Пес на службе у филина

На улице дышится легче. Небо в полмира, трава по грудь! Всё такое огромное, а он — такой маленький и незначительный. Как будто на ладошке у этого тёплого поля. Дальше больше: яблони. Противную, кислую антоновку пусть свиньям оставят. Красные наливные — только руку протяни. Он потянулся, ойкнул звонко. Потом, подняв яблоко, стоял уже не в бескрайнем поле, а в белой комнате. Пахло больницей, пока он сам сидел на кушетке у подоконника, подогнув под себя пушистые лапы и глядя в угол комнаты. Там, сидел на стуле большой белый филин и горько вздыхал, плакал, слегка срываясь в уханье. Неужто тоже поранилась бедная птичка? Но нет, запаха красной жидкости не было. Обидел кто? Хотелось подойти, утешить, сказать, что все будет хорошо, пообещать защитить. Затем в комнату зашел волк. Большой и важный. Пахло от него спиртом, но другим, которым обычно пахнет после выпитого. Щенок сразу его узнал — хороший это волк. Вырастил его, щенка безродного и приютил. Филин тоже заметил зверя, но с места не сдвинулся, только насупился, пряча грустные глаза от чужого внимания. — Харитон, — мягко позвал волк филина и присел рядом, — ты сделал все, что мог. «Какое красивое имя», подумал щенок. «Харитон… Тоша» Умный филин только вздохнул еще печальнее, не сопротивляясь той силе, что стиснула его в своих объятиях. Волк прижал филина к своей холке, давая лесному зверю выплакаться и успокоиться. Щенку стало грустно: он тоже хотел обнять филина, прижаться в его мягким перьям, зализать смешное круглое лицо и не отпускать его! Никогда не отпускать. — Дима… — голос филина был очень уставшим и печальным, но в нем все равно сквозила мудрость и сила, недоступная никому другому. Даже старому и доброму волку, — Пойми, я не властен над этим. Я не хочу… Я не смогу его отпустить… — Сможешь. Так будет правильно, Харитон. — Правильно? Какая, к чертям, «правильность»? В такой ситуации?! Тебе не понять, какого это, ты не был влюблен так сильно. Волк хмыкнул, его густая шерсть немного вздыбилась. — Ты действительно думаешь, что единственный кто пострадал от этого? — засмеялся, низко и с хрипотцой, — Неужели ты забыл, что не так давно ты был среди нас двоих тем, кто мыслит здраво? — У тебя и Екатерины были шансы. — А ты мог все рассказать Сергею сразу и ничего этого бы не было. — Я?! А ты, что, не при делах?! Это ведь ты не давал им вспомнить друг друга! Увидь Левая его раньше, то был бы шанс избежать всего этого. Щенок мечется взглядом между двумя, не в силах разобрать, о чем идет речь и сгрызаемый беспокойством и виной. Они оба ему дороги, они не должны ругаться! Но звери уже разошлись по разным углам комнаты, искажая морды в оскалах. — И жалею об этом. Мне нужно было дать им встретиться раньше. Тогда, возможно, Сергей бы не запятнал себя подобной связью. Филин моментально кинулся на старого волка, когтями цепляясь в плотную шкуру, стараясь ударить как можно сильнее, ударить так же больно, как волк ударил его словом. Волк отбивался, стараясь увернуться, хотя и безуспешно. — Не смей! Не смей! Не смей так говорить! — Это была всего лишь ваша общая ошибка! Просто смирись! — Он любил меня! — Но Катю он может любить не скрываясь. А ты — всего лишь фаза его жизни. Ты знаешь - я прав. И я не дам тебе вновь испортить ему жизнь! Когда он очнется, тебя здесь уже не будет! Щенок, глядя на все это, невольно поджал лапки, заскулил. Протяжно, печально и болезно. Он так не хотел, чтобы они дрались, но все, что он мог сделать — это смотреть.

***

…Самолёт был набит людьми. Интересными такими, с мушиными лицами и в красных тельняшках с крупными белыми пятнами. Не солдатики, а чайный сервиз. Они не шевелились, будто застыли во времени. В ушах гудел двигатель, несмотря на то, что самолёт висел в воздухе неподвижно. Напротив сидела девушка, и только она — живая. Респиратор в пол лица, черная форма. Из-под пилотки волосы смешно торчат. Медные, красивые. Глаза смешливые, медовые, очень тёплые; еле заметные ещё — девичьи — гусиные лапки собрались в уголках. Улыбается. Она кивнула ему, нарисовала пальцами в воздухе сердечко. — Сережа… Белые лапки тянутся к незнакомке, чувствуя тепло исходящее от нее. Хорошая, добрая, родная. Женщина, которую он любил. Когда-то… Лицо незнакомки стало вдруг грустное-грустное, слово она услышала его мысли. Тонкая рука мягко пригладила белую шерстку. — Ты знаешь, что я люблю тебя? Он кивнул. Знал. А еще он знал, что он тоже ее любил. В голове всплыли отдельные приятные картинки, заставившие щенка довольно заворчать. Да, эта женщина его любила. Была хозяйкой его сердца и он клялся ее защищать. А потом было много боли и красной жидкости. После боли женщины рядом он не помнил. Только мудрого и одинокого филина. Филина… Хотелось заскулить от тоски, потому что рядом его нет, но еще так не хотелось уходить от женщины. От них обоих веяло теплом и заботой, к ним обоим хотелось вернуться… Женщина мягко коснулась его лица, убирая непрошенные слезы. Она примет любое его решение, он это знал. Но от этого на душе не становилось легче — было только больнее отстраняться от теплых ладоней. — Пр-р… р-р-р… ости… «Прости, что забыл твою любовь».

