Немножко ближе к звёздам

Кухня в их новой съёмной квартире была маленькой. Нет, по правде говоря, она была крохотной до того, что когда Данька взбивал яйца в деревянной миске для своего фирменного омлета, а Саня суетливо сыпал кофе в турку и доставал из верхнего шкафчика чашки, они постоянно толкались. "Тут... компактно", - сказал Трактор, который помогал перетаскивать вещи при переезде. Ну а менее тактичный Макс заявил напрямую, что кухня напоминает платяной шкаф. "Да он понятия не имеет, как выглядит классический платяной шкаф!" - возмутился Данька, а Саня на это только улыбнулся. Наталкиваться друг на друга во время приготовления завтрака обоих, к слову, совершенно не напрягало. Наоборот, у Сани находился лишний повод (не то чтобы он был ему нужен, но всё же) чмокнуть Даньку в нос или в макушку, а у Даньки - коротко прижаться к Саниной спине или плечу. Зато в единственной комнате одна стена целиком состояла из стекла, и именно это послужило поводом тому, что чаша весов при выборе жилья в конце концов склонилась в пользу квартиры в новостройке на девятнадцатом этаже. Днём всё пространство тут заполнялось густым масляным светом, иногда жёлтым, иногда - серебристым. Данька уверял, что свет с полудня до трёх дня в их квартире имеет наиболее "правильную" структуру и придает вещам "особую честность". А Саня... Он, конечно, соглашался и как-то даже позировал: потратил часть их общего выходного, сидя на стуле четыре часа кряду. Ноги и руки затекли, шея одеревенела, но Саня нисколько не пожалел, потому что последующий блаженный вечер искупил его мучения сполна. Никакую штору на такое огромное окно было не повесить. Хозяин квартиры предлагал специальные жалюзи, но Данька категорически отказался. "Так луна кажется ближе", - убеждал он Саню, хотя тот и несильно спорил, а только заметил, что солнце иногда бьёт по глазам уже в пять утра. "Мы занимаемся любовью под звёздным светом, представляешь!" - восторженно шептал Данька ему на ухо после их первой близости в новой квартире. А Саня просто лежал на непривычной ещё кровати и на неудобном матрасе (который тогда же решил поменять), слушал мирное похрапывание Барсика, обнимал Даньку, гладил его волосы и лопатки и был самым-самым счастливым. Постепенно они обжились. На полу появились игрушки Барсика, за дверью спрятался пластмассовый комод с Лилькиными вещами (она проводила у них некоторые выходные), на балконе стояли складные стулья на случай прихода друзей, или мамы Сани и Павлика, или мамы Даньки с очередным ухажёром (за спиной которого Данька строил обречённую гримасу и безжалостно потом звал "гиблым номером"), ещё на балконе лежали всевозможные гантели, петли и другие прибамбасы для спорта (они ходили в спортзал и каждый на свои тренировки, но спокойнее было иметь всё под рукой на всякий случай). Напротив кровати, как трон, возвышалось мягкое кресло-качалка, которое они приобрели для бабушки, и та могла спокойно вязать и задавать вопросы про их учёбу и работу и, самое главное, здоровье, а они наперебой отвечали, втайне радуясь, что кому-то по силам заставить их почувствовать себя беззаботно. Между стеклянной стеной и балконом Данька организовал свою рабочую зону: здесь стояли мольберты, стеллаж с красками, блокнотами, альбомами и кистями, ящики с плёнками и объективами, лежали чехлы с камерами. Здесь же висел Санин портрет в карандаше, от чего сам Саня ужасно смущался. "Ну зачем он там висит?" - ворчал он, встречаясь взглядом с собой нарисованным. - Повесил бы лучше нас вдвоём". "Потому что это ты. Потому что я тебя люблю ", - серьёзно отвечал Данька. Ну а после они обычно целовались, и разговор сходил на нет. Остальные любимые картины и фотографии они развесили и расставили, где придётся. В их квартире сменялись разные эпохи (как времена года на дворе), в основном продуктовые. Например, была макаронная, когда повсюду валялись макароны: спагетти, равиоли, бантики, вермишель, завитушки; и гречнево-рисовая (тогда