Немножко ближе к звёздам

Река золотится. Голубинки неба проглядывают сквозь узорчатый покров облаков. Деревья волнуются, мокрый снег ссыпается с веток с тихим шуршаньем, а местами шлепается крупными комками. Белое с серым, белое с золотом, белое с синевой. В густом воздухе витает аромат тюльпанов. Красных, жёлтых, розовых, белых. Нераскрывшихся, покачивающих нежными головками тугих бутонов. Саня не художник и никогда им не станет. Но если бы вдруг... Он бы нарисовал всë сейчас, всë здесь, вокруг. И потом рисовал и рисовал по памяти много-много дней. И ночей. Возможно, до конца жизни. Как Данька стоит на берегу зажмурившись. Как невесомые волосы треплет ветер. Как дëргаются обведённые бледной синевой веки. Как подрагивает покрасневший кончик носа. Как вздымается его грудь под чуднóй стëганой телогрейкой в цветных неровных заплатках. Как он глубоко и жадно вдыхает, вбирает в себя. Чтобы потом выплеснуть. Куда? Поживём - увидим. Под подбородком у Даньки чёрная полоса. Как продолжение татуировки. След угольного карандаша. Подушечки пальцев у Даньки тоже окрашены тёмным. Как будто его в чём-то подозревали и заставили сдавать отпечатки. Будь со мной. Сане неспокойно. Его командировки учащаются. Последняя длилась почти три недели. Долго. Для него всегда дольше, чем для Даньки. Тот времени не замечает, ориентируется только на работу и отметки в настенном календаре. Но и там график сбитый, кривой, неровный. Как-то Саня позвонил вечером, а Данька искренне удивился. Я забыл, совсем забыл, расстроенно повторял он. Саня так и не понял, чему Данька больше огорчается - своей рассеянности или его отсутствию. Из аэропорта Саня примчался со скоростью света: соскучился до смерти, а Данька трубку не брал, хотя выходной. Дома Саню радостно встретил Барсик. Он почесал пса за ухом и быстро прошёл в комнату. Данька спал на незаправленной кровати в одной футболке, по полу были разбросаны смятые истерзанные листы и карандаши - много, все чёрные и серые. Саня развернул один листок, передумал, свернул. Сначала Данька. Ноги у того оказались как черепашьи лапы - студеные, ледяные. И сам Данька как кусок льда. Не уходи. Снись дальше, сказал он, когда Саня прямо в одежде улегся и обнял сзади. Саня проснулся, а небо уже стало чернильным, пахло жареной картошкой, пол был чистым. Пустым. - Я помнил, - заявил Данька. - Но проспал. Он принялся отколупывать кругляшки картошки от сковородки. От Данькиных волос тоже пахло жареной картошкой. И от шеи. И даже от губ. Что ты рисуешь, спросил Саня за ужином. Есть одна... одно... один... Ничего особенного. И определённого. Данька набил полный рот картошки, чтоб только не отвечать. Рисовал он не первую ночь. Не вторую и не третью. Возможно, он только и ждал Саниного отъезда. Возможно, замысел появился давно. Или недавно и резко вселился в голову, как инопланетный червь-паразит. Саня уже усвоил, что у всего есть оборотная сторона, и последствия Данькиного вдохновения порой разрушительны. Предотвращать их Саня не научился. Умеет только приглушить и облегчить. Надо брать Даньку, запихивать в машину, везти в Зеленокаменск. Средство рабочее, а другого у Сани пока нет. Данька долго препирается с Максом по телефону. Вообще-то это обычная манера общения близнецов, но со стороны может показаться, что ссоры не миновать. Заедь к Гектору, бубнит Данька. И что что не ребёнок! Мне как ребёнок. Мой и Санин. Зелёный сын. Вот будет у тебя сын, попросишь с ним посидеть, угрожает. С собой не повезём, он сбегает. А большой аквариум не потащишь. Новый переносной купим, будем возить. В разговор вклинивается Саша, и всë улаживается быстрее, чем за минуту. Зелёного сына проведают. Проверят и накормят. Мохнатого - берут с собой. Я поведу, говорит Данька. Нет, я, возражает Саня. - Ты устал с дороги. - Ты тоже. - Я не с дороги. - Всё равно. - Так что? - Ты же целыми днями за рулём туда-сюда. Не надоело? - То по пробкам и по делам. А тут по свободной трассе. Кайф! - Ммм... - Не доверяешь, так и скажи! - Ладно. Саня передаёт ключи. Он доверяет. Но волнуется. И не зря. На полпути Данька начинает клевать носом, а на обгоне задевает другую машину. Включаются аварийки. Саня говорит: сиди и идёт разбираться. Прости, беззвучно отвечает Данька. Прости, прости, прости. Саня не отвечает, Данька сидит. Ерунда, даже не царапина, притëртость, сообщает Саня, вернувшись. Не будем оформлять, перевёл пять тыщ. Данька сидит. На пассажирском сиденье и пристëгнутый. Из-под тёмных очков катятся слёзы, они повисают на подбородке прозрачными капельками. Прости. Я с тобой. Будь ты со мной. Саня достаёт носовой платок, расправляет. Задирает очки на лоб и вытирает Данькино осунувшееся усталое лицо. Тот послушно подставляет щёки, отбирает платок и громко сморкается. Я не умею вовремя останавливаться. Разгоняюсь и не могу затормозить, виновато шепчет он. Прости. Саня трогается. Он не хочет, чтобы Данька думал