушах. В голове стреляет резкой болью; я точно проснулся. Сердце постепенно успокаивается; дыхание начинает размеренно вздымать грудную клетку. Статика в ушах напоследок мерзко шипит, как озлобленный одичавший ликан, и начинает затухать. Потеряно и бездумно ощупываю рукой такие же мокрые от пота икры и колени, выкарабкиваясь в не особо более приветливую реальность, и неторопливо выпрямляюсь, пытаясь сфокусировать взгляд на комнате. Я в палате. Все, что могу о ней сказать - одноместная. Сергей застаёт меня посреди ночи рядом с комнатой отдыха, дёргающим заевшую кнопку кулера. Смотрит на меня как-то по-другому, точно не как обычно. Жёстче; словно что-то понял, и это что-то — очень важное. Я не понимаю, о чем тот думает, и сейчас у меня даже нет силы пытаться — все, что я сейчас хочу от этой жизни, так это налить второй стакан воды, потому что после первого омерзительный привкус на языке никуда не исчез. Сергей вопросительно и очень красноречиво косится на то, как я в очередной раз веду ожесточенную борьбу с кнопкой, пытаясь набрать себе ещё один стакан воды, подходит ближе. БАМ! Один удар по бутылью с водой приводит многострадальный механизм в порядок. Залпом опрокинув в себя божественное содержимое стакана, думаю о том, что в жизни никогда ничего лучше этой мутной дряни не пробовал, и наконец-то с хозяйским стуком ставлю его обратно. Вытираю воротником рубашки мокрый подбородок — она и так уже в скором времени отправится на сушку. Оглядываюсь на Сережу с мимолетным недоумением, — стоит без единого движения и сверлит взглядом — переводит взгляд обратно на пустую кружку, потому что надо чем-то занять глаза и мысли. Конечно, безуспешно. Не удерживается и снова смотрит обратно. Я вижу, что Сережа только проснулся: у того волосы всклочены сильнее обычного и сам он весь настолько непривычно сонный и несобранный, что не умиляться невозможно. Он ночует в этой комнате отдыха, не отходя от двери моей палаты ни на шаг. А предложившему сменить его на посту "караула" агенту "Аргентума", по слухам, даже выбил зуб. И сцена эта ощущается чертовски интимно. Даже по-семейному. Хочу сохранить этот момент, потому что под ребрами что-то сжимается. — Так и будешь стоять посреди коридора? Приглашение. Сергей скалится в полуухмылке, но веселья в этом выражении ни разу нет, и в глазах у него играет что-то стальное, хищное. — Знаешь, я уже заебался пытаться разгадать, что у тебя на уме. Но не двигается. Сразу соображаю, что это такой незаметный отказ. Значит, рассержен — это на подкорке ощущается, но не понимаю почему. Не могу даже представить, в чем мог налажать, но возмущения или вселенской несправедливости не чувствую: не в первый раз и, в общем, я скорее бы удивился, если бы что-то не испортил. Может, у меня и есть некоторые хронические проблемы с толкованием происходящего, но за столько лет ты уже просто невольно осознаешь, что у тебя огромные затруднения с попытками коммуникаций. — Мне казалось, что нашего знакомства было достаточно, чтобы ты помнил о моем не самом лучшем характере, — в висках вдруг узлом затягивается боль: я резко пошатываюсь и опираюсь о стену рядом, прикрыв на мгновение глаза, собираясь. Последнее, что замечаю, это как Сергей дергается в мою сторону, и мысль, что он беспокоится приятным мгновением разливается по телу, пока ее не придавливает. — Думал, что ты уже смирился. И хрипло смеюсь, словно рассказал что-то невероятно смешное. Но Сережа отдергивается, словно его ножом полоснуло; тут же ощетинивается, право, как бродячая собака, еще немного и в горло вцепиться, и я уже прокручиваю в голове, что это все, дошутился. А еще и разочарование это в Сережиных глазах почему-то так больно колет внутри… Даже не успеваю начать, как Сергей собственным телом вжимает меня в стену с такой силой, что многострадальный кулер где-то сбоку издает жалобный дрожащий звук. У меня весь последний воздух из легких вышибает, и только и остается, что слушать стучащий пульс в ушах. — Харитон, — почти что шипит, выдыхая прямо в ухо слова, — просто, блять, прекрати. Будто мы оба понимаем, о чем весь этот разговор. Но я уже даже соображать не могу — у Сережи кожа горячая, как раскаленная сталь, и самому уже тоже до невозможности жарко, и дышать больше нечем. Ощущения сжимают со