макароны сменили мешочки с крупами); и даже мучная. Из всего этого Данька создавал картины или абстрактные композиции, красил, засыпал блёстками и бусинами, цеплял на иголки, приклеивал к шнуркам и перьям, украшал бантами и лентами. Ну а Саня научился делать багеты и мог заключить Данькины творения в любую раму по его желанию. Черепаший аквариум теперь стоял на тумбе с колесиками, которую они возили за собой по всей квартире, чтобы Гектору не было одиноко, хотя тот отличался завидной независимостью. Так они и жили. Не всегда всё шло гладко, бывало и грустно, и горько, и обидно, и больно, и пусто. Бывало, что они ругались, и отворачивались, и не разговаривали (но совсем недолго), и кидались подушками, и хлопали дверями, и били посуду. Но позже осколки непременно собирались, а на подушки они падали, душа друг друга в объятьях, бормоча извинения и сокрушаясь, как же по-идиотски себя вели. И вот в один из вечеров, который не выделялся ровным счётом ничем, так как была среда и середина рабочей недели, а на улице накрапывал дождь, и Барсик проник в кладовку и погрыз коробку из-под кроссовок, так что весь пол покрывали бело-коричневые лепестки картона, Данька приехал домой. Бело-коричневое сочетание ему очень понравилось. Он собрал крупные куски в целлофановый пакет и спрятал, намереваясь куда-нибудь попозже приспособить. Наведя порядок и прогулявшись наскоро с псом во дворе, он отправился в душ. Обмотавшись полотенцем, Данька долго стоял перед зеркалом и вертел шеей в разные стороны. Получилось хорошо - так, как он и задумывал, но почему-то на душе было беспокойно. Он накрыл татуировку ладонью, подержал, представляя, будто её и в помине нет, убрал руку. Покопавшись на полке с домашней одеждой, он нашел зелёную пижаму в турецких огурцах, она показалась ему наиболее подходящей к обновке. Натянув брюки из лёгкой ткани, Данька вдруг рассердился и передумал. Нет уж. Татуировка - отныне часть его, как кожа, и нечего наряжаться под неё по-особенному и подстраиваться. Отложив рубашку, он юркнул в Санину футболку. Мягкая растянутая ткань уютно обняла тело и немного усмирила сомнения. Данька мельком взглянул на часы и пошёл готовить ужин. Брюссельская капуста в сковороде напоминала маленькие коконы. Данька тотчас придумал, что из них вылупятся инопланетяне - гусенички с рожками, ножками и двумя хвостиками. Но инопланетян есть не хотелось, и он выдумал заново: что капустные клубки распустятся розовыми цветами и поменяют вкус капусты на вкус вишнёвого варенья. Такая фантазия пришлась ему по душе. Гектор завозился в аквариуме, звук его новых камней был похож на шорох стёклышек в калейдоскопе. В кухню тумба умещалась с грехом пополам, и Данька оставлял её в дверном проёме. - Проголодался, бедняга, - он отломил кусочек куриной грудки и покрошил в воду. Гектор вытягивал шею, широко раскрывал рот и жадно уплетал мясо. Саня говорил, что во время еды он становится особенно похожим на динозавра. Он опять проверил время: Саня задерживался. Данька расставил тарелки, разложил приборы, вскипятил чай, опёрся о край столешницы. Почему Сани до сих пор нет? Стараясь не зацикливаться, Данька ещё раз тщательно перемешал капусту, накрыл сковородку крышкой, потрогал шею. Немного покалывало, но совсем не так, как когда-то ожог. Где же Саня? Данька разблокировал телефон, Саня был в сети час назад. Он пролистал их последнюю переписку: ничего необычного - подколы, мемы, шутки. Где Саня? - Где, где?! Едет он, - раздражённо ответил сам себе Данька. Прикорнувший под столом Барсик удивлённо поднял голову и навострил уши. Пытаясь отвлечься, Данька открыл рабочий чат. Нельзя впускать тревожные мысли. Маленькое зёрнышко способно пустить корни, разрастись в колючий куст паники и привести к беде. Такое уже происходило. Сейчас-то Данька понимает, что тогда просто сильно устал. Всё навалились одновременно: новый проект на работе, сессия, а вдобавок два его акварельных пейзажа впервые взяли на важную выставку, и