о том, что создаёт лишние проблемы, что машину придется отогнать - отшлифовать или отшлифовать и покрасить. Что Саня останется без машины минимум на сутки. Едут в напряжении, в мыслях, каждый в своих. Барсик безмятежно посапывает на заднем сиденье. На даче Данька снова рисует. Не может остановиться. Поскрипывает карандашом, недовольно отбрасывает и выводит пальцами. Барсик скачет по сугробам, забирается на самый высокий. Царь горы. Собачий царь. Данька и его рисует. В короне, мантии, сапогах со шпорами. Усаживается на холодном крыльце. Саня выносит шезлонг, пыльный, летний, будто даже тёплый. Обмахивает тряпкой. Пересаживает Даньку, тот рисует, не отрываясь. Некоторые листы комкает, некоторые рвёт, некоторые сует под шезлонг. Саня гребëт снег, отбивает лёд, разбирается в сарае, играет с Барсиком. Данька рисует. О карандашах он напрочь забывает. Два пальца после операции у него бесчувственные. Как хлебные палочки. Ими и орудует. Сражается. Ваяет. Ладони у него чёрные, под носом черно, на лбу тоже. Вечером Саня кое-как отлепляет Даньку от бумаги, заводит в дом, кормит ужином. Тщательно отмывает. Но не до конца. Данька оставляет следы на Саниных спине, плечах, рёбрах, шее. Будь со мной. Данька с ним. Будь. Я здесь. Не отпускай. Нет. Нет? Данька с ним. Данька с ним. Вечер, ночь. Но под утро он опять встаёт и начинает рисовать. Чертить, писать, малевать. Нужны цветы, говорит он за завтраком. Очень нужны. Барсик делает зайчика и получает в награду кусок бекона. Ну хитрец! Сядешь за руль, предлагает Саня. Данька задумывается. Ехать недалеко - до ближайшей палатки по пустой дороге. Садится. Очки не надевает, опускает козырёк. Пристегнись, приказывает Сане. Тот усмехается, пристегивается. - У мамы кто-то есть, - сообщает Данька. - Давно? - спрашивает Саня. - Не уверен. Но, кажется... Кажется, там серьёзно. - Хм. - Она разговаривала с Максом про брачные договоры. - О... - Придумают же! - ... - Я бы не стал заключать с тобой договор. - Почему? - Почему-почему! Хахаха - Ну правда. - А ты бы стал? - Нет. Не знаю... Но нет, наверно. - Но вообще это неважно. Мы можем заключить договор. Но не брак. Хаха. - Можем. Если не здесь. - Но его не признают. - Можно переехать. - Куда? - Куда угодно. - Ты хочешь переехать? - Нет. - И я - нет. Переезжал уже, хватит. - Разберëмся. - С чем? - Со всем. Со всем, чем надо. - Знаешь, твоя уверенность... она иногда пугает. - ... - Доканаю тебя сейчас. - Попробуй. - Вот увидишь. - Ну давай, - Саня улыбается. - Как? - Цветами, - отвечает Данька. Скупают половину цветочной палатки. Не достоят до праздника, ахает сердобольная продавщица. У нас уже праздник, смеётся Данька. Он забивает охапками тюльпанов всю машину. Так и никак иначе полагается встречать весну. Живыми цветами. Тюльпанами. Данька выпускает Барсика во двор, расставляет цветы. Ваза на даче одна. В ход идут чашки, ковшики, кастрюльки, кувшин, молочник, графин. Цветы везде. И повсюду. Вот-вот и Данька снова сядет рисовать. Цветы. Или не цветы. Дома или на улице. Он подходит к Сане. Снимает свитер, потом свой. Стягивает футболку, потом с себя. Данька по очереди отбрасывает по предмету одежды: на стул, стол, в угол... Он не умеет останавливаться. Но попробует. Солнце яркими лучами вонзается в глаза. Барсик на улице лает. Наверное, опять на птиц. Или белок. Их много развелось. Позже они долго лежат. Дрейфуют в озере света. Кожа Даньки светится, ожоги петляют по спине бледным орнаментом. Когда-нибудь я их забью, говорит Данька. Когда-нибудь, Саня не спорит. - Давай пойдем куда-то, - предлагает Данька. - Давай, - Саня косится на папку с чистыми листами и коробку карандашей. - А когда вернëмся - повторим. И уснëм. Саня кивает. - А если не уснем, опять повторим Саня кивает. - И опять. Если что. Саня ухмыляется. И кивает. - Боюсь... Хочу и не хочу. Нужна пауза, - Данька прижимается носом к Саниной шее, закидывает на него ногу. Ближе некуда. Почти. - Понимаешь? - Хочешь я всё уберу. Отнесу в машину. Или на чердак? - предлагает Саня. - Есть ещё салфетки. И туалетная бумага, - фыркает Данька. - Я как нарк. - Нет, - Саня целует в переносицу. Нащупывает губами татуировку. Нет. На улице ещё ярче. Стеклянная корка наста бликует. Слепит. Саня поправляет очки, они не спасают. Барсик таскает в зубах здоровенную мутную сосульку, грызёт, хрупает, выплевывает. Снова подхватывает. Сосулька-леденец. Данька оборачивается. Мерцает и плавится зелёное золото. Плавится и Саня в его глазах. Сердце щемит. Я с тобой. Будь со мной. Я буду. И ты будь. И верь. Верь в себя. И в нас. - Совсем не точно. Но, может быть. Ты. Прав, - говорит Данька. - Разберёмся. Он перешагивает через Барсика. Подходит к краю берега, трогает ногой в высоком дутом ботинке и аккуратно ступает на лёд. Ветер ворошит помпон на макушке. Данька стоит на застывшей воде. Золотой Данька на золотой реке. Санин Данька. Саня с Данькой. Данька с ним. Сейчас.