всех сторон, и меня всего перетряхивает — и не от страха. — Я… не понимаю, — запинаюсь, вздоха не хватает на что-то еще, дергаюсь, упираюсь Сергею в грудь ладонью: отстраняться некуда, а мне критически необходимо куда-то сбежать от того дикого и горячего, чем меня кроет. Этот жест даже несколько приводит Сергея в чувство — между нами появляется пространство, и я точно не хочу думать о том, что чувствую себя совсем немного разочаровано. В голове проясняется, и я пытаюсь собраться. Растерянно бегаю глазами по Сергею, теряюсь. Да что тебе от меня, черт возьми, надо?! Пытаюсь встретиться взглядами и только сейчас вижу еще одно, на самом деле совершенно очевидное. Напуганный. Не менее растерянный, чем я; даже с каким-то сожалеющим выражением. Сережа поднимает руку к лицу и трет мозолистыми пальцами переносицу, очень устало. В кармане брюк находится одна помятая сигарета и зажигалка. Вопрос возможности активировать противопожарную тревогу нас сейчас не волнует. Он наспех закуривает, дергано, очень не по-своему. Смотрит на мои плечи — там красуется парочка наиболее сильных ожогов. Хорошо, что увечья получились несерьезные - непрем действительно поразительная разработка, а Дима не зря: "Волшебник". — Вот это все, — он выдыхает дым и смазано проводит рукой передо мной. — Все эти твои заебы, или что-то это вообще. Вот эти твои: все в порядке, Сергей. Пара царапин, Сергей. У меня все хорошо, я просто шарахаюсь по ночам веселья ради, Сергей. Ощущается как что-то слишком личное, и я теряюсь. Не могу до конца осознать, почему именно он сорвался. — Доказываешь мне, что ничего не случилось, будто я идиот, — в голосе у Сергея мелькают раздраженные нотки, — и будто бы я сам не вижу, что нихера у тебя не в порядке. И вот тут понимаю. Понимаю, и у меня внутри ломается что-то даже сильнее, чем несколько минут назад. Меня накрывает осознанием, что Сергей стоит передо мной — нервный, совсем на себя не похожий, с глазами как у защищающейся зверюги, потому что переживал. Потому что не знал, что сказать, чтобы с ним заговорили. И я не знаю, есть ли хоть одно чувство, которое я понимаю сильнее. В груди теплится что-то новое и незнакомое. Сережа наклоняется ко мне, и выражение у него загнанное, совсем немного — обиженное. — Я не буду умолять тебя позволить рыться в своих мозгах, — замолкает, чтобы затянуться, — но я просто ненавижу, когда мне врут. В глазах Сергея мелькает холодный огонек: в них отчетливо читается «скажешь, что все в порядке сейчас — окажешься на ближайшем штыке». И я не знаю, как выразить все, что чувствую так, чтобы меня правильно поняли… Кладу руку на поясницу и слегка притягиваю к себе; осторожно, даю право выбора. Чувствую приятное тепло, растекающееся по руке. Сережа мягче, чем кажется. Он даже не пытается отстраниться, наоборот: ластится как верная собака. В секунды теряет всю ту защитную напряженность — просто проваливается мне в руки, и мир замирает, словно этим прикосновением я нажал на какой-то спусковой рычаг. Меня целуют — рвано и грубо, с остервенением, и в голове не остается ни одной связной мысли. Сережа впивается в мой рот, словно сейчас вгрызется зубами, как голодный зверь, и у меня просто не остается других шансов, кроме как сдаться и потянуться к нему навстречу, позволить — мне отвечают рычащим стоном в губы. Все, о чем я думал столько бессонных ночей становится внезапно понятным и очевидно беспочвенным: мои страхи о том, что я сам себе что-то придумал, просто перестают существовать. Сережа… мой храбрый Сережа… Впервые кто-то прикасается ко мне настолько желающе. И впервые меня тянет к кому-то настолько сильно. Запускаю пальцы свободной ладони Сергею в волосы, и тот утыкается в шею, укалывает щетиной. По позвоночнику пробегает волна мурашек. Замираю, задерживаю дыхание, будто держу у груди дикого зверя, который убежит от малейшего шороха. Под ребрами расплывается нежное, давно забытое чувство: теплота и спокойствие. Утыкаюсь носом в волосы, и Сережа дергается, почти незаметно, кажется, что нет — но пепел с сигары осыпается. От него приятно пахнет табачным дымом, стужей и порохом. — Мы партнеры, блять, — Сергей глухо бормочет, сбивчиво дышит в ключицу, — и должны доверять друг другу. Я улыбаюсь: партнеры, ха. Ну, это уже похоже на правду.