Данька жутко нервничал. Фотографируя происшествия и трагические инциденты на улицах Большого города, он выработал для себя определённую стратегию во избежание стресса: представлял, что смотрит кадры документальной хроники, того, что случилось давно и чего никак не исправить. Но в тот раз его приём почему-то не сработал. У обочины оживлённого отрезка автомагистрали лежал человек, рядом валялся мотоцикл с разбитой фарой. Красный с чёрным - Данька запомнил. Рядом мигала аварийками помятая машина. Погибший был в шлеме, но телосложением чем-то неуловимо напоминал Саню. Данька механически наводил объектив и нажимал на кнопку. Это не мог быть Саня. Саня не ездил на мотоцикле. Он работал в другом районе, и они разговаривали по телефону два часа тому назад. Это никак не мог быть Саня. Никак. Но богатое Данькино воображение создавало невероятные предположения, как и почему Саня оказался именно здесь и сел за руль мотоцикла. Он отправил фотографии на обработку и позвонил Сане, тот не ответил. Данька не вернулся в редакцию, он приехал домой и лёг в постель. Он лежал долго, пока не стемнело, и не мог ни встать, ни вывести Барсика, ни приготовить или заказать ужин, ни даже вымыть руки или переодеться, ни ответить на трезвонящий телефон. А потом появился Саня. Он что-то говорил и говорил и спрашивал и спрашивал, но у Даньки не получалось ответить, потому что если бы он ответил, всё рисковало сделаться правдой. "Я думал, что это ты", - наконец выдавил он. "Что - я?" - не понял Саня. Он присел на край кровати, заглянул Даньке в лицо. "Разбился..." И тут из Даньки водопадом полились слова вперемешку со слезами, и он рассказывал и рассказывал, а Саня прижимал его к себе, и не прогнал Барсика, когда тот запрыгнул на кровать. Данька осознавал, что несёт какую-то чепуху и опять превращается в нытика, с которым приходится нянчиться похуже, чем с младенцем, но не замолчал, пока всё-всё не выложил. "Прости меня, пожалуйста, Сань. Я не знаю, что на меня нашло", - скажет Данька проснувшись следующим утром. А Саня по обыкновению отшутится и предложит между делом: а не поехать ли в Зеленокаменск? Ой, скажет Данька, так тебе же на работу. А, ерунда, ответит Саня, я отменил, в понедельник всё решу. Они погрузятся в свою новую машину (на которую пришлось взять первый в их жизни кредит) вместе с Барсиком и Гектором в маленьком переносном аквариуме и двинутся знакомым маршрутом. Но накануне вечером, выслушав Даньку, Саня первым делом снял с него кроссовки - странно ведь лежать на кровати в кроссовках. "Хочешь есть? - спросил Саня, Данька отрицательно покачал головой. - Спать? - Данька снова мотнул головой. - В душ!" - уверенно заявил Саня и, дождавшись кивка, повёл Даньку в ванную. И только когда они стояли крепко обнявшись под горячей водой, Даньке постепенно полегчало. Но позже его накрыли другие страхи: вдруг Саня возненавидит его работу, решит, что Данька не справляется и начнёт уговаривать его поискать что-нибудь поспокойнее, а Данька не согласится, они поспорят и в результате поссорятся... "Ну нет, ты ещё не выиграл премию Хассельблад или Пулитцеровскую премию", - возразил Саня, когда они улеглись в кровать и снова разрешили Барсику в виде исключения пристроиться в ногах. Саня вычитал про эти премии, хотя Данька про первую знать не знал, а про вторую, конечно, слышал, но понятия не имел, что она вручается в области фотографии. Ясное дело, Саня говорил не всерьёз, но у Даньки всегда было ощущение, что получи он любую самую престижную награду, Саня воспринял бы это как должное. Такая вера очень вдохновляла, но и пугала: вдруг Данька разочарует, не сможет, подведёт. Замок щёлкнул, входная дверь отворилась. Данька снова коснулся татуировки. - Привет, крокодил! А ну отойди, дай раздеться, - увещевал Саня в коридоре Барсика. - Привет! - он скользнул губами по Данькиной переносице. - Ты долго, - тот улыбнулся, с облегчениям наблюдая, как Саня вешает куртку, отставляет ботинки, треплет