***

— Это довольно забавно. — Скорее печально. — Но и забавно. — Разве у тебя нет сердца? — Прошу тебя, Роберт. Это никак не может быть забавно. Этот человек страдает. — От чего? Оба его спутника — двуличные и черствые люди, готовые вертеть его доверием, как им заблагорассудится. А он — дурак, коли этого не видет. Кто дурак? Я? Почему? Голоса стали нечеткими и приглушенными, а вокруг буквально из-под земли выросла аляпистая советская квартира из пряников и печенья. Стол из соломки и странный предмет. Говорящий. Кажется — радио. В нем ухающий голос филина сменился на страшный и тихий. Какой-то булькающий, словно филин утонул и говорил со дна озера. Да… Та запись, что ему давала послушать злая великанша. А еще странную варежку. И много листиков бумаги с важными и умными словами. — Он манипулировал тобой. Играл твоим доверием, — звучал голос великанши, пока он старался сжаться в комочек, пытаясь сдержать слезы. Горько. Тяжелая рука легла на плечо, заставив обернуться и взглянуть в глаза великанше. Красивые карие глаза сейчас пылали злобой. Понятной злобой, объяснимой. Она говорила что-то ему, кажется, о всех тех страшных вещах что делали старый волк и филин. О их лжи и корысти. О том, что они не давали ему встретиться с этой доброй женщиной, но теперь все будет хорошо. Да… «Мы отомстим им за все, Сергей. И больше не дадим использовать в своих целях». Но в этом и была разница между злой великаншей и доброй женщиной. Великанша никого не любила. Себя или его — неважно. Ею двигала месть, а не жажда узнать правду. А щенку было плевать на правду. Ему просто хотелось, чтобы его любили. Просто хотел чтобы обняли и больше не отталкивали.

***

— Видишь? Я говорил. Оба — лгуны, преследующие свои интересы. Опять эти голоса. Да когда же это закончится? — Брат мой, скромно напомню тебе, что его жена была разделена на части и достаточно логично, почему получившиеся копии так различаются по характеру. — Хорошо. Тогда как ты объяснишь разговор с предателем? Пространство снова исказило, но на этот раз все вокруг было более чем узнаваемо: коридоры «Вавилова», сбой. Последние минуты жизни Петрова. На этот раз я помнил все это. Петров мне не нравился с того самого момента, как мы впервые встретились взглядами. Опасность, вот то чувство, что я испытывал рядом с ним. И это далеко не только от того, что он нашел общий язык с Харитоном. Вовсе нет, как об этом можно думать? Ха… Но тогда, в коридоре «Вавилова», когда рука уже крепко вцепилась ему в шею и пригвождая к стене, я он дал мне еще один повод себя ненавидеть. — Глупый цепной пес. Ты действительно думаешь, что мне было под силу без дополнительного оборудования устроить сбой на всем Предприятии? Не имея доступа к кодам активации, которые есть только у Сеченова и его роботов? Меня парализовало, словно оглушило. Что он имеет ввиду? — Ты — главный программист «Коллектива». — Без бета-коннекторов это все — невозможно. И без активации обоих — сбой невозможен. Обоих… Активации обоих. Сбой произошел бы в любом случае… Если обе Кати смогли бы вспомнить. Поломанная личность не может в полной мере управляться с подобным механизмом, «Коллектив 2» не запустился бы никогда. Дмитрий Сергеевич совершил ошибку, а она уже повлекла за собой последствия. До этого такое отчетливое лицо Петрова передо мной расплылось, смазалось. Я вновь перестаю понимать, а где же я? Под черепом плотоядным червём расползается боль, жрёт плоть изнутри наживую и впивается отростками-щупальцами в виски. Что-то давит. Воспоминание, как я сорвался на следовавшую по пятам за мной Левую. Осознал, что ошибался, когда не нашел родной фигуры в том самом кабинете. Как опрометью кинулся вслед за моим персональным сокровищем, едва прочитав оставшуюся от него записку на столе. "Прости за то, что не смогу жить без тебя, Сережа." Сырость на лице и боль в груди. Да... меня ранили, я задыхался... Пустота, а затем... Так вот какое оно - Лимбо. — В итоге? — В итоге оба они — эгоистичные и заносчивые. Я оглядываюсь по сторонам, пока голова все сильнее тяжелеет. Эти голоса… Почему я их вообще слышу? Медики? Лаборанты? Меня подхватывают под руки с обоих сторон и я замечаю, наконец, этих тихушников. Мужчина и женщина. Похожи как две капли воды, возможно родственники. Они тоже смотрят на меня. Внимательно и почти с трепетом. Хватка на левом плече становится тверже, мужчина подтягивает меня к себе чуть теснее. — Твоя жена — более никогда не сможет стать цельной личностью. Так же, как никогда не признается в том, что из-за нее и произошел сбой. После твоей повторной амнезии — ты будешь жить в той же самой иллюзии, что и в последние 2 года. Только с существом, которое явно не будет тебя любить. Мягкое касание щеки, заставило меня повернуть голову в сторону женщины. Та выглядела более дружелюбно. Но ее слова были ничуть не более оптимистичны. — Харитон не станет пренебрегать своей жизнью ради тебя. Для истинного ученого и исследователя нет ничего ценнее работы. Вечные недомолвки — обычное дело. Ты не будешь знать об этом сбое — он не позволит тебе узнать. Все, что у тебя будет — сломленный человек, не способный дать тебе правды. И нормальной жизни. Оба отошли от меня, словно давая пространство для рывка. Смотрели на меня, не отдавая себе отчет в том, насколько жутко это выглядело. — Клетка? — Или птица? Кого ты предпочтешь забыть навсегда?