по загривку мельтешащего под ногами пса. - Да, пробки... готово? - он мимоходом оглядел Данькину шею. - Да, - тот кивнул и поспешно перевел тему: - Мой руки, идём ужинать. Пока Саня умывался, Данька раскладывал еду, в глубине души ликуя, что не довёл себя до ручки, не оборвал телефон и не слетел с катушек из-за безумных выдумок. Он отлично понимал людей, добровольно обрекающих себя на одиночество. Любовь подразумевает под собой вечный страх: потерять. Не лучше ли никогда не любить? Не лучше ли плыть по течению, с равнодушным безразличием взирая на трепыхания и агонию остальных? Данька знал, что не лучше. Да и в нём было столько любви, столько нежности и ласки и предназначались они одному лишь Сане. Но как же порой делалось невыносимо от того, что всё-всё может исчезнуть в одно мгновение. Однажды Даньке приснился кошмар. Он проснулся в липком поту в своей комнате на Пхукете. Он сел и огляделся. Вокруг всё было как прежде, но бесследно пропали альбомы, кисти и карандаши и Санино фото со стола тоже исчезло. Мороз пробрал до костей от внезапного озарения: он никуда не улетал, он так и живёт с родителями вдали от Большого города, никто его не ждёт и не ждал, Сани никогда не существовало. Разве могло такому, как Данька, настолько повезти?! Это было бы чудом, не иначе! Он сочинил красивую историю, от нечего делать разглядывая людей на остановке, и сам в неё поверил. Возможно, он увидел парня, который показался ему симпатичным, присвоил ему имя, наделил привлекательными чертами характера. Никакого Сани нет, в реальности незнакомца зовут Денисом, или Артуром, или как угодно. Рисовать у Даньки тоже никогда не получалось, поэтому он остепенился, смирился с обстоятельствами, послушно помогает родителям, возможно, в угоду отцу, он и девушку заведёт... Данька застонал, заметался во сне и широко распахнул глаза. "Упаду, двинься", - сонно пробубнил Саня. Он поелозил по матрасу и, не давая Даньке отползти слишком далеко, утрамбовал его к себе под мышку. Данька уткнулся носом в тёплое родное плечо, оплел ногой и рукой, чуть не задохнувшись от охватившей его эйфории. Это всего лишь сон. Это был глупый сон. Просто сон... - Ну показывай! - Саня обхватил его голову, наклонил в сторону, внимательно и немного придирчиво рассмотрел рисунок. - Круто вышло! - искренне похвалил он. - И мне нравится! - согласился Данька. - А это что?.. - он пораженно ахнул и прикрыл рот ладонью. На внутренней стороне предплечья, от Саниного запястья до локтя тянулась свежая татуировка. - Что это? - оторопело повторил Данька. Они так не договаривались. Они так точно не договаривались! Задумав приукрасить шрам на шее, Данька развёл невероятную канитель. "Я не хочу его прятать, наоборот!" - твердил он Сане. "Ты здорово придумал!" - поддержал тот. С эскизом возникла заминка. Данька перерисовал его, наверное, тысячу раз, и всё казалось не то и не так. Он хотел обратиться к профессионалу, нашел кого-то в интернете, но Саня отговорил, зная, насколько интимной и тонкой для Даньки является вся история с татуировкой. В конце концов они отыскали толкового мастера, учли его советы и только через три месяца обсуждений изображение было готово. Но Данька всё равно сомневался до последнего. "Ну и не делай тогда", - пожал плечами Саня. Данька не знал, как объяснить, что повернуть вспять ничего нельзя, и перемена эта необходима ему уже как воздух. Он испытывал болезненную привязанность к своим шрамам, но хотел чувствовать себя полноправным хозяином своего тела, решать, что с ним делать и каким ему быть. В замысловатом переплетении дубовых листков и языков пламени он зашифровал свои и Санины инициалы, так, чтобы они оказались нечитаемы ни для кого, кроме них. Татуировка на Саниной руке очень напоминала его собственную: те же листки, тот же огонь, но надпись выступала сверху с беспощадной прямотой и чёткостью. - Это сюрприз, - бодрясь, провозгласил Саня, от которого, конечно, не укрылось, Данькино смятение. - Я потому и задержался, - виновато прибавил он. - Тебе... Ты злишься? - спросил он, силясь разгадать Данькино настроение. - Я... - Данька сглотнул, взял Саню за локоть, поднёс к глазам. - Нет... Но это так... в лоб... - он заложил руки за спину и взволнованно заходил взад-вперёд по кухне. Ходить было особенно негде, поэтому вышло какое-то нелепое топтание. Санина татуировка на видном месте, но он не каждый день ходит с коротким рукавом, и вообще не все обращают внимания на надписи... Ох, нет, нет, нет... У Сани на руке набиты не какие-то мелкие неразборчивые закорючки, его татуировка, если бы умела говорить, орала бы во весь голос. - Давай поедим, а? - предложил Саня, с возрастающим волнением следя за Данькой. Возможно, он должен был посоветоваться? Возможно, казавшаяся ему превосходной идея, не так уж хороша? Возможно, нужно было придумать что-то другое?.. Он подозревал, что Данька всполошился отнюдь не из-за рисунка или того, что Саня поставил его перед фактом, проблема заключалась в надписи. - Это же на всю жизнь... - потрясённо бормотал Данька. - Насовсем... - Дань, - мягко окликнул Саня. - Я и хотел вот так - насовсем... Но Данька его не слушал, он все топотал и бормотал, обращаясь к себе или к Сане или ко всему миру... На предплечье Саня словно задокументировал свою любовь к Даньке, не желая скрывать её, а, напротив, выставляя напоказ. Что же так взбудоражило Даньку? Обязательства? Ответственность? Нет... Давал о себе знать его неизжитый страх перед будущим. Казалось, все кругом знают своё будущее. Его коллеги, друзья, мать и брат планируют, загадывают, пишут заметки в ежедневнике на полгода вперёд. Даже Саня знает, что они будут вместе. Временами будущее представлялось Даньке вполне радужным: с Саней, в окружении близких людей и любимых питомцев. Но случалось, что в груди разрастался чёрный кратер, ведь всё-всё рано или поздно заканчивается, и заканчивается, как правило, печально. А Саня ничем не обязан Даньке, и, если что, ну мало ли... Он всегда может уйти, но эта надпись... она будто намертво их склеила и слепила... - Татуировку можно свести! - внезапно дошло до Даньки. - Или переделать! - он шагнул к Сане, воодушевленный своим открытием. - Лазером! Барсик высунулся из-под стола, надеясь, что хозяева примутся за еду, а ему перепадёт кусочек-другой, но, увидев, что угощения пока не предвещается, улёгся снова. - Говорят, это больно, но... - лицо Даньки омрачилось. - Но... - Дань, - Саня обвёл его вокруг стола и боком усадил к себе на колени. - Я не хочу ничего сводить и не хочу ничего переделывать. Для меня всё и так насовсем, на всю жизнь. Уже давно. Татуировка ничего не меняет, - он погладил Даньку по щеке, заглянул в глаза. Губы задрожали, Данька с досадой почувствовал, как щёки его намокли. Опять - двадцать пять, он неисправим! - Для меня тоже, - он прижался к Сане, погладил ёжик пепельных волос на затылке, шумно вздохнул в висок. - Мне приятно, Сань, ты не думай, просто... - Угу, - Саня покачивал Даньку, словно убаюкивая. - Знаю. *** После ужина они включили сериал про вампиров, но совсем его не смотрели, а всё больше разговаривали и прикладывали Санину руку к Данькиной шее, и сравнивали, и смеялись, что у них теперь вроде как парные татуировки, связавшие их ещё больше. - А как, интересно, другие Сани и Даньки? - спросил Данька. У них была любимая игра, они представляли Саню и Даньку на Луне, и в Средневековье, и на пиратском корабле, и ещё много-много где. Они повоображали, какие из Саней и Данек могли решиться на татуировки и где бы они их набили, и так хохотали, что долго не могли угомониться. Когда Саня уснул, Барсик засопел, а Гектор прикорнул под мостиком в аквариуме, Данька долго ворочался и смотрел то на усыпанное звёздами небо, то на Саню, то на небо, то на Саню, то на небо, то на Саню... А потом ему надоело смотреть на небо, да и смысла в том не было, потому что на Санином лице, освещённом звёздным светом, отражалось Данькино небо